Правда лжеца

За 8 - 4 года до свадьбы

Университетские годы кардинально не изменили жизнь Сакусы Киёми и не были ему особо интересны. Когда-то все говорили, что этот этап жизни поменяет его. Не так уж и много переменилось. Он впервые жил один. Так что, технически, у него стало гораздо больше свободы делать всё, что ему угодно. Он не устраивал вечеринок, не заводил слишком много друзей, хотя у него было несколько знакомых, и проводил всё свое время либо за учёбой, либо за тренировками. Всё, что ему нужно было — это получить грёбаную корочку, и тогда он мог бы стать профессиональным спортсменом, как всегда и хотел. Первый год прошёл без происшествий. Он был занят, очень занят — наверное, поэтому его родители не докучали с тем, что он ни с кем не встречается и не заводит друзей. Хотя... Прошло несколько месяцев с начала первого семестра второго курса, когда он вошёл в библиотеку и увидел знакомое лицо. — О, — говорят они одновременно, указывая друг на друга. — Ас Итачиямы! — Менеджер Карасуно… Взгляд Сакусы скользит по рюкзаку девушки, очень яркий радужный значок привлекает его внимание. Он пристально смотрит на неё. Она наклоняет голову. — Не хочешь присесть со мной? — спрашивает Сакуса, указывая на свободный столик, прежде чем он успевает струсить. — Конечно! — Она улыбается. — Ты… Сакуса-сан, верно? Я — Ячи! Ячи Хитока! Сакуса никогда не думал, что он скажет это, но в одном его мама была права. Когда он поступил в университет, то познакомился с замечательными девушками. Ну, одной девушкой. Только одной. Сакуса неловко улыбается ей в ответ, когда они выдвигают стулья. — Как поживают ребята из Карасуно? После этого она начала долго болтать, далеко отходя от темы разговора. «Странно», — думает Сакуса, слушая её. Ощущение, что это начало чего-то действительно важного. Прошло уже полгода с тех пор, как Сакуса набрался смелости спросить Ячи об её ориентации. Она говорит ему, что она лесбиянка, будто просто рассказывает, что ела на обед. Она не спрашивает его в ответ, как и Ацуму много лет назад, и Сакуса задаётся вопросом, не написан ли страх на его лице. Она не спрашивает, но он всё равно говорит. — Я гей. Ячи улыбается и сжимает его руку. Они остаются в таком положении на несколько секунд, прежде чем она выдыхает, поворачивается к нему и спрашивает: — Итак, о новом эпизоде «Моей геройской академии». Что думаешь? Сакуса очень, очень любит её в этот момент. Сакуса Киёми твёрдо уверен, что он бы не пережил университетские годы без существования Комори и Ячи. Через них он заводит нескольких друзей, ходит на разные вечеринки, целуется с пьяными парнями. (Впрочем, он не помнит ни их имен, ни лиц, хоть убей.) Он живёт. Он позволяет себе жить, хотя бы совсем чуть-чуть. В ночь перед выпуском он сидит с ними на диване, Комори только наполовину в сознании, а Ячи рассказывает о том, как её первая любовь, Киёко (менеджер Карасуно до неё, по-видимому), оказалась гетеро. Она заканчивает свою горестную тираду пьяным вздохом и поворачивается, чтобы посмотреть на Сакусу. — А что насчёт тебя, Сакуса-кун? — М-м-м, — мямлит Киёми, склонив голову набок, чтобы посмотреть на неё. Он старается не обращать внимания на то, что его мозг, кажется, превращается в кашу. — Твоя первая любовь! — восклицает Ячи, вскидывая руки вверх. — Ты никогда не рассказывал мне о нём! Комори едва не просыпается от собственного храпа, но тут же снова засыпает. Сакуса фыркает. — Первая любовь… — Он задумчиво смотрит в потолок. — Кажется, у меня такого не было. Ячи изумлённо смотрит на него. — Что? — Я имею в виду, — продолжает Сакуса, облизывая губы, — что я испытывал чувства только к одному человеку. Ячи придвигается к нему ближе, внимательная, как всегда. — Кто это был? Товарищ по команде? Сакуса знает, сколько ран он откроет этим разговором, но всё равно решает рассказать. Потому что в этой комнате нет никого, кроме них троих. Он чувствует себя в безопасности. — Мия Ацуму, — говорит он. — Он не был, он... всё ещё. Он… всегда. Ячи молчит. Комори перестаёт храпеть. Сакуса думает, что он наполовину проснулся и слушает. — Не знаю, можно ли назвать его первой любовью. Чёрт, я даже не знаю, что это такое. Но я думаю, он всегда будет что-то значить для меня, — объясняет Сакуса, проводя пальцами по холодной пивной банке. — Он был у меня первым во всём. — Во всём? — шепчет Ячи. — Во всяком случае, во всём, что имело значение, — уточняет Сакуса. — А потом я всё испортил. Я сильно ранил его. И поранился сам. Это было... не очень круто. Ячи поворачивается лицом к потолку, откинув голову на спинку дивана, повторяя позу Сакусы. — Потому что я знал, что если не оттолкну его, то не смогу остановиться. — В горле Сакусы начинает образовываться ком. — И позволить себе любить его для меня значит, что мои родители перестанут любить меня. Он заставляет себя не поддаваться эмоциям. Не сводит глаз с потолка. Ячи кладёт голову ему на плечо, и Сакуса прижимается щекой к её макушке. — Если они перестанут любить тебя из-за этого, — мягко говорит Ячи, — я не думаю, что они действительно любили тебя когда-то. Сакуса закрывает глаза и делает глубокий вдох. — Я знаю. Это пугает меня ещё больше. Комори меняет позу и наклоняется к Сакусе с другой стороны. Но тот мгновенно отпихивает его, и Комори падает, как вялый овощ, на подлокотник. — Люблю тебя, Сакуса Киёми, — пьяно бормочет он, — и всегда буду, братан. Ячи хихикает. — И я! Сакуса вытирает глаза тыльной стороной ладони. — Отвратительно. Ячи успокаивающе похлопывает его по колену. — Похоже, он очень много для тебя значит, — говорит она, закрывая глаза. — Ты должен ему об этом сказать. Сакуса грустно усмехается. — Я даже не знаю, представится ли мне когда-нибудь такая возможность.

_____

— Итак, — говорит его новый тренер, похлопывая его по плечу и указывая рукой на парней, стоящих перед ним. — Это твоя новая команда. Добро пожаловать в MSBY Чёрные шакалы, Сакуса Киёми! — Эй, эй, эй! — восклицает Бокуто, протягивая руку, чтобы обнять его, но тут же спохватывается и отступает. — Давно тебя не видел, Сакуса-кун! — Сакуса-с-а-а-а-н! Я рад, что ты присоединишься к нам! — кричит Хината, потрясывая кулаками в воздухе. — Я вроде как надеялся, что ты присоединишься к нам после университета! Видишь ли, мы заключили пари- — Бокуто, Хината, пожалуйста, — умоляет Мейан, бросая на Сакусу извиняющийся взгляд и оттягивая их назад за воротники футболок. — Прости их, Сакуса-кун. Я капитан, Мейан. Сакуса кланяется, изо всех сил стараясь не смотреть на блондина, который застыл на месте, уставившись на него. Сакуса не хотел знать, какое у него было выражение лица. — Оливера и Адриа сейчас здесь нет, так что я представлю их тебе позже, но… так вот, это Инунаки, наш либеро. Сакуса кивает, и Инунаки улыбается ему, кивая в ответ. — Приятно познакомиться. — Взаимно. — Сакуса справляется. — И я думаю, ты уже знаешь этих парней, — говорит Мейан, указывая на оставшихся троих. — Они говорили, что играли с тобой в старших классах. Сказали, ты устрашающий. Сакуса улыбается. По-настоящему. — Приму это как комплимент. Они тоже были монстрами. — Так оно и есть. — Мейан кивает. — Я думаю, ты отлично впишешься. — Я тоже так считаю, — говорит тренер, резко хлопая Сакусу по спине. — Сакуса-кун! Ты можешь показать нам свои гибкие запястье опя- — О, как ты складываешь их, пока пальцы не касаются рук- Сакуса наконец позволяет себе взглянуть на человека, стоящего в дальнем конце комнаты. Мия Ацуму выглядит… неприкосновенно. Если и раньше он выглядел хорошо, то сейчас Сакуса даже не знал, с чего начать. Его прежде прямые, горчичного цвета волосы теперь выцвели в лёгкий золотистый оттенок, падая слегка завитыми волнами. И руки и ноги у него... грешные, как всегда. — Оми, — окликает Ацуму точно так же, как пять лет назад. — Давно не виделись. Когда Ацуму улыбается, в его улыбке нет ни гнева, ни боли, как в прошлый раз, когда он слышал это прозвище. Он произносит его имя так, словно их последнего разговора никогда не было. Сакуса рад. Он выглядел лучше. Но часть его, маленькая часть, чувствует лёгкую боль при мысли о том, что, возможно, та ночь шесть лет назад не значила для Ацуму так много, как для него. — Давно не виделись, Мия, — говорит Сакуса, выражение его лица смягчается против его воли. Мия Ацуму стал другим. В его теле не осталось и следа от подростковой угловатости, колючести. Раньше он казался высокомерным и отстранённым, сейчас же от него веяло уверенностью и непринуждённостью. Мия Ацуму изменился за последние пять лет. Им уже двадцать два, и это заметно. Но Сакуса смотрит на него и чувствует то же самое, что и в пятнадцать. Он всё там же. Всё по-прежнему. Нет, чувство сильнее. И он хочет снова поцеловать его. Боже, как он этого хочет. Он хочет сократить расстояние между ними и поцеловать его, прямо сейчас, на глазах у всех. Он ведь не раз так так делал с пьяными парнями на вечеринках. Но он знает, что не может. Он знает, что это совсем другое. Ацуму улыбается, протягивая руку, чтобы похлопать его по плечу. — Наверное, я скучал по тебе, Оми-Оми. Добро пожаловать в команду. Когда Ацуму сжимает его плечо, Сакуса смотрит ему в глаза, и тогда он видит это. Намёк на привязанность — то же самое выражение, которое он видел в его глазах, когда они делили одну кровать на двоих шесть лет назад. То же самое выражение, которое он никогда не мог заставить себя забыть. И в этот момент он понимает, что по какой-то причине та ночь тоже что-то значила для Мии. С Ацуму всегда будет по-другому. Если Сакуса поцелует его, он, вероятно, влюбится по уши сию же секунду. Возможно, он уже влюбился. У него не было ни единого шанса.

_____

Сакуса Киёми Я посылаю это сообщение вам обоим одновременно, чтобы сберечь дыхание. Комори, Ячи. Ради всего святого. Спасите меня, мать твою. Боже, если ты настоящий, забери меня. Я твоё дитя. Прошло всего три месяца. Я думал, что быть его товарищем по команде было бы терпимо. Но если бы мы были просто товарищами по команде. Нет. О нет, нам приходится быть соседями. Снова. Чёрт. Снова. Знаете, что случилось в прошлый раз, когда мы делили вместе комнату? Мы переспали. Ну, мы дрочили друг другу, но разница не велика. И это было результатом того, что мы были соседями по комнате в течение жалких четырех ночей и пяти дней. Мне потребовалось всего четыре ночи и один взгляд на него в полотенце, чтобы расколоться. Теперь я вижу его в полотенце почти ежедневно, и мы проводим вместе почти всё время. Прошлой ночью мы смотрели «Атаку титанов», и он заснул у меня на плече. Он обслюнявил мне всю футболку, а мне даже не показалось это отвратительным. Подумайте об этом. На прошлой неделе он заставил меня посушить ему волосы, и они были такими охуенно мягкими. Как он сохраняет их такими, если постоянно красит? Теперь мне любопытно, какое средство для волос он использует. Мне кажется, я скоро умру. И я знаю, что вы, наверное, скажете: «Просто переспи с ним, просто поцелуй его и покончи с этим, всё будет хорошо, ведь ты больше не живешь с родителями». И, возможно, вы правы. Не то чтобы я не делал этого с другими людьми. Но я не могу просто поцеловать его и покончить с этим, потому что если я поцелую его, мне конец. Вот и всё. Я сделаю один шаг и не смогу заставить себя остановиться. Вы меня понимаете? И я знаю, вы скажете, что я не могу жить так всю свою жизнь. Но я не вижу для себя другого выбора. Быть собой и потерять свою грёбаную семью? Я не могу этого сделать. Вы же знаете, что я не могу этого сделать. Они часто бывают придурками, и я иногда ненавижу их, но они всё равно мои родители, и я люблю их. Как вы думаете, удар от того, что я гей, уменьшится, если я скажу им, что тот, в кого я влюблен, тоже известный волейболист? Блядь. Он всё чаще ходит без футболки. Эта раздражающая ухмылка на его лице вернулась. Сейчас всё ещё хуже, чем было тогда, если вы можете в это поверить. Я думаю, он знает, что делает. Я чувствую, что начинаю трещать, и думаю, что он видит это. Неужели он считает, что на этот раз всё будет по-другому? Это зависит от меня, не так ли? Я хочу умереть. К чёрту все это дерьмо.

Комори Мотоя

покойся с миром, Сакуса Киёми

всё будет хорошо. я не собираюсь говорить тебе то, что ты и так уже знаешь.

Ячи Хитока

Будь храбрым, Сакуса Киёми! Это твоя жизнь! Зачем жить так, как ты не хочешь?

Ты ведь и не думал, что когда-нибудь получишь такой шанс!!! Не будь идиотом!!!! Используй его!!!!! И что бы ни случилось, мы будем рядом. Всегда!

_____

Переломным моментом становится разговор в раздевалке. — Какого хрена, Шоё? — восклицает Ацуму, стягивая с себя носки. — С каких это пор ты и Тобио вместе? — Э-э, — начинает он, неловко почёсывая затылок, — это… произошло недавно. Но мы вроде как ходили вокруг да около уже много лет, так что… — Это восхитительно, — говорит Инунаки. — Не могу поверить, что вы, ребята, так быстро взрослеете. Сакуса моргает. Хината гей, да? Вау. Чем больше ты, блядь, узнаёшь. — Позволь мне сказать тебе, Хината! Я понимаю тебя, потому что мы с Кейджи флиртовали целую вечность, целых четыре года, прежде чем он согласился стать моим парнем! Ты можешь в это поверить? Он до последнего не верил, что он мне действительно нравится! Сакуса старается не выглядеть так, будто его глаза вот-вот выскочат из орбит. Чёрт возьми. Он присоединился к самой весёлой волейбольной команде. Ему даже не пришлось пытаться. Может быть, геи примагничиваются друг к другу? — Это так раздражает! Я признался Кагеяме ещё после наших первых национальных, но он не принял меня всерьез! Он такой: «Нет, ты бредишь, у тебя жар», — пугающе точно пародирует Хината, приглаживая волосы к вискам, имитируя прическу Кагеямы. — А я такой: «Да, у меня жар, но я влюблён в тебя! Эти две вещи никак не связаны друг с другом!» Ацуму тоскливо вздыхает, подперев подбородок рукой. — Должно быть, здорово… Оливер застёгивает молнию на сумке, и пока что он единственный, кто выглядит готовым идти. — О, только не это. Не делай так. Не забивай себе голову тем, что ты здесь единственный одинокий. Терпеть не могу, когда ты себя жалеешь. Ацуму надувает губы. — Я себя не жалею! Неужели парень не может быть одинок без того, чтобы о нём не говорили гадости? Шиш! — Эй, Сакуса-сан! — кричит Хината, заставляя Сакусу слегка подпрыгнуть от внезапного включения в разговор. — Я понял, что мы никогда не спрашивали тебя! Ты с кем-нибудь встречаешься? Сакуса чуть не подавился слюной. Чтобы скрыть смущение, он проводит пальцами по волосам, откидывая локоны назад, и краем глаза замечает напряжённый взгляд Ацуму. Он ненавидит это выражение, но ему приятно знать, что он не единственный, кто всё ещё страдает. — Нет, — отвечает он, пожимая плечами. — На самом деле это не мой жизненный приоритет. — Ну вот, Цум-Цум! — весело говорит Бокуто. — Ты такой не единственный в команде! Ацуму просто смотрит на него, сузив глаза, когда Сакуса смотрит на него в ответ. — Полагаю, что да. Это длится несколько секунд, прежде чем Сакуса отворачивается, доставая свой спортивный напиток. — Не может быть, чтобы всё было так ужасно, — говорит Мейан, выходя из душа с полотенцем вокруг талии. — У тебя всё равно самая интересная сексуальная жизнь, не так ли? Сакуса давится своим Гаторадом. Ацуму улыбается, он выглядит очень довольным. Сакусе хочется поцеловать его глупую ухмылку. — Ревнуешь, Оми-кун? — дразнится он. — Я надеру твою грёбаную задницу, Мия. — Моя любимая история та, где парень вылизывал его задницу, и кто-то вошёл в комнату, — делится Хината, заставляя половину команды засмеяться, а другую — стонать от мерзости. Сакуса в буквальном смысле предпочёл быть где угодно, но только не здесь. Ацуму морщится. — Приятно знать, что хотя бы вам смешно, потому что для меня это было ужасно. Сакуса резко встаёт, заставляя остальных замолчать и с любопытством посмотреть на него. Многозначительный взгляд Ацуму приводит его в бешенство. Он понимает, что должен что-то сказать. — Я пойду приму душ, — объявляет Сакуса, прежде чем быстро отвернуться. Когда он оказывается в безопасности в одной из душевых кабин, вода каскадом льётся ему на спину, и только тогда он выдыхает воздух, который неосознанно задерживал. Лизал задницу. Господи боже. Несколько минут спустя, в разгар своего нервного срыва, он слышит, как остальные его товарищи по команде покидают раздевалку. Он слышит, как рядом с ним открывается и закрывается дверь душа, включается вода, а затем голос Ацуму начинает напевать песню, которую он не узнаёт. Сакуса думает о том, что он совершенно голый прямо сейчас в кабинке рядом с ним. А потом он вспоминает, как сегодня утром встретил Ацуму в одних боксерах, во всём своём сонном великолепии, с его: «Доброе утро, Оми. Сделаешь мне кофе?» Его мыльная рука скользит вниз к груди, по животу. Он думает об Ацуму шестилетней давности, обхватившей рукой его член, он думает об Ацуму рядом с ним, он думает о том, каково было бы просто… Он решительно обхватывает рукой свой член, сначала медленно поглаживая, разжимая кулак, прислоняясь лбом к стене и прикусывая нижнюю губу, чтобы не шуметь. Пока Ацуму продолжает напевать, Сакуса ускоряет темп, используя свободную руку, чтобы ухватиться за поручень. Он не осознаёт того, что его дыхание превращается в тихий, едва слышный стон. Он не слышит, как рядом с ним выключается вода. Но он всё равно продолжает, его дыхание учащается, когда его прерывают: — Оми? Какого хрена ты там делаешь? Сакуса замирает, рука болезненно сжимает член. Он понимает, что голос доносится не из соседней кабинки. Он доносится прямо из-за двери. Его застукали, но почему-то это заводит его ещё больше. Он в заднице. Он крепко зажмуривается. — Ничего. Даже для него это звучит как полная чушь. Он видит, как босые ноги под дверью шаркают все ближе. — Конечно, это было похоже на ничего. Сакуса хочет умереть. Из этого ничего не выйдет. — Ты знаешь, что я делал, — решается сказать Сакуса тихим и настойчивым голосом. — Ты можешь теперь уйти, чтобы я мог… — Я могу помочь? Блядь. БЛЯДЬ. Сакуса сглатывает. Он крепко держится за последние остатки достоинства и самообладания, делая глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Ты уверен? Ацуму усмехается. — А ты? Сакуса чуть не плачет, одна рука уже тянется к замку. — Чёрт, Ацуму, — стонет он. — Почему ты всё ещё заставляешь меня проходить через это спустя столько лет? — Открой эту чёртову дверь, Оми, или я её выломаю. Сакуса рывком распахивает дверь и тащит Ацуму за руку, мгновенно впиваясь в его губы. Ацуму громко стонет, обхватив руками шею, а Сакуса тянется за ним, чтобы снова запереть дверь. — Тебе стало трудно меня слушать? — спрашивает он у рта Ацуму. — Заткнись, — шипит он, хватая Сакусу за волосы. — Поцелуй меня. Они подходили друг другу так, словно никогда не расставались. Складывалось ощущение, что они начинают с того места, на котором остановились, обнимая друг друга, словно пытаясь прикоснуться ко всему, что пропустили в прошлый раз; все их движения стали увереннее по сравнению с первым разом. И ещё более отчаянными. — Блядь, — выдыхает Ацуму. — Блядь, Оми, поцелуй меня в шею, всю- — Ванная, ванная, ванная, — услышали они с близкого расстояния напев Бокуто, как будто он импровизированно записывал рекламу. Руки Ацуму замерли, вцепившись в талию Сакусы так сильно, что стало больно. Он должен подстричь свои чёртовы ногти. Сакуса подносит палец к губам, молча приказывая Ацуму заткнуться. Они молчат, слыша звуки от шкафчика и журчание крана. — Сакуса-сан? Ацуму-сан? — кричит Хината. — Вы ещё не закончили? Все готовы! — Э-э… ещё чуть-чуть, Шоё-кун! — кричит Ацуму так небрежно, что это почти впечатляет. — Я тоже, — добавляет Сакуса, надеясь, что его слова прозвучат так же убедительно. — Ладно! Шаги затихают, а затем совсем исчезают. Наконец, они могут выдохнуть, прислонившись к стене. — Ты в порядке? — спрашивает Ацуму, откидывая волосы Сакусы назад. — Я убью их, — ворчит он. Ацуму смеётся над этим, и это заставляет Сакусу посмотреть на него и… О нет. Он поспешно схватил Ацуму за плечи, слегка оттолкнув его и пытаясь собраться с мыслями. Выражение Ацуму меняется почти мгновенно. За полсекунды оно переходит от усмешки к раздражению. Когда Сакуса выключает душ и собирается потянуться к замку, Ацуму хватает его за запястье, а другой рукой прижимает к стене. — Нет. — Что… — бормочет Сакуса, пытаясь вырваться. — Какого хрена? — Нет, ты не убежишь от меня, — давит Ацуму. — Опять. Ты не можешь этого сделать, Оми. Мы живём вместе. Мы работаем вместе. Ты больше не можешь тянуть. Мы уже не подростки. Сакуса прикусывает язык и чувствует вкус крови. Он не собирался бежать. Чёрт, это звучит очень неубедительно даже в его голове. Ацуму долго смотрит на него, изучая выражение его лица, и у Сакусы нет другого выбора, кроме как посмотреть ему прямо в глаза. Ацуму заслужил хотя бы это. — Что? — спрашивает Сакуса, понизив голос до слабого шёпота. Лицо Ацуму смягчается. — Почему ты так боишься этого? — спрашивает он почти с отчаянием. — Ты не можешь рассказать мне сейчас? — Ацуму в этот момент выглядит сурово, и от этого больно. Сакуса поймал себя на том, что ему приходится держаться за руки Ацуму, чтобы не упасть, буквально и метафорически. Он делает глубокий вдох. Вход и выход. Вдох, выдох. Всё будет хорошо. Он прижимается лбом к Ацуму и смотрит, как его веки закрываются. — Иногда, — признаётся он, — я хочу тебя так сильно, что на секунду мне кажется, что я бы умер ради этого… Иногда я готов отказаться даже от них. Я готов отказаться от всего, что у меня есть. Ацуму думает: «Отказаться от них?» Он окунается в прошлое и вспоминает все слухи о его семье, о том, что Сакуса Киёми — богатый парень, который учится в грёбаной католической школе. Ацуму понимает. Они. — Но я не могу, — говорит он, и голос его дрожит. Ацуму тут же понимает, как сильно Сакуса этого хочет. И в то же время понимает, что он никогда не сможет этого иметь. Только не так. Ацуму вздыхает. — Как насчёт этого, Оми? Сакуса смотрит на него, и он выглядит таким уязвимым, что это причиняет боль. — Я не хочу, чтобы ты делал вещи, от которых тебе захочется сбежать, — говорит Ацуму, — и я больше не хочу, чтобы мне причиняли боль. Я знаю, что ты этого не хочешь, но мне всё равно больно. — Я ведь действительно не могу помочь тебе с этим, — продолжает Ацуму, успокаивая дыхание. — Так что... больше ничего, больше ничего… такого. По крайней мере, пока ты не разберёшься со своим дерьмом и не решишь, как хочешь жить. Как насчёт того, чтобы просто жить нормально, быть друзьями, быть соседями, не торопиться и посмотреть, куда это нас приведёт. Так хорошо? Сакуса моргает. — Да… да, конечно, но, — он облизывает губы, — я думаю, что этот разговор был бы более продуктивным, если бы мы не были голыми. Ацуму смотрит вниз. — Тоже верно. — Но, — продолжает Сакуса, — как бы то ни было, я сожалею обо всём. И я благодарен тебе за то, что ты так.… ты знаешь... ты. Лицо Ацуму искажается от боли. — Господи, перестань так со мной разговаривать, ты меня убьёшь. Сакуса поднимает брови. Ацуму делает глубокий вдох. Вдох, выдох. — Ладно. Друзья, Оми-Оми? — спрашивает он, протягивая руку, инициируя... рукопожатие. Сакусе хочется рассмеяться. Они тут, блядь, голые. Он хватает его за руку и крепко пожимает. — Друзья. Конечно. Друзья. Это звучит… хорошо. Хорошо для них обоих. Тогда у Сакусы будет и Ацуму, и его семья. Это прекрасно. Друзья. Они вполне могут быть просто друзьями.

_____

ШАКАЛЫ БЕЗ САКУАЦУ ЧАТ

Хината Шоё [прислал фотографию] Они заснули вот так. Посмотрите, как уютно они выглядят :( Щёчки Сакусы-сана :( прижались к плечу Ацуму-сана :( Бокуто Котаро Я ПЛАЧУ. НА ПРОШЛОЙ НЕДЕЛЕ Я БЫЛ У НИХ В КВАРТИРЕ, И ОМИ КУН ГОТОВИЛ ОБЕД ДЛЯ ЦУМ ЦУМА. НА НЁМ БЫЛ ФАРТУК И ВСЁ ТАКОЕ!!!!! ОН БЫЛ РОЗОВЫМ!!!! Шуго Мейан Ацуму купил ему этот фартук. Тот, что с кошками? Он ещё купил Сакусе кучу цветных заколок. Те, которые он использует на тренировках Сион Инунаки [отправил видео] Это когда мы напились в прошлые выходные, и Ацуму начал прижиматься к Сакусе Бокуто Котаро ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!!!!!! Я СТАВЛЮ ДЕНЬГИ НА… ЕЩЁ 1 МЕСЯЦ! Хината Шоё Ставлю на два!!!! Оливер Барнс Это так незрело и неуместно. Ставлю четыре. Они оба эмоционально отсталые. И сопляки. Адриа Томас ^ удваиваю Шуго Мейан Я отказываюсь участвовать в этом безумии. Но я скажу, что когда Ацуму был пьян, он немного поплакался мне о том, как волосы и родинки на лбу Сакусы разрушают его жизнь. Он выглядел так, словно вот-вот сломается. Ну, может… один месяц. Сион Инунаки Держу пари, что никогда. Что заставляет кого-то из вас думать, что они когда-нибудь будут вместе? Вы вообще их видели? Хината Шоё ЧЁРТ.... ОН ПРАВ

_____

Хината подбрасывает мяч, и он пролетает мимо рук Суны, ударяясь о пол с громким звуком. Раздаётся свисток. Судья делает знак рукой. Шакалы MSBY побеждают EJP Raijin. — Прямо в твою рожу, Сунарин! — Ацуму кричит во всю глотку, вскидывая кулаки в воздух. — Преклонитесь перед превосходным близнецом Мия! Он смотрит на трибуны и видит Осаму, скрестившего руки на груди. Каким-то образом он умудряется выглядеть одновременно раздражённым и гордым. — В следующий раз я тебя достану, — обещает Суна, когда обе команды выстраиваются в линию и пожимают друг другу руки под сеткой. — Тебе предстоит пройти долгий путь, прежде чем ты догонишь меня, Комори, — говорит Сакуса, пожимая руку своему кузену. — О, брось это, — смеётся Комори, улыбка на лице выдаёт его. Позже они сливаются с толпой своих друзей и родственников. Вспышки камер начинают ослеплять. Сакуса оборачивается и видит, как его родители направляются к нему. — Мой прекрасный мальчик! — воркует его мать, держа лицо Сакусы в своих руках. — Ты был потрясающим! Отец похлопывает его по спине и ерошит волосы. — Я горжусь тобой, Киёми. Ты делаешь удивительные вещи. Сакуса улыбается. Несмотря ни на что, ему всё ещё нравилось слышать их похвалу. Комори подкрадывается рядом, обнимая его за плечи, увлекая за собой Ячи. — Хорошая игра! — Вы двое были великолепны! — восклицает Ячи. — Спасибо, Ячи, — говорит Сакуса, приглаживая её волосы, борясь с желанием обнять её, как обычно, чтобы его родители не подумали, что между ними что-то есть. Это был бы неловкий разговор. — Рад, что ты пришла. Родители Комори достают свои телефоны, жестом приглашая всех троих встать вместе, чтобы они могли сделать больше снимков. В зале много улыбок, вспышек фотоаппаратов и похвалы, пока этот момент не прерывает изменившееся выражение лица его отца. Он наклоняется и что-то шепчет матери. Сакуса оборачивается, чтобы посмотреть, на что они смотрят, и обнаруживает, что это семья Мия делает селфи вместе. Осаму и Суна прижались друг к другу, позируя для фото, Осаму целует своего парня в щёку, их родители лучезарно улыбаются. Ацуму делает вид, что ему противно («Неужели вы, ребята, не можете подождать хотя бы минуту?» «Ацуму!»). — Это ли не твой сосед по квартире, Киёми? — спрашивает отец, незаметно указывая на них. Комори поворачивается, видит, что он имеет в виду, и крепче сжимает плечо Сакусы. Тихое утешение. Ячи успокаивающе кладёт руку ему на спину. — Да, — выдыхает Сакуса. — Его близнец… — Его мама колеблется, делая усталое лицо. — Ацуму тоже...? Да, это так. Ваш сын точно такой же. Ты тоже будешь так на меня смотреть, если узнаешь? — Я не знаю, мам, — Сакуса решает соврать, отворачиваясь от семьи Мия и мысленно извиняясь перед ними. — Мы не... говорим об этом. Мы просто- — Сакуса-сан! Хината кричит в нескольких метрах от него, стоя в объятьях Тобио Кагеямы. — У нас будет вечеринка в квартире попозже! Ты придёшь? Он кивает. — Мне пора, — говорит он родителям, быстро обнимая их обоих одной рукой, затем сжимает плечо Комори и гладит Ячи по голове. — Увидимся, ребята. Его мама открывает рот, как будто хочет сказать что-то ещё, глядя на остальных его товарищей по команде. На то, как Осаму и Суна обнимают друг друга, на то, как губы Кагеямы целуют лоб Хинаты, на то, как Бокуто поднимает Акааши на руки и кружит. Сакуса не хочет видеть отвращение на лицах своих родителей, смотрящих на всё, что он всегда хотел получить, но не мог. Вход и выход. Вдох, выдох. Всё будет хорошо. В этот момент Ацуму поворачивается к нему и улыбается. Улыбка не игривая, не дерзкая, а особенная, специально для него. Ух ты, знаете что? Это было не очень здорово. С ним не всё хорошо. Лучше бы у Бокуто и Хинаты был виски дома, иначе он уйдёт.

_____

Один из плюсов жизни в одном доме со своими товарищами по команде заключался в том, что никому из них не приходилось беспокоиться о том, что кто-то слишком сильно напьётся на вечеринке, потому что до квартиры всегда можно было добраться на лифте. Минусы жизни в жилом комплексе со своими товарищами по команде заключались в том, что он жил со своими товарищами по команде. Сейчас они вполне терпимы, чёрт возьми, Сакусе они даже иногда нравятся. И, может, если бы он был достаточно пьян, то не чувствовал бы себя таким раздражённым, слушая, как Бокуто в четвертый раз подряд горланит «What’s new Pussycat». Первые два раза для развлечения, следующие два раза для того, чтобы спеть серенаду двум парням из Некомы, Кенме и Куроо, через видеозвонок. (Благослови их господь. По крайней мере, они сделали вид, что им весело. Хотя бы, этот парень Кенма. Куроо прямо-таки наслаждался жизнью.) Кагеяма и Акааши, казалось, были единственными, кто из всех ещё был в здравом уме, но только потому, что нянчились со своими парнями. Хинату дважды вырвало за последние полтора часа, и Кагеяма, похоже, был всего в одном шаге от того, чтобы забрать его с собой домой. Бокуто — это... Бокуто. Сакуса даже не уверен, действительно ли он пьян или это просто он. Инунаки вырубается на мягком кресле. Мейан ушёл тридцать минут назад, заявив, что становится слишком стар для этого. Оливер и Адриа слишком женаты, так что они определённо выше этого. Сакуса тоже пьян — не так сильно, как ему хотелось бы, но всё равно пьян. По крайней мере, достаточно, чтобы играть с рукой Ацуму, лежащей у него на коленях. — Оми, — бормочет он, глядя на него опущенными глазами, — ты думаешь, новый крем для рук, рекомендованный Тобио, работает? Я не могу понять, становятся ли мои руки мягче или нет. Сакуса проводит пальцами по ладони Ацуму, ощупывая каждый сантиметр кожи его пальцев. Ацуму протягивает руку, и Сакуса делает то же самое, прижимая их ладони друг к другу. — Они все в мозолях. Их ничем не спасти. Глупая улыбка появляется на лице Ацуму, потому что Сакуса аккуратно, словно боится, сцепляет их руки. — Как и твои. Их руки лежат на бедре Сакусы, давно снятые перчатки лежат на столе. Ацуму удовлетворённо вздыхает. Незаметно для них в комнате становится немного тише, всё внимание, по крайней мере наполовину, сосредоточено на них. Бокуто старается незаметно снимать. — Знаешь, для меня это большая честь, — хихикает Ацуму, слегка поворачивая голову, так что его щека касается плеча Сакусы. — Ты ненавидишь, когда тебя трогают все остальные, но тебе будто всё равно, когда это я. Почему? Сакуса хмыкает, его пальцы сильнее сжимают руку. Он смотрит на Ацуму, его щёки слегка покраснели от алкоголя. Он слегка улыбается, но лишь уголками губ. Это выглядит почти грустно. У Ацуму сжимается грудь. Почему? — Я не знаю, Мия. — Сакуса говорит это так, будто ему больно, как будто он хочет, чтобы у него был другой ответ. — Если бы я знал, может быть, я бы понял, как это остановить. Ацуму сглатывает, не в силах отвести взгляд, шум квартиры заглушается звуком его сердцебиения. — Что это значит? Сакуса начинал понимать, что алкоголь может разрушить целые жизни. Он выдыхает и отводит взгляд, прежде чем успеть подумать о том, чтобы сделать что-то глупое. — Давай не будем, — говорит он окончательным тоном, закрывая глаза. — Друзья, верно? Ацуму кусает нижнюю губу. — Но мы держимся за руки... Ты был странным сегодня. — Он делится наблюдениями, наклоняясь вперёд, чтобы как следует прижаться щекой к плечу Сакусы, и с любопытством наблюдает за ним. — Ты был странно задумчив для того, кто только что выиграл игру. Сакуса снова громко выдыхает, его глаза всё ещё закрыты, голова откинута на спинку дивана. Ацуму смотрит на две родинки над бровью. Боже, освещение здесь придавало ему святой вид. — Что-то случилось? — спрашивает Ацуму, стараясь, говорить тихо, чтобы его слышал только Сакуса. Во всяком случае, чтобы остальные не услышали. Бокуто и Хината исполняют свою версию «Livin’ La Vida Loca». Со стороны это выглядит достаточно впечатляюще. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем Сакуса открыл глаза, хотя на самом деле, вероятно, всего лишь секунды. Его взгляд упрямо устремлён в потолок, когда он говорит. — Ацуму? Сердце Ацуму замирает. Единственный раз, когда он называл его по имени, это когда они были… — Да? — Я хочу домой, — объявляет он, и голос у него такой уставший. Ацуму не знает, как это объяснить, не понимает, откуда именно это исходит. Но это пугает его. — Ты можешь идти, — заверяет его Ацуму, сжимая руку. — С ними всё будет в порядке. Я придумаю для тебя какое-нибудь оправдание. Сакуса поворачивает голову, наконец-то встретившись с ним взглядом. — Я имел в виду с тобой. Ацуму чувствует, как в животе у него происходит крошечный взрыв. Ну, вот и исчезла половина его здравого смысла. Теперь он должен очень крепко держаться за оставшуюся половину. — Оми, — начинает он почти укоризненно — мы немного выпили, если хочешь… сделать что-нибудь, я не думаю, что мы должны принимать такое решение, пока мы- — Я, блядь, не это имел в виду, — раздражённо стонет Сакуса. — Просто... мы можем, пожалуйста, просто пойти домой? Требуется минута, чтобы до него дошёл скрытый смысл этих слов, но когда это происходит, Ацуму смягчается. Это была не просто очередная минутная ошибка в суждениях, вызванная возбуждением и одиночеством. Сакуса просто просил его составить ему компанию. — Хорошо, Оми-Оми, — шепчет Ацуму, прижимаясь едва заметным поцелуем к его плечу, чувствуя потребность утешить его по какой-то причине. — Ладно. Они оказываются в своей гостиной, растянувшись на диване, держа бутылки пива. Ацуму положил ноги на колени Сакусы, а тот сосредоточенно потягивает пиво. Свободная рука Сакусы покоится на ногах Ацуму, проводя вверх и вниз. Странно интимно. Ацуму находит подозрительным, что никто из их товарищей по команде даже не попытался заставить их остаться, когда он сказал им, что они уходят. Они практически выталкивали их за дверь. Ему придётся допросить их завтра. Но пока... Они были здесь, сидели в этой самой позе, пили пиво в полной тишине уже по меньшей мере двадцать минут. Это не неловкое молчание. После того, как они были соседями в течение нескольких месяцев, их молчание находится в той точке, где им всегда комфортно, так что это не проблема. Дело в том, что Ацуму не знает, что он должен делать. Он должен был утешить Сакусу? Дать ему совет? Произнести мудрые слова? — Всё это очень мило, — начинает Ацуму, шевеля пальцами ног, — но я умираю от любопытства, Оми. Поэтому, прежде чем я засну, когда ты будешь вот так прикасаться к моим ногам, я должен спросить… ты в порядке? Ацуму замечает, что Сакуса выглядит как следует пьяным: он едва может открыть глаза. И всё же он всё ещё выглядел великолепно. — Не совсем. Ацуму шокирован такой честностью. Он всегда ожидал, что Сакуса один из тех парней, у которых всё в порядке, даже когда они пьяные. — Почему нет? — спрашивает он, опуская бутылку пива, дно которой прижимается к его животу. Холод проникает под кожу. Сакуса, кажется, обдумывает это, одной рукой сжимая пиво так крепко, что Ацуму видит, как белеют кончики его пальцев, а другой рукой он рисует узоры на ноге. — Часть меня, — начинает Сакуса, смущённо моргая, его слова немного невнятны, — часть меня действительно хочет просто... поговорить об этом. Ну, ты понимаешь? Я хочу вытащить это наружу, чтобы не чувствовать эту тяжесть внутри. Ацуму кивает, молча подбадривая его. — Но другая половина, — продолжает он, проводя пальцами по коже, — не хочет говорить об этом вслух, потому что тогда это будет казаться слишком реальным... и слишком болезненным. Ацуму думал об этом все эти годы, если быть честным. Он думал, как именно он может облегчить ношу этому человеку, который не знает, как помочь себе или как позволить другим помочь ему. Он ненавидит даже думать об этом, но в такие моменты, как сейчас, он обращается к решению: ЧБСС. Что Бы Сделал Саму? Он представляет себе лицо брата, перебирает в памяти прошлые разговоры во времена испытаний и то, что брат всегда говорил ему, когда он... Ох. У него есть решение. — Оми, — говорит Ацуму, садясь так резко, что Сакуса слегка подпрыгивает. — У меня есть идея. — Нет, — ворчит Сакуса. — У тебя никогда не бывает хороших идей. — Ну, технически, это была бы идея Саму, но- — О, тогда ладно. Что за идея? — Ух ты, — фыркает Ацуму, он чувствует себя преданным. — Грубо. — Что за идея? — давит Сакуса, устало склонив голову набок. Очаровательно. — Как насчёт того, чтобы рассказать мне всё от третьего лица? В форме рассказа? — спрашивает Ацуму, протягивая руку, чтобы поставить бутылку пива на кофейный столик. — Когда мы с Саму были детьми и нам нужно было рассказать друг другу что-то, что казалось слишком неловким или личным, мы говорили: «Я знаю одного парня...». Сакуса фыркает. — Это глупо. — Да, — соглашается Ацуму. — Но это работает куда лучше, чем ты думаешь. Когда Сакуса всё ещё выглядит нерешительным, Ацуму решает взять дело в свои руки. Если он хочет, чтобы человек открылся, что ж, тогда ему просто придётся показать ему, что это безопасно. Сначала ему придётся открыться самому. — Ну, я знаю одного парня, — непринуждённо говорит Ацуму, — он действительно классный, очень красивый и намного лучше своего брата-близнеца. — Вау, я уже ненавижу этого парня. — Сакуса невозмутим, но намёк на улыбку на его лице говорит Ацуму об обратном. — Может быть, сейчас он и представляет собой идеальную картинку уверенности и сексуальной привлекательности, но всего несколько лет назад он был, в некотором роде, горячим беспорядком. — Он выдыхает, опираясь подбородком на руку. — Он думал, что с ним действительно что-то не так. Ацуму ожидает, что Сакуса, как всегда, посмеётся над ним, скажет что-нибудь вроде: «С тобой много чего не так», но он этого не делает. Кажется, он понимает, что Ацуму пытается обнажить свою душу. — Когда он рос, у него была куча возлюбленных: красивых мальчиков, красивых девочек, но у него никогда не хватало смелости что-либо с этим сделать. Потому что он знал, что многие люди на самом деле не понимают, кто он такой, и он боялся, что его будут избегать. Сакуса слегка сжимает его ногу, пытаясь успокоить. Ацуму ободряюще улыбается ему. — Сейчас это кажется забавным, потому что теперь ему уже всё равно, но тогда это его беспокоило. Я думаю, что единственная причина, по которой его не сломали, заключалась в том, что его поддерживали брат и родители. А потом у него появился волейбол. Всё это помогло ему подготовиться к дальнейшей жизни. Но не всем так везёт, верно? И он это знает. — Первый парень у него появился в четырнадцать лет, но это было секретом. Их отношения длились всего пару месяцев. Всякий раз, когда дело шло к чему-то интимному, он впадал в панику и утверждал, что не готов. Я думаю, он чувствовал, что если сделает что-нибудь подобное, всё станет слишком реальным. К тому же, тогда он был немного неуверен в своем животе. Сакуса тихо хихикает. — А у него был живот? Ацуму серьёзно кивает. — На самом деле этот парень очень много работал, чтобы избавиться от своего живота. Улыбка на лице Сакусы такая нежная, что он почти плачет. — Наверное, это было мило. — Заткнись, — бормочет Ацуму, изо всех сил стараясь скрыть румянец. — В любом случае, эти отношения длятся недолго, и он понимает, что на самом деле ему не очень нравился этот парень. Итак, между ними всё кончено. А потом, год спустя, этот парень участвует в волейбольном матче против действительно сильной команды и видит очень симпатичного мальчика по другую сторону сетки. Выражение лица Сакусы трудно прочесть. — Он не может оторвать от него своих глаз, — благоговейно шепчет Ацуму, как будто это секрет. — И до сих пор не может. — Он идиот, — бормочет Сакуса себе под нос. — Да, я тоже так думаю. — Ацуму вздыхает. — Но он ничего не может с этим поделать. Итак, он встречает этого парня. Этого задумчивого, великолепного, претенциозного сукина сына. — Эй! Ацуму хихикает. — Он встречает его и... чувствует почти мгновенно. Как будто он сразу понял, что этот человек станет для него кем-то особенным, понимаешь? Это так странно. Тебе это не кажется странным? Сакуса поджимает губы: — Нет. Ацуму улыбается. — Я так и думал. — Но потом дело становится хуже, потому что он слишком сильно увлечён им. И ему не помогает тот факт, что этот симпатичный мальчик смотрит на него так… — Ацуму вдыхает, размахивая руками, — ...как будто он его хочет. Он смотрел на него так, словно терпеть его не может, но в то же время не может и сторониться его. Хватка Сакусы на его ноге усиливается. — А когда они начинают общаться… действительно общаться, мальчик думает, что нашёл того, кого он не возражает впустить. Во многих смыслах. — Ацуму подмигивает, вызывая приглушённый смех у другого. — Но когда он впускает его, этот человек уходит... и это больно. Это чертовски больно. Он просто зациклился на этом парне на протяжении долгого времени по причине, которую он даже сам не понимает. И после того, как парень выводит его из себя в туалете после матча, он начинает искать кого-нибудь, чтобы доказать, что этот симпатичный кудрявый мальчик не был таким уж особенным... но, как оказалось, это так. Он чертовски особенный. Шесть лет он был для него особенным, чего бы ему это ни стоило. — И он просто верит, что они могли бы стать чем-то бóльшим друг для друга, действительно хорошей парой, если бы они просто... рискнули. — Ацуму заканчивает, глядя на Сакусу, как будто о чём-то умоляя. — Если бы он просто… помог ему понять. Сакуса сглатывает, его руки дрожат, когда он ставит своё пиво на стол. Он сводит руки вместе в попытке остановить дрожь. — Моя история не весёлая, — признаётся он. — Я такого и не ожидаю, — отвечает Ацуму. Руки Сакусы не перестают дрожать. Ацуму передёргивает от этого зрелища. — Если... если слишком сложно, тебе не нужно сразу заставлять себя. Сакуса, кажется, обдумывает что-то в своей голове на мгновение, прежде чем решительно протягивает руку и кладёт её на колени Ацуму ладонью вверх. Ацуму слишком долго смотрит на него. — Ты будешь держать меня за руку или нет? Он сдерживает нежную улыбку и кладёт руку поверх, успокаивающе сжимая её. Сакуса глубоко вздыхает, и Ацуму видит, что он чувствует облегчение. — Я знаю одного парня, — начинает он, уже крепче сжимая руку Ацуму. — Он… лжец. Вход и выход. Вдох, выдох. Всё будет хорошо. — Его родители были воспитаны с верой в одну конкретную вещь, и поэтому он был воспитан так же. Вот и всё, что на самом деле произошло. Они всегда делали только то, чему их учили, то, что они считали правильным. Потому что они так сильно любили своего единственного сына. Вход и выход. Вдох, выдох. Всё будет хорошо. — В школе он узнал, что Бог любит всех, что он прощает, не осуждает, не закрывает свои двери для хороших людей. Но этот мальчик также узнает, что всё это не относится к тебе, если ты гей. Сначала это не имело большого значения. Он был ребёнком, что, чёрт возьми, он вообще понимал? Так, геи попадают в ад. Они не нравятся Богу, значит его родителям они тоже не нравятся. Но он правда не понимал, какое отношение это имеет к нему? — Только когда ему исполнится пятнадцать, он поймет. Ему пятнадцать, он играет в волейбол... и он видит этого самоуверенного ублюдка с горчичными волосами через волейбольную сетку, и внезапно всё это начинает иметь к нему отношение. Хватка Ацуму вокруг его руки становится невыносимой. — И поэтому он напуган. Чертовски напуган. И он делает всё, что в его силах, чтобы скрыть это, измениться, заставить это чувство уйти. Он пробует всё, что только может придумать. Он молится десять раз в день. Он смотрит все фильмы и всё порно, которым восхищаются мальчики в его школе. Он заводит подружку и встречается с ней в течение года, терпит прикосновения, поцелуи, притворяется и пытается поверить, что может прожить всю свою жизнь в терпимости. Он лжёт. Он лжёт всем и лжёт самому себе. Потому что это всё, что он может сделать. — Он совершает каминг-аут перед своим двоюродным братом. Он плачет. Ему исполняется шестнадцать. По новостям он слышит о каком-то парне, который совершает самоубийство, потому что он гей. Он отправляется в тренировочный лагерь. Он понимает, что всё началось с начала. Он трещит по швам. Потому что тот мальчик с горчичными волосами… его слишком много, то как он смотрит, как касается, всё это обжигает изнутри. Он общается с ним, он впускает его в свою жизнь, он непреднамеренно ломает стены, которые он так долго строил, и в ту ночь… он чувствует себя так, словно наконец-то дома. Вход и выход. Вдох, выдох. Всё будет хорошо. Не плачь. Не плачь, чёрт возьми. — Видишь ли, дело в том, что этот парень умён. По крайней мере, он так думал. Поэтому, когда ему исполнилось пятнадцать и он понял, в какой ситуации оказался, он начал планировать. Он будет усердно учиться, получать лучшие оценки, быть лучшим волейболистом, быть лучшим во всём, в чём, чёрт возьми, он может быть лучшим. Он всегда слушал, никогда не возражал, никогда не болел, и никогда ни о чём не просил. Он подумал, что, может быть, только может быть, если он будет всё это делать, то, возможно, факт того, что он гей, не будет иметь такого большого значения. — Когда ему исполняется шестнадцать, дальний родственник сообщает, что он гей. Он рассказывает, что встречается со своим парнем уже пять лет. Его двоюродный брат — врач. Он был отличником всю свою жизнь. Он окончил университет с отличием. Его родители постоянно хвастались им в фейсбуке. Но он оказался геем. И вдруг… внезапно он просто перестал быть членом семьи. Для любого из них. Именно так. Как будто это было так легко сделать. Он прерывисто выдыхает. Ацуму проводит большим пальцем по тыльной стороне ладони туда-сюда, и Сакуса сосредотачивается на движении. — И он понимает, что не имеет значения, как сильно он старается. Как только его родители узнают, всё будет кончено. И поэтому он лжёт. Он продолжает лгать. Он заводит себе другую подружку. Пытается снова, даже зная, что это не сработает. Следующие несколько лет он проводит во лжи, скрывая ту часть себя, о которой говорил вслух лишь трём людям. Он понимает, что просто не может отпустить мальчика, которого увидел через волейбольную сетку в пятнадцать лет. А сейчас он смотрит на того же мальчика в их гостиной и чувствует всё то же самое... только это чувство сильнее в миллион раз. — И он просто чертовски устал. Он так устал прятаться, лгать, нести этот дурацкий груз внутри себя. Но это всё, что он может. И он смотрит на этого мальчика, этого глупо красивого мальчика, и так сильно хочет быть с ним, но не может перестать думать о цене. И он задаётся вопросом, что, чёрт возьми, он должен делать? Отказаться от своей семьи ради счастья? Будет ли он счастливее без них? Как он может быть в этом уверен? Вход и выход. Вход и выход. Вход и выход. Не плачь, чёрт возьми. Нет. Нет. — И это звучит глупо, верно? Это глупо! Почему он так беспокоится о людях, которые откажутся от него за то, что он такой, какой он есть? За любовь к тому, кого он любит? За то, с чем он не может совладать? Он больше не тот беспомощный пятнадцатилетний ребёнок, живущий под их крышей и защитой. Ему двадцать два, и он взрослый самостоятельный человек, оплачивающий счета, живущий своей грёбаной мечтой, и он чертовски усердно работал, чтобы добиться этого. Ему больше не нужны родители. Он может прокормить себя и без них. Почему это должно иметь какое-то значение, если они откажутся от него? Разве не хорошо быть эгоистом? Разве не нормально сейчас позволить себе быть с кем-то, кого он хотел в течение семи лет? Дыши. — Один друг однажды сказал ему, что если кто-то перестаёт любить тебя таким, какой ты есть, то, возможно, он никогда не любил тебя по-настоящему. Дыши, Сакуса Киёми. — Его родители укладывали его каждый вечер перед сном, понимаешь? Его мать всегда читала ему сказки на ночь. Его отец часто играл с ним в волейбол на заднем дворе, даже когда у него болела спина. Они заботились о нем, когда он болел. Они никогда не возражали против того, что ему не всегда были приятны прикосновения. Они демонстрировали своим друзьям все его медали и ходили на каждую игру, на которую только могли. Они всегда говорили ему, что любят его. Даже сейчас. И он продолжает задаваться вопросом, если он перестанет лгать… перестанут ли они лгать тоже? Он поднимает глаза и, наконец, сталкивается с Ацуму. Голос срывается против его воли, когда он спрашивает: — Неужели так плохо, что он просто хочет, чтобы они продолжали лгать? — Чёрт. Ацуму задыхается от рыданий, пытаясь подобраться как можно ближе, практически сидя на коленях у Сакусы, когда он обнимает его. Он прижимает голову Сакусы к своей груди и плачет, как будто это конец всего мира. — Мне очень жаль. Мне очень жаль, — шепчет он. Когда Сакуса выдыхает, вся дрожь выходит из его тела. Он решает позволить себе этот единственный момент слабости, только на этот раз, когда погружается в объятия. Он закрывает глаза, вдыхает и зарывается лицом в успокаивающее тепло. Ацуму, кажется, не может перестать плакать. У Сакусы чертовски болит грудь. — Какого чёрта ты так сильно плачешь, Мия? — спрашивает он, выдавив из себя смешок. — Это просто какой-то парень, которого я знаю. Ацуму требуется много времени, чтобы успокоиться. За это время Сакуса значительно протрезвел и начал расчёсывать пальцами волосы Ацуму, чтобы хоть как-то его успокоить. Ацуму снова шмыгает носом, жалобно глядя на Сакусу опухшими глазами. Сакуса не может сдержать смех, ускользающий от него. — Скажи мне, какого чёрта я сейчас тебя утешаю? — Я не знаю, — хнычет Ацуму, на секунду отворачиваясь, чтобы снова не разрыдаться. — У тебя это ужасно получается! Прости, Оми! Сакуса снова смеётся, в его груди расцветает прилив нежности. Он протягивает свободную руку, чтобы большим пальцем вытереть заплаканную щёку Ацуму. — Ты безнадёжен. Ацуму всё ещё наполовину сидит на Сакусе, ноги перекинуты через его колени. Одна рука Сакусы обнимает его, чтобы удержать в равновесии. Друзья. Кого, чёрт возьми, они пытались обмануть, кроме самих себя? Они не были друзьями. Они никогда не были просто друзьями. — Ацуму, — говорит Сакуса, и его голос снова становится серьёзным. — Почему ты плачешь? Ацуму делает глубокий вдох, собираясь с силами, прежде чем резко поднять обе руки и зажать лицо Сакусы между ними. — Неужели мне нельзя плакать из-за тебя, Оми-кун? А? Разве плохо, что мне не нравится думать о том, что тебе больно? Желание плакать, возможно, и покинуло Ацуму, но, похоже, оно перешло к Сакусе. Он сглатывает ком в горле. Сакуса даёт себе минуту, чтобы изучить лицо напротив него. Ацуму выглядел… ужасно. Его нос был явно заложен, губы потрескались, по всему лицу виднелись следы слёз, глаза покраснели и опухли. Руки, держащие его лицо, действительно все в мозолях. Боже. Он идеален. — Оми? — Ацуму произносит его имя так, словно оно — самая драгоценная вещь в мире. — Почему ты так на меня смотришь? Сакуса поднимает руки, берёт Ацуму за запястья, цепляется за них, как за спасательный круг. Он наклоняется и целует его. Не грубо или непрактично, не безумно или поспешно, а мягко и искренне; также отчаянно, как и всегда. Ацуму требуется всего полсекунды, чтобы застыть на месте. Всего полсекунды, прежде чем он растворится в поцелуе с облегчённым вздохом, закрыв глаза, ослабляя хватку на лице Сакусы. Сакуса слегка отстраняется, оставляет один быстрый поцелуй, затем ещё один; наклоняет голову, чтобы поцеловать его в щёку и в шею, перед тем как зарыться лицом между шеей и плечом Ацуму. Они долго молча держатся друг за друга, как за последнюю каплю надежды. — Для чего это было? — шепчет Ацуму в ухо. Сакуса дрожит. — Просто. — Оми, ты убьёшь меня прямо сейчас, — говорит Ацуму, и в его голосе слышится боль. Просто друзья. Они сказали, что будут просто друзьями. Просто друзья. Просто друзья. Просто друзья. Просто- — Ацуму. — Да? — Поспи со мной, — говорит Сакуса, поднимая голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Ацуму должен знать, что он говорит серьёзно. Дело не в алкоголе. Это не внезапный прилив смелости, не приступ одиночества. Он говорит серьёзно. Ему это нужно. Глаза Ацуму расширяются, изучая каждый сантиметр лица Сакусы; он видит, что Ацуму понимает это. — Пожалуйста, — шепчет Сакуса дрожащим голосом, прижимая их лбы друг к другу. Он проводит дрожащей рукой по щеке Ацуму, закрывая его глаза. — Пожалуйста. Сакусе кажется, что он чувствует слёзы под пальцами, но у него нет возможности проверить, плачет ли Ацуму, потому что внезапно они снова целуются. Ацуму всхлипывает ему в рот, и Сакуса не может сказать, что это за звук: плачущий или возбуждённый. Может быть, и то и другое. — Ты уверен? — спрашивает Ацуму. На этот раз Сакуса не колеблется. Не в этот раз. Он наклоняет голову, как бы давая Ацуму разрешение. — Не сомневаюсь. Это совсем не похоже на то, что было, когда им было по шестнадцать. Это совсем не похоже на то, что было несколько месяцев назад в душе. Всё, каждое движение, каждое прикосновение губ к коже, пальцы, ищущие тепла — всё было наполнено тоской, сильным желанием. Это обжигало. Но их объятия остаются нежными. Как будто они боятся нарушить этот момент. Как будто боятся сломать друг друга. Первым встаёт Ацуму, ведёт их в свою спальню, легонько толкает Сакусу на кровать, не сводя с него пристального взгляда, как будто боится, что он исчезнет прямо у него на глазах. Сакуса хватает его за руки, касается каждой части его тела, до которой только может дотянуться. — Ацуму, — стонет Сакуса у его рта, — о том, что я сказал шесть лет назад. — Пожалуйста, не говори о нас шестнадцатилетних, когда мы собираемся заняться сексом, — умоляет Ацуму. — Я передумал. Ацуму замирает. Он поднимает голову, смотрит в глаза Сакусе. — Не понимаю. — Тогда я сказал, что буду сверху, — уточняет Сакуса, проводя рукой по волосам Ацуму. Руки Ацуму, прижатые к простыням, сжимаются в кулаки. Боже милостивый. Голос Сакусы дрожит: — Я хочу, чтобы ты трахнул меня. Кровь с пугающей скоростью устремляется прямо в пах Ацуму, шестерёнки в его мозгу начинают работать с перегрузкой, задаваясь вопросом: «Всё вообще в порядке?» Когда Сакуса чувствует в нём нерешительность, он приподнимается и долго целует Ацуму, вкладывая в это каждую частичку своих чувств. Когда он отстраняется, он повторяет: — Я хочу этого. Я хочу тебя. Блядь. — Хочу тебя уже так долго, — повторяет Сакуса, почти как молитву, — так чертовски долго. Пожалуйста. Я не постыжусь умолять тебя сейчас. Есть что-то очаровательное в том, чтобы наблюдать за тем, как такой грубый и замкнутый человек просто сдаётся. Сакуса сдаётся. И Ацуму решает поймать его. — Я не заставлю тебя умолять, Оми, — уверяет Ацуму, прижимая кончики их носов друг к другу. — Но тебе нужно кое-что понять насчёт сегодняшнего вечера. Он медленно проводит рукой по щеке Сакусы, вниз к груди, слегка касаясь пальцами живота, скользя вниз к ногам. Сакуса инстинктивно открывает их. — Я не буду трахать тебя, — говорит он, и Сакуса знает, что это обещание. — Я буду заниматься с тобой любовью. Ацуму не даёт ему возможности сказать что-нибудь ещё. Они продолжают медленно, очень медленно, потому что Ацуму давно этого не делал, а Сакуса не делал этого никогда. Но из-за этого они чувствуют всё. Каждую мелочь. В ту ночь Ацуму заново узнаёт то, что он уже знал в пятнадцать. Сакуса Киёми — воплощение красоты. Сакуса Киёми — само искусство. Изгибы его спины, когда Ацуму прижимается к ней пальцами; вены на его шее, которые виднеются, когда он с силой откидывает голову на подушки; звуки, которые он способен издавать, позволяя им безудержно срываться с губ. — Боже. — Ацуму мог бы, блядь, заплакать. — Боже, Оми, ты прекрасен. Такое чувство, что это длится одновременно и секунду, и целую жизнь. Ацуму не торопится, наслаждаясь каждым ощущением, каждым вкусом, каждым звуком, каждой дрожью, словно человек, который нашёл колодец в пустыне. Он наблюдает, как Сакуса полностью разваливается под ним: его ноги широко раскрыты, его сексуально-пьяные глаза устремлены на него, цепляются за него, не оставляя ничего скрытого. — Ацуму, — прерывисто стонет он, — я, блядь, кончу... заставь меня кончить. Они не знают, сколько времени проходит с тех пор, как они возвращаются с высоты; сколько времени проходит, прежде чем Ацуму начинает убираться, чтобы снова рухнуть на грудь Сакусы. Кажется, что они не двигаются целую вечность. Они остаются на кровати, Сакуса лежит совсем без сил, лишь его палец лениво выводит круги на спине Ацуму. — Пожалуйста, — шепчет Ацуму, протягивая руку, чтобы погладить Сакусу по щеке, как он делал много лет назад. — Пожалуйста, не исчезай утром. Сакуса молчит. Его палец не перестаёт рисовать узоры на коже. — Пожалуйста, — снова умоляет Ацуму, прижимаясь лицом к теплой коже и вдыхая её запах. — Ты сломаешь меня, если сделаешь это, Оми-Оми. Когда Ацуму просыпается в одиночестве в своей постели от пульсирующей головной боли, он не может точно сказать, что удивлён. На самом деле, у него есть воспоминания об очень похожем утре. Он борется с желанием закатить истерику. Он делает глубокий вдох. Он думает: «Выпей немного грёбаной воды, прежде чем у тебя начнётся грандиозный нервный срыв». Он открывает дверь своей спальни, и его встречает запах чего-то готовящегося. Подождите. Он моргает, смутно пытаясь убедиться, что это не какая-то иллюзия похмелья. Его глаза фокусируются на Сакусе, готовящем ему завтрак. — Оми-кун? — кричит он, всё ещё подозревая, что это какая-то хитроумная шутка. Плечи Сакусы на мгновение напряглись. Но они тут же медленно расслабляются, как только он слегка поворачивается, чтобы посмотреть на Ацуму. — Тебе нравятся яйца всмятку? «О боже», — думает Ацуму. О боже, он сейчас заплачет. Ацуму, запинаясь, подходит к нему так быстро, как только может, прежде чем заключить его в крепкие объятия. Он прижимает теперь уже мокрое от слёз лицо к голой спине Сакусы. — Какого хрена? — ошеломлённо говорит Сакуса, отпуская ручку кастрюли, чтобы освободить одну из своих рук. — Ацуму, не плачь, чёрт возьми. Ацуму только крепче сжимает его. — Спасибо, что остался. Сакуса делает паузу. — Я всё ещё боюсь, просто чтобы ты знал. — Я знаю. Я тоже. — Иногда меня будет трудно любить. На самом деле, бóльшую часть времени. — Мне всё равно. — Я упрямый, и со мной трудно. — Со мной тоже. — Мы можем много ссориться. В будущем мы можем расстаться. — Мне жаль говорить тебе, но это всё называется «отношения», Оми. — Я… Я всё равно не смогу рассказать родителям. Я не стану открытым геем, как ты. — Это я тоже понимаю. — Тебя это не беспокоит? Ты так долго не скрывался, а теперь тебе снова придётся прятаться. — Я понимаю, Оми, — серьёзно говорит он. — Я понимаю. Сакуса кусает нижнюю губу, глядя на яйца, которые он готовит. — Прошло уже семь лет. Я просто хочу знать, что я, по крайней мере, пытался. Ацуму фыркает, поднимает лицо и кладёт подбородок на плечо Сакусы. — Это всё, о чем я прошу. Сакуса поворачивает голову и быстро чмокает его в губы. — Всмятку, — наконец говорит Ацуму, глядя на сковороду. — Мне нравятся всмятку. Сакуса смотрит, не впечатлённый похмельным утренним видом Ацуму после плача. — Мне, по-видимому, тоже. — Грубо, Оми-Оми! Очень грубо! Сакуса сдерживает улыбку.

_____

Сакуса Киёми, отправлено 3:47

Я хочу быть с ним. Я собираюсь быть с ним. Я не знаю, к чему это приведёт, но я должен попытаться. Я не могу прожить остаток своей жизни, не зная, что бы случилось. Я знаю, что это будет трудно. Но я думаю, что если он будет рядом, всё будет в хорошо.

Ячи Хитока, отправлено в 7:32 Я так горжусь тобой. Так горжусь. Будь счастлив. Будь самым счастливым на свете! Комори Мотоя, отправлено 10:53 я хочу, чтобы ты знал, что я плачу. [Комори Мотоя прислал видео] я люблю тебя, братан

Сакуса Киёми, отправлено 00:01

Отвратительно.