Правда лжеца

За 10 месяцев до свадьбы

Сакуса понятия не имеет, как он оказался в квартире Бокуто и Хинаты, но он знает, что хорошо проводит время. Положись на Бокуто Котаро — он сведёт всех с ума со своим днём рождения. Это уже не первая вечеринка — возможно, вторая. Первая прошла в шикарном клубе пару дней назад, и в неё было вложено гораздо больше денег — было больше людей и алкоголя. Ацуму был там и пытался затащить Сакусу с собой, на что тот ответил лишь: — Лучше я застрелюсь. Но оно того стоило. Ацуму вернулся домой раньше, чем ожидалось, пьяный и возбуждённый — как всегда, когда пьёт слишком много — и вечер закончился тем, что он сел Сакусе на лицо. Да, хорошая была ночь. — Эй, Вакатоши, — произносит Сакуса, но слова едва можно различить. — Тут что, была трава, да? Ушиджима поворачивается к нему с красными глазами. — Боюсь, что да. — Чёрт, — ругается Сакуса. — Я съел две. Вот почему я чувствую себя как пушинка. — Да ты в порядке, — говорит Ацуму рядом с ним, легкомысленно махая рукой. — Эти не такие сильные. — Ха-ха. Сакуса употребляет наркотики, — Комори начинает хихикать, сидя на полу. — Ненавижу, что ты тоже тут. — Он бросает на кузена многозначительный взгляд. — Не злись, Оми. — Ацуму одаривает его глупой улыбкой, прежде чем обнять Комори. — Я люблю этого парня. Он всё рассказал мне о том, как ты хотел трахнуть меня, когда нам было по шестнадцать. — Прекрати болтать. — Сакуса только хмыкает, закрывая глаза. — Я бы подрался с вами двумя, если бы не чувствовал себя так чертовски хорошо прямо сейчас. — Хм-м-м, — напевает Ацуму, и это звучит опасно. — Ты сегодня выглядишь ужасно податливым, Оми-Оми. Сакуса чувствует, как пальцы пробегают по его бедру, и вздыхает. — Ух ты, — невозмутимо произносит Комори, и Сакуса предполагает, что он отвернулся. — Прямо перед моим салатом. Буквально. Он указывает на тарелку, стоящую у него на коленях. — Какого чёрта Боккун вообще подал салат? — спрашивает Ацуму, склонив голову на плечо Сакусы. — Мы спортсмены, Ацуму, — возражает Аран, появляясь из кухни. — И мы должны питаться здоровой пищей. — Мы тут вообще-то травой балуемся, Аран-кун, вряд ли это здоровый образ жизни. Поэтому ты тоже здесь. — Лучше я, чем Сунарин, тебе не кажется? — Аран лишь пожимает плечами. Ацуму на секунду задумывается. — Ты прав. — Ацуму, детка, посмотри на них, — говорит Сакуса, хлопая его по руке, и Ацуму приходится сдерживать улыбку. Сакуса почти никогда не называет его так за пределами спальни. — Это худшее, что я когда-либо видел. Если мне нужно будет придумать что-то, чтобы сбить стояк, я подумаю об этом. Бокуто, Хината и Хошиуми исполняют «Super Trouper» ABBA. Когда, чёрт возьми, они надели разноцветные шарфы? — Эй, Оми, когда ты первый раз смотрел «Маму Мию», ты хотел быть частью «Donna and The Dynamos»? — спрашивает Ацуму. — Я помню, как мы с Саму прыгали на кровати под «Dancing queen». — Не знаю, но я точно был влюблён в Кристин Барански и думал, что она могла бы стать чудесным билетом в жизнь гетеросексуальности. — Чёрт, — вздыхает Ацуму. — Ты моя родственная душа. Никогда не бросай меня. Примерно в тот момент, когда начинает играть «Gimme! Gimme! Gimme!», время и пространство перестают существовать и превращаются в простую иллюзию. Аран уже без рубашки, Комори мёртв, Ушиджима разговаривает по телефону с Тендо (который, чёрт возьми, в Париже, благослови его телефонный счёт), Бокуто и Акааши жуют чипсы, а Кагеяма и Хината… — Твою ж мать, — выдыхает Ацуму, не сводя с них глаз. Хината зажал парня между своих бёдер, и, похоже, Кагеяма оценил это, проводя руками по ним, ощупывая и сжимая. Они были поглощены друг другом прямо у всех на глазах, будто никого это не касалось. На самом деле, это было никому не интересно. Никто не смотрел на них, кроме Ацуму и... Он повернул голову. Сакуса выглядел таким же поражёнными, уставившись на них с очень знакомой дымкой в глазах, которую Ацуму хорошо знал. — Тебя это тоже заводит, Оми? — шепчет Ацуму, наклоняясь к уху. — Чёрт, — слабо простонал Сакуса, ёрзая на своем месте. — Что за... — жалуется он, не веря, что у него может встать из-за Хинаты и Кагеямы. Ацуму не мог сказать, что разделяет его недоумение. Он всегда находил эту пару привлекательной. Даже до того, как они подкачались. Он чувствует, как его член поднимается, когда Хината начинает тереться о промежность своего парня; это становится последней каплей. — Как ты думаешь, остальные не будут против, если я просто вытащу свой член прямо сейчас и начну его гладить? — Честно? Нет, — отвечает Сакуса, и Ацуму замечает такую же очевидную выпуклость в его штанах. — Но я тебе не позволю. Если ты забыл, наша квартира всего этажом выше. — Ой, — игриво скулит Ацуму. — Я думал, мы сможем понаблюдать за ними, и ты возьмёшь меня прямо здесь, на глазах у всех. — Я знаю, что я под кайфом и что я уже делал всякую рискованную хрень, но есть границы, которые я не пересеку даже ради тебя. И мой кузен здесь, какого-то хрена, — ворчит Сакуса, встречаясь взглядом с Ацуму. — Пойдём. — Но твой кузен спит- Их прерывает особенно громкий стон Хинаты. — Давай, блядь, пойдём. Сейчас же. — Лицо Сакусы искажается, как будто его пытают. Когда они в спешке покидают квартиру, держась за руки, остальные прощаются с ними полумертвыми возгласами и волчьим свистом. Это была хорошая ночь.

_____

Кошмар приходит с утра. Сакуса просыпается от ослепительного солнца, пробивающегося сквозь жалюзи, и от натиска сообщений и пропущенных звонков. Первая мысль Сакусы: «О боже, что я натворил прошлой ночью». Его вторая мысль: «О боже, а что сделал Ацуму?». Его третья мысль: «Может Комори умер?». Первое уведомление, которое он открывает — от Комори, так что третья идея отпадает. Комори Мотоя Эй, ты не спишь? Чёрт Сакуса Позвони мне, когда сможешь. Мы постараемся взять ситуацию под контроль. Ты как? Ты в порядке? Дай мне знать, как обстоят дела Сердцебиение Сакусы учащается. Какого хрена? Дрожащими руками он открывает следующее сообщение от Хинаты. Хината Шоё Сакуса-сан!!! Надеюсь, у тебя и Ацуму-сана всё в порядке Мне очень жаль. Мне правда очень жаль Если что, мы рядом, несмотря ни на что, хорошо? Да что происходит? Что это значит? — Ацуму! — кричит Сакуса, не отрывая глаз от телефона и протягивая руку, чтобы разбудить своего парня. — Проснись, я думаю, что-то не так. Ячи Хитока Сакуса-кун? Позвони мне, когда сможешь, пожалуйста. Я волнуюсь. Но всё будет хорошо. Дай мне знать, если я тебе понадоблюсь. Обещаю, я сразу прибегу!!! — Оми, — стонет Ацуму, потягиваясь и протирая глаза. — Какого чёрта? Зачем ты меня будишь? — Тут что-то не так, — повторяет Сакуса. Его трясёт. Оставшиеся сообщения от других членов команды, некоторые и от тех, кто был с ними прошлой ночью. Бокуто Котаро Срань господня, Оми-кун, мне так жаль Никто из нас не собирался этого делать Мы даже не думали об этом. Мне так жаль Ацуму садится, нахмурив брови при виде уведомлений на телефоне Сакусы, прежде чем потянуться за своим. — Саму и мои арендаторы звонили мне несколько раз… Аран, Суна, Кита, Бокуто… Что, чёрт возьми, происходит? — бормочет Ацуму. Сакуса наконец находит то, что искал. Снова ссылка на статью.

САКУАЦУ НАКОНЕЦ ПОДТВЕРДИЛИ СВОИ ОТНОШЕНИЯ?

После многолетних теорий, похоже, наша любимая неподтверждённая пара из мира волейбола, Мия Ацуму и Сакуса Киеми из "Черных шакалов" MSBY, была поймана за горячим поцелуем. Ни для кого не секрет, что Бокуто Котаро из "Черных шакалов" MSBY отпраздновал свой 26-й день рождения 20 сентября и устроил не одну вечеринку! (Неудивительно для такого общительного человека). Первая тусовка состоялась в B.A.D. и попала во все заголовки из-за знаменитых лиц, которые там присутствовали. (Кто знал, что Бокуто знаком с ютубером Кодзукеном?) Но, похоже, второе празднование прошлой ночью вызвало настоящее безумие в средствах массовой информации! Всю ночь в Инстаграм так и лились истории (хм... должно быть, это был алкоголь), разоблачая многих наших любимых спортсменов в некоторых очень... сомнительных ситуациях. Мы могли бы продолжать и продолжать говорить о танцевальной вечеринке или о том, как одна из наших любимых пар, Кагеяма Тобио и Хината Шоё, страстно целовались на диване. Но нашей главной новостью дня является то, что похоже на подтверждение романа между теми, кого поклонники с любовью называют СакуАцу. На фоне некоторых историй в Инстаграме вы можете мельком увидеть, как эти двое обнимаются, держатся за руки, прислоняются друг к другу, и даже целуются! Возможно, они никогда и не произносили этого вслух, но если вы видели эти видео, я думаю, что любой согласится, что это само по себе подтверждение. А если вы по какой-то причине пропустили эти истории, вот подборка видео, сделанная фанатами, с лаконичным названием «СакуАцу на заднем фоне историй заставят тебя почувствовать одиночество на протяжении четырёх минут». Ацуму пугает, что Сакусу не накрывает паника. Не похоже, чтобы он снова накручивал себя. Он не выглядит испуганным. Страх в его глазах, с которым Ацуму так хорошо знаком, просто исчез. Он выглядел так, как будто принял поражение. В его взгляде, когда он поднял глаза на Ацуму, можно было прочитать лишь одно. Всё кончено. Самое последнее уведомление, которое открывает Сакуса, от его матери, и это не что иное, как резкое сообщение. Киёми, нам нужно поговорить. Мы будем в твоей квартире через несколько часов. — Оми? — умудряется сказать Ацуму, положив руку ему на спину. — Ты в порядке? Сакуса не уверен, как он должен реагировать. Он даже не уверен, что чувствует. Кажется, он ещё не осознал всю ситуацию. Он знал, что в конце концов что-то подобное произойдёт. Но теперь, когда настал этот момент, ему хочется сделать только одно. Он смеётся. Смеётся так сильно, что в уголках его глаз появляются слёзы. Ацуму наблюдает за ним, как за умалишённым. Хотя может быть, он и правда совсем потерял рассудок. — Чёрт, — ругается он, вытирая слезы от смеха. — Ну что, Ацуму, готов встретиться с родителями? Если бы его попросили повторить то, что именно сказали его родители в тот день, он не смог бы сказать и слова. Он слышал, что когда что-то причиняет тебе сильную боль, ты склонен забывать об этом — твой мозг подсознательно заставляет тебя запихнуть эти воспоминания как можно дальше. Сакуса не уверен, насколько это правда, но он предполагает, что именно это и произошло. Кроме того, справедливости ради, он был в отключке бóльшую часть разговора. Сакусе пришлось сдержать смех в ту секунду, когда его родители вошли в квартиру с мертвенно-бледными лицами. Казалось, он находил всю ситуацию комичной. Во всяком случае, Ацуму был тем, кто волновался за него — он сидел как можно ближе, стараясь не прикасаться. Вероятно для того, чтобы родители Сакусы не разозлились ещё больше. Но он оставался достаточно близко, чтобы быть рядом на случай, если что-то пойдёт не так. Сакуса действительно не помнит первую часть. Его мозг начинает догонять только к середине монолога отца: — Я же говорил тебе, что если ты собираешься жить с ним в одной квартире, тебе придётся быть осторожным, потому что он может оказать плохое влияние... — и эти слова выводят его из транса. — Не смей так отзываться о нём, — говорит Сакуса тихим, но твёрдым голосом. — Ты можешь говорить обо мне всё, что хочешь, но оставь Ацуму в покое. Он видит шок в глазах родителей. Он понимает, что никогда не перечил им. Никогда. Ацуму тоже выглядит озадаченным, но его взгляд переполнен любовью, когда он незаметно тянется и сжимает руку Сакусы, вцепившуюся в край дивана. — Киёми, — говорит его мать, и её голос звучит так, словно она умоляет его о чём-то. — Мы беспокоимся за тебя. Путь, который ты выбирал, трудный и неправильный. Мы просто хотим помочь. На этот раз Сакуса не сдерживает истерику в голосе. Путь, который он выбрал. — Путь, который я выбирал? — повторяет он. — Да ты думаешь, я сам выбрал это? — Киёми, — сурово отвечает его отец. — Послушай, что говорит твоя мать. Мы просто хотим, как лучше. — Нет, это вы послушайте меня, — Сакуса шипит сквозь стиснутые зубы. — Я всю жизнь слушал вас, так что теперь настала ваша очередь выслушать и меня. Он делает глубокий вдох. — Я знал, что я гей с пятнадцати лет. А вы об этом знали? С пятнадцати! Просто подумайте об этом. А вы и понятия не имели. Вы не имели ни малейшего понятия о том, что я провёл всё это время, пытаясь превратить себя в того, кем я просто не был. Я делал себя несчастным, принимая решения, которые вы от меня ждали, чтобы я мог быть хорошим сыном. Потому что я не хотел вас разочаровывать! Ацуму крепче сжимает его руку, и Сакуса понимает, что он практически кричит, но не может остановиться. — Если бы у меня был выбор, я бы не сделал его в пользу этого. — Он продолжает, потому что если сейчас остановится, то никогда больше этого не скажет. — Мне нужно, чтобы вы это знали. Если бы я мог выбирать, я не был бы геем. — Киёми, если бы ты только последовал за нами- — Я пытался, — утверждает он, закрывая глаза и приземляясь обратно. — Если было что-то, что я делал, так это пытался. Всю свою жизнь. Я так устал… всю жизнь. Он смотрит на них, смотрит родителям в глаза и говорит: — Но вот он — я! Как бы я ни старался не быть таким, это я. И если вы не можете принять это, тогда… Сакуса говорит себе: «Скажи это. Скажи им. Скажи, что если они не могут принять тебя, то пускай уходят. Скажи им, что если они не смогут полюбить тебя таким, какой ты есть, пускай выметаются из твоей жизни. Скажи им, что тебе будет хорошо и без них. Скажи им, чёрт возьми. Открой свой грёбаный рот, Сакуса Киёми». — Если вы не можете принять меня, — говорит он, выдыхая слова с последним кислородом, — тогда уходите. Это самое долгое молчание в его жизни. Ацуму держал его за руку, а родители, которых он действительно любил, смотрели на него так, словно не узнавали. Чёрт, Сакуса не мог их винить. В конце концов, они никогда не знали его настоящего. Он вспоминает, что Юу сказала ему в тот день в кафе. «Сакуса-кун». — Киёми, — вздыхает его отец, нежно держа мать за руку. — Как только ты соберёшься с мыслями, позвони нам. «Будет больно». Сакуса наблюдает, как они проходят к двери. Его мать бросает на него последний взгляд, говоря: — Мы любим тебя, Киёми. Мы просто хотим, чтобы ты встал на правильный путь. «Иногда мы теряем людей, которых на самом деле не хотим терять». — В следующий раз, когда решишь поговорить с нами, убедись, что ты будешь готов получить помощь. Иначе... — его отец прикрывает глаза, качая головой, прежде чем открыть дверь. — Сделай правильный выбор, сынок. «Но нет смысла жить жизнью, которая не соответствует действительности». Дверь закрывается. Только тогда колени Сакусы подгибаются. Руки Ацуму оказываются на нём, прежде чем он касается пола. — Оми? — голос Ацуму звучит издалека, но Сакуса смутно чувствует руки на своей коже. Они так сильно дрожат. Или же он сам дрожит? — Оми, ты в порядке? Оми? Ты здесь? Сакуса не знает. Он ничего не знает. Он совсем ничего не знает. Ацуму знал, что это произойдет, поэтому он был к этому готов. После того, как родители Сакусы вышли за дверь, в квартире воцарилась жуткая тишина, которая так никуда и не исчезла. Прошли минуты, часы, дни, недели. Тишина превратилась в пустоту, она проникла во всё, чем они занимаются и куда бы они ни пошли. Они по-прежнему так же хорошо играют. Как и всегда, их работа и волейбол держались отдельно от всего, что, чёрт возьми, происходило в их жизни. Но сейчас это стало единственной вещью, которая у них осталась. Единственное, что удерживало их вместе. Волейбол. Как и много лет назад. На это ушло три недели, и Ацуму знал, что это произойдет, но всё равно ждал, как идиот, только потому, что у него не хватало духу сделать это самому. В то проклятое утро три недели назад он успокаивал Сакусу, когда его вырвало. В тот день он сделал всю работу по дому, как всегда делал Сакуса, убедился, что он поел, несмотря на психологическое напряжение. В ту ночь он обнимал его, чтобы уснуть, даже если Сакуса не обнимал его в ответ. И после этого он делал так каждую ночь. Три недели. Родители Сакусы не звонят ему, не пишут, не пытаются навестить их. Честно говоря, Ацуму ожидал, что они начнут написывать и обвинять его в том, что их сын гей, но они этого не сделали. Три недели тревожных звонков и сообщений от его родителей, от Осаму, от Суны. На всё это Ацуму отвечал лишь: «Скоро поговорим». Только не сейчас. Три недели. Они не целовались три недели. Ацуму знал, что это произойдет; знал, что Сакуса ждал, когда у них будет перерыв, прежде чем поднять этот вопрос, поэтому когда он слышит эти слова, он готов. — Ацуму, — начинает Сакуса, стоя перед ним со сжатыми в кулаки руками. — Я думаю, нам нужно- — Расстаться? — Ацуму заканчивает фразу, не моргнув глазом. Сакуса опускает голову. Он не может смотреть ему в глаза. — Ты снова пытаешься сбежать, Оми? — спрашивает Ацуму, убеждая себя, что точно не заплачет. Он не может сейчас лить слёзы. — Ацуму… Я не могу, — говорит Сакуса, и его голос звучит так пусто, как будто он израсходовал все силы только на то, чтобы стоять здесь перед ним прямо сейчас. — Для меня это слишком. — А ты не думаешь, каково мне? — спрашивает Ацуму, стараясь сделать так, чтобы голос не дрожал. Он видит, как ногти Сакусы впиваются в ладони. Он делает глубокий вдох, повторяет себе ту же мантру, которую использовал всю жизнь, с тех пор, как осознал, что именно он чувствует. Вход и выход. Вдох, выдох. Всё будет хорошо. — Знаешь, Оми, — Ацуму подходит ближе и берёт руки Сакусы в свои, убеждая его перестать причинять себе боль. — Честно говоря, я не думаю, что хоть когда-то я владел тобой. У меня всегда была лишь половина тебя, понимаешь? Потому что ты был слишком напуган, чтобы открыться мне... и это нормально. Потому что я люблю тебя всем своим существом, Оми. Каждой клеточкой своего тела. Ацуму видит тот момент, когда Сакуса раскалывается. Его голова на мгновение задрожала. Если бы он моргнул, то пропустил бы это. — Я сделаю для тебя всё, что угодно, — говорит Ацуму без тени сомнения или колебания. — Всё, что угодно. Руки Сакусы, кажется, пытаются вырваться, но Ацуму им не позволяет. — Так что если ты действительно веришь, что это то, что тебе сейчас нужно, тогда я позволю тебе сломать меня, Оми, — говорит он, прижимая их лбы друг к другу. — Я позволю тебе разорвать меня на грёбаные куски. — Пожалуйста… — Сакуса открывает рот, прерывисто выдыхая. — Нет, послушай меня, — голос Ацуму внезапно становится уверенным, каким бы дрожащим он ни был. — Я позволю тебе расстаться со мной. Но я не позволю тебе съехать. Я не позволю тебе сбежать. Потому что знаешь что, Оми? Я уверен, что ты меня любишь. Даже если я забуду всё на свете, это я буду знать всегда. Неважно, как сильно ты хочешь сбежать — мы были влюблены друг в друга всю нашу жизнь, и от этого никуда не убежишь. Ты глупо влюблён в меня, и ты это знаешь. — Ацуму, остановись. — Он выглядит так, словно вот-вот рассыплется. — С тех пор, как мы были детьми, Оми, — выдыхает Ацуму. — Ты любишь меня, ты ломаешь меня и убегаешь. И знаешь что? На этот раз я не собираюсь облегчать тебе задачу. Ты останешься здесь и увидишь, какой ущерб ты причинил, увидишь, как я сломаюсь. Сакуса закрывает глаза, и Ацуму понимает, что ему больно. Он знает, что это причиняет ему боль, и думает: «Хорошо. Почувствуй это. Пойми уже, чёрт возьми, что тебе нужно делать дальше». — Я устал плакать из-за тебя в одиночестве, Оми. Так что как только ты разберёшься в себе, было бы хорошо, если бы ты извинился передо мной, — говорит Ацуму, наконец отстраняясь. И для человека, которому только что разбили сердце, он звучит так, будто победил. — Я устал плакать из-за тебя. На этот раз поплачь и ты. Ацуму поворачивается, берёт свою спортивную сумку и выходит за дверь, оставив её слегка приоткрытой, чтобы Сакуса последовал за ним. — Тренажёрный зал свободен. Пойдём. Сакуса понимает — Ацуму не прощается. Вместо этого он не позволяет ему струсить и берёт дело в свои руки. — Это последний раз, когда я оставляю свою дверь открытой для тебя. Что ты собираешься делать?

_____

Только ночью, вернувшись в комнату, лёжа в кровати, которая теперь казалась такой незнакомой, Ацуму наконец позволяет себе разбиться вдребезги. Два часа ночи, но он тянется к телефону, ищет контакт Осаму и нажимает кнопку вызова. Брат берёт трубку после одного гудка. — Цуму? — Его голос потрескивает в трубке, и похоже, что он вообще не спал. — Не «фу» сегодня, а? — шутит Ацуму. — Приятно знать, что ты умеешь быть милым. — Цуму, всё в порядке, — мягко говорит Осаму. — Это просто я. В этот момент на Ацуму рушится всё сразу. Его дыхание становится поверхностным, грудь сжимается; он задыхается и чувствует, как кто-то вырывает его сердце из груди, когда его выдох превращается в рыдание. Он не может остановиться. Он поступает так, как знает. Он плачет в трубку своему брату, крепко держа телефон обеими руками, как будто это был Осаму. Он полностью разбит. Это продолжается так долго, что Ацуму начинает беспокоиться о состоянии своего горла. Интересно, слышит ли его человек в соседней комнате? Он надеется, что да. — Саму, — жалобно говорит Ацуму между приступами рыданий, держась за горло. — Чёрт, как больно. Он пытается скрыть это, но Ацуму почти уверен, что слышит, как на другом конце провода шмыгает носом Осаму. — У тебя скоро выходные? — спрашивает Осаму, и Ацуму слышит шум на заднем плане, как будто кто-то роется. — Начинаются завтра, — удаётся сказать Ацуму, но это всё равно выходит как рыдание. — Ты приедешь ко мне? — Я заеду за тобой через несколько минут. Готовься. Ацуму никогда не скажет этого вслух, но Осаму — лучшая часть его жизни. Он мгновенно сбрасывает с себя одеяло, выбираясь из постели. — Ладно, поторопись. Почти в три часа ночи Осаму оказывается перед зданием. Ацуму залезает в машину с таким видом, словно кто-то только что умер. Осаму ничего не говорит, он просто заводит мотор. В течение дня трудно оценить длинные извилистые дороги и пейзажи. Город всегда наполнен шумом и движением. Осаму научился ценить вождение только тогда, когда впервые сам сел за руль несколько месяцев назад. Просто выйти из своей квартиры за полночь и уйти. В этом было что-то успокаивающее. Он почувствовал умиротворение к тому моменту, когда вернулся домой с восходом солнца. Он поворачивается к брату. Ацуму продолжает жалобно хныкать рядом с ним, прислонившись головой к окну машины. Только через полчаса ему становится любопытно, и он садится. — Итак, — фыркает он. — Куда мы едем? — Пока не знаю. — Осаму пожимает плечами. — Просто хотел сесть за руль. Ацуму ничего не отвечает, только устраивается поудобнее, закидывая ногу на приборную панель. — Цуму, убери свою грязную ногу с моей грёбаной приборной панели, или да поможет тебе бог. — Ой, Сунарину ты позволил бы постоянно так делать, — ноет Ацуму. — Давай, будь повежливее со своим старшим братом, который только что пережил дерьмовый разрыв. — Ну, а как насчёт того, чтобы ты был чуть добрее к своему младшему брату, который только что пережил дерьмовый разрыв? У Ацуму кровь стынет в жилах. Он поворачивает голову, чтобы посмотреть на своего брата. — Когда, чёрт возьми, это случилось? Осаму неловко ёрзает, поворачивая налево. — Несколько месяцев назад. — Несколько ме… — Ацуму давится собственной слюной. — Какого хрена ты мне не сказал? Что с тобой не так? — Ты был занят, Цуму. — Руки Осаму сильнее сжимают руль. — И я тоже. — Чушь собачья! — восклицает Ацуму. — Мы рассказываем друг другу всё! Ты и Сунарин встречаетесь со старшей школы. С хрена ли ты мне ничего не рассказал? — Потому что я знал, что если поговорю с тобой, у меня будет нервный срыв, вот почему, — выпаливает Осаму. — Но теперь у тебя и твоего Оми все хуёво, и когда я услышал, как ты плачешь, то сам разрыдался, вот поэтому мы, блядь, и здесь! Ацуму видит, что глаза его брата тоже опухли. Он вспоминает все их телефонные звонки за последние несколько месяцев. Он всегда предполагал, что Осаму просто устаёт на работе. Он был так поглощён собственными переживаниями, что даже не заметил, как Осаму перестал упоминать Суну. Блядь. Он чувствует себя ужасно. Их связь ослабла с возрастом или что-то в этом роде? — Саму. Остановись. — Что? — Ты меня слышал. Остановись нахрен. Проехав ещё немного, Осаму всё-таки следует приказу. — Какого хрена тебе надо? — Я хочу, чтобы ты поговорил со мной, — произносит Ацуму, поворачиваясь в кресле лицом к брату. — Что, чёрт возьми, случилось с Сунарином? Осаму, кажется, что-то обдумывает в своей голове, прежде чем сделать глубокий вдох и сдаться. — Он разлюбил меня. Вот и всё, что случилось. — Ух ты. — Ацуму моргает и достаёт телефон. — Я собираюсь, блядь, убить его. — Блядь… — Осаму хватает Ацуму за запястье, потому что этот ублюдок действительно начинает искать контакт Суны. — Цуму, успокойся, чёрт возьми, ладно? — Что это, блядь, значит — разлюбил тебя? После почти грёбаного десятилетия? Я убью его, Саму. Скажи хоть слово, и я это сделаю. Осаму крепче сжимает запястье брата, потому что видит, что тот говорит правду. Он издаёт смешок, притягивая его к себе для объятий. — Ты такой глупый. Ацуму на мгновение застывает, шокированный тем редким случаем, когда Осаму инициирует жест любви, но легко расслабляется в объятьях. Он поднимает руку, чтобы погладить его по голове. — Тебе лучше не менять тему. — Я не виню его, Цуму, — говорит Осаму ему в плечо. — Не похоже, что разрыв был полностью его виной. Наши отношения просто больше не работали, понимаешь? Ацуму слышит, как он изо всех сил старается не заплакать. — Я занят в магазине, он вечно играет… Мы пытались что-то изменить, но ничего не выходило… Я видел, что он устал от меня, и чувствовал то же самое. Мы всё время ссорились. Это было ужасно. — Саму… — вздыхает Ацуму, крепче обнимая его. — Какого чёрта ты мне не сказал? — Чувствовал себя жалким, — фыркает Осаму. — Это уже одна причина рассказать мне, — парирует Ацуму. — Никогда больше не скрывай от меня такую хрень, или мне придётся избить тебя. Ацуму начинает отстраняться от него, но Осаму жалобно шмыгает носом, прижимаясь ближе. — Ты, блядь, плачешь, да? — дразнится Ацуму. — Ты большая плакса. — Заткнись, ты рыдал мне в телефон всего час назад, — огрызается Осаму. — Как ты себя чувствуешь? Что именно произошло? Ацуму догадывается, что Осаму слишком смущён, чтобы показать, что плачет. Он отпускает это, не высмеивая его. Вероятно, он в долгу перед Осаму за те месяцы, что был плохим братом. — После того, как его родители всё узнали, они поставили его перед фактом: либо он натурал, либо это конец. Он потерял самообладание и попытался порвать со мной, — объясняет Ацуму. — Я должен убить его? — Нет. Я уже сделал то, что должен был сделать. — Думаю, я понимаю, что за люди его воспитали, — говорит Осаму. — Но он должен знать, что не может так жить, верно? Где-то должна быть грань. — Да, — вздыхает Ацуму, застонав и уткнувшись лицом в толстовку Осаму. — Саму, скажи мне, что я поступил правильно. — Я даже не знаю, что, чёрт возьми, ты сделал, — усмехается Осаму. — Но я думаю, кое-что подозреваю. Ты поступил правильно. По какой-то причине душа Ацуму утешается, услышав это. — Саму? — М-м-м? — Мы ещё не закончили обниматься? — Дай мне минутку, — говорит он. — Ещё одну минутку. Ацуму позволяет ему поплакать. Он этого заслуживает. — Саму? — Ну что? — Я люблю тебя. Извини, что не заметил. Я заглажу свою вину перед тобой. — Ацуму чувствует, как брат ещё глубже зарывается лицом в его плечо. — Цуму? — слабо хрипит Осаму. — М-м-м? — Сделай так, чтобы всё получилось с Оми-куном. Мне нужно хорошенько поговорить с ним… но мне нравится, когда вы вместе. Как только он перестанет заставлять тебя плакать, всё будет замечательно. — Я, блядь, работаю над этим, — фыркает Ацуму. — Я сказал, что люблю тебя. Скажи это в ответ. — Нет. — Саму, ты сейчас буквально плачешь на моём плече, как ребёнок, чью гордость ты здесь защищаешь? — Я люблю тебя, Цуму, — бормочет он. — Я люблю тебя больше всех. Ацуму снова чувствует, как слёзы подступают к глазам. Он прячет лицо в плечо Осаму и дрожащим голосом говорит: — Чтоб тебя, Саму.

_____

Комори и Ячи ничего не могут поделать, они лишь наблюдают за тем, как Сакуса Киёми умирает. Он не плачет, не кричит. Он пьёт. О, да — он пьёт. — Как вы думаете, куда он ушел? — бормочет Сакуса, прижавшись щекой к столу. — Он сказал, что не позволит мне съехать. Он хотел, чтобы я видел, как он страдает... А потом сам ушел. — Чувак, его вещи всё ещё здесь, — устало успокаивает Комори, похлопывая Сакусу по спине. — Я не думаю, что он съехал. У вас вроде как неделя выходных или что-то в этом роде, так? Он, наверное, вернулся в Хёго. — Вообще тебе не следует до смерти напиваться, Сакуса, — говорит Ячи нравоучительным тоном. — Если уж на то пошло, тебе нужно использовать это время, чтобы освободить голову от лишних мыслей. Надо решить, каким будет твой следующий шаг. — Я скучаю по нему. — Ты сам порвал с ним, — невозмутимо произносит Комори. — Нет, это он порвал со мной, ты вообще меня слушал? — жалуется Сакуса. — Потому что ты сам пытался расстаться с ним! И он это знал! Неужели ты не понимаешь, как печально, что человек просто ждал, когда ты это сделаешь! — объясняет Комори. — Честно говоря, чувак, я люблю тебя и понимаю, почему ты вел себя так все эти грёбаные годы, но ты не можешь прожить всю оставшуюся жизнь вот так. Я тебе не позволю. Сакуса отворачивается, закрыв лицо руками. — Я не хотел быть таким. Я ничего из этого не хотел. — Тогда зачем ты это делаешь? — спрашивает Комори, и в его голосе звучит такое же разочарование, как в голосе Сакусы. — Потому что! — Сакуса беспокойно натягивает перчатки, как будто срабатывает нервный тик. — Я, блядь, не знаю, понятно? Я не знаю. Я просто не знал, что ещё, чёрт возьми, делать. Я накрутил себя, и мои чёртовы родители собирались бросить меня, и я ненавижу, что Ацуму наблюдал за всем, что происходит… чёрт, я не знаю, ладно? — неуклюже заканчивает он, ударяясь головой о деревянный стол. — Я не знаю. Комори вздыхает так, будто он устал от всего этого. Сакуса понимает его — он тоже чувствует это. — Так расскажи нам, какой именно у тебя был план после разрыва с Ацуму… Ты собирался вернуться к своим родителям и сказать им, что постараешься быть натуралом или что? Ячи бросает свирепый взгляд на Комори. — Будь повежливей с ним. — Он не слушает, когда с ним нормально разговариваешь. Я пытался так достучаться до него все эти годы, и он никогда, чёрт возьми, меня не слушал. Так что он получит ту суровую любовь, которую заслужил. Сакуса, наконец, смотрит на них, моргая полумёртвыми глазами. — Ты думаешь, если расстанешься с Ацуму, ты каким-то образом спасёшь его от тяжёлой и несчастной жизни с тобой? Как ты думаешь, если ты порвёшь с ним и снова останешься один, то этим задобришь своих родителей и сможешь вернуться к тому, как всё было раньше, будто ничего не случилось? Ячи морщится, отвернув голову. У неё нет другого выбора, кроме как наблюдать за происходящим. — Что ж, не повезло тебе, приятель, потому что такого не случится, — дожимает Комори. — Потому что если это будет не Ацуму, это будет кто-то другой. И знаешь что, Оми? Это всё ещё будет мужчина. У Сакусы в горле пересохло настолько, что когда он сглатывает, язык ощущается как наждачка. — И у меня есть стойкое ощущение, что если ты отпустишь Ацуму, то проведёшь остаток своей жизни, сожалея о том, что бросил человека, которого любишь всю жизнь, несмотря на то, что он дал тебе выбор остаться с ним. Сакусе хочется закатить чёртову истерику. Он хочет швырять вещи, плакать и орать на Комори, ведь он нихрена не понимает о том, каково это — быть геем и иметь таких родителей. Но Сакуса ничего не может сказать. Он в состоянии только слушать и принимать эти слова. Потому что Комори был прав. — Я люблю тебя. И я знаю, ты скажешь, что я отвратителен. Но я говорю это, потому что люблю тебя и не собираюсь смотреть, как ты растрачиваешь свою жизнь впустую. — Комори тяжело дышит. Проходят минуты, а Сакуса всё ещё ничего не говорит, продолжая пялиться в стену. Ячи понимает, что надо брать дело в свои руки, и небрежно ставит пивную бутылку на голову Сакусы, чтобы холодные капли упали ему на волосы. — Ячи. — Сакуса рассеянно моргает, глядя на неё. — Какого хрена ты делаешь? — Пытаюсь разбудить тебя, — просто говорит она. — Тебе должно прийти в голову, что если ты пройдешь через этот по-настоящему трудный эпизод, то ещё чуть-чуть, и ты будешь счастлив. Будешь счастлив… потому что ты будешь свободен. Она наклоняется, так что у Сакусы нет выбора, кроме как посмотреть на неё. — Знаешь, однажды я тоже боялась этого, — тихо делится она, будто посвящая его в важный секрет. — Это нормально — бояться. Но знаешь ли ты, что нужно делать, когда такое происходит? — Что? — Сакуса доверяет ей. Иногда ему кажется, что Ячи знает все секреты вселенной. — Нужно попросить о помощи. Три ночи назад Сакуса слышал, как Ацуму рыдает в соседней комнате; слышал шаги; слышал, как их входная дверь открывается и закрывается в три часа ночи. Два дня назад его осенило, что у них недельные выходные и ему некуда идти. У него больше не было ни своей семьи, ни семьи Ацуму. Накануне вечером он сидел на кухне, упиваясь своими проблемами и надеясь получить хоть какое-то сочувствие от двух своих лучших друзей, но вместо этого получил удар по голове пивной бутылкой. После того, как они ушли, он дважды звонил Ацуму, но безрезультатно. (Чёрт, он же не заблокировал его номер, не так ли?) Сегодня он примет решение. Вход и выход. Вдох, выдох. Всё будет хорошо.

_____

— Акари, — окликает Мия Ицуки со своего места в гостиной, — близнецы сказали, когда вернутся домой? Мия Акари задумчиво напевает, её руки заняты уборкой остатков онигири, который она приготовила, готовясь к возвращению домой двух своих сыновей. — Они не сказали. Они использовали слова в духе «поиск души» и «время близнецов». — Что за чушь, — фыркает Ицуки. — Эти двое... — Акари прищёлкивает языком. — Они никогда ничего не могли сделать в одиночку. Если один из них что-то делал, другой просто должен был вскоре последовать за ним. Не стоит даже удивляться, что тоже самое происходит и с их разбитыми сердцами. — Саму и Ринтаро… такая досада, — размышляет Ицуки. — Но они ничего не могли с этим поделать. — Время лечит и время причиняет боль, вот что говорят. Саму справлялся как мог, и я думаю, что теперь, когда он проводит время со своим братом, с ним всё будет хорошо. Однако Цуму и Киёми... Ицуки вздыхает. — Ацуму — наш сын, поэтому мне не нравится видеть, как ему причиняют боль. Но я не говорю, что не сочувствую Киёми. Он переживает то, чего не пришлось ощутить близнецам, ведь мы о них заботились. — Жаль, что я не могу помочь мальчику, понимаешь? — размышляет вслух Акари, подходя к мужу, чтобы сесть рядом с ним. — Как мать двоих детей-геев. Но всякий раз, когда я вижу его, я чувствую, что это не мое дело. Ицуки только бормочет в ответ, положив руку ей на бедро. — Хотя на это трудно смотреть, — выдыхает она. — Смотреть, как нашему сыну настолько больно… и наблюдать, как тот мальчик причиняет себе боль. Её муж только мягко кивает, успокаивающе сжимая её бедро, прежде чем включить телевизор. — Я уверен, что с ними всё будет в порядке. Они сделают то, что им нужно сделать… и мы тоже. Солнце только начинает заходить, когда они слышат нерешительный стук в дверь. Акари медленно садится. — Уже? Я думала, они задержатся ещё на несколько дней. — Наверное, это просто сосед опять принёс нам свежих яиц. Курочки Шинске могли бы принести им целое состояние, если бы он перестал раздавать яйца бесплатно. Акари смотрит в глазок и поворачивается, чтобы многозначительно посмотреть на своего мужа. — Это Киёми. Глаза Ицуки значительно расширяются, прежде чем он поднимается, чтобы пригладить рубашку и растрёпанные волосы. — О, дорогая. Ну вот. Акари делает глубокий вдох, готовясь, прежде чем распахнуть дверь и изобразить удивление. — Ох! Киёми! Мы тебя не ждали. Она прерывает себя после того, как видит стоящего перед собой человека. Его глаза налиты кровью, волосы растрёпанны и спутаны; было видно, что он дрожит. Акари не могла сказать, было ли это просто из-за холода. — Киёми, дорогой? — Она придерживает его за локоть, её материнские инстинкты берут верх. — Хочешь войти? Ты дрожишь. Ицуки встревоженно встаёт, нахмурив брови при виде нынешнего состояния Сакусы. Сакуса входит в гостиную, в которой он бывал много раз, но почему-то она кажется такой незнакомой без Ацуму, стоящего рядом с ним. — Акари-сан, Ицуки-сан, мне очень жаль, что я так вторгаюсь, я просто... — Сакуса прикрывает глаза, пытаясь собраться с мыслями. Он сел в поезд в трансе, но теперь, когда был здесь, он даже не знает, что сказать. А что он собирается сказать Осаму, чтобы избежать удара по лицу? Или что, чёрт возьми, он скажет Ацуму? Должен ли он просто встать на колени и умолять их о прощении прямо сейчас? Рука на его плече — вот что вырывает его из мыслей. — Ты всегда здесь желанный гость, я надеюсь, ты это знаешь, — говорит Ицуки, похлопывая его. — Ты никогда не вторгаешься. — Простите, — Сакуса кусает нижнюю губу. — Ацуму здесь? Мне необходимо… Мне нужно с ним поговорить. — Давай присядь, для начала, — настаивает Акари, подводя его к дивану. — Ты дрожишь, как осиновый лист, милый, что случилось? Сакуса не знает от чего это. Было ли дело в том, что родители человека, которому он причинил столько боли, всё ещё относятся к нему с такой добротой, несмотря на то, что точно знают, что произошло? Было ли дело в том, что он чувствовал себя дерьмово из-за этого? Или это из-за того, что он чувствовал так много тепла от матери и отца, несмотря на то, что они ему даже не родные? — Мне жаль говорить, но близнецы не дома, — объясняет Ицуки, садясь рядом с Сакусой и кладя теплую руку ему на спину. — Они на какой-то горе, в походе, сказали, что хотят немного побыть вдвоём, что бы это ни значило. — О, ладно, — говорит Сакуса, и его голос звучит так тихо. Сейчас он чувствует себя таким маленьким и не понимает почему. Он не совсем уверен, что чувствует — разочарование или облегчение, но он знает, это тяжело. Он знает, что сидит здесь, и всё ещё не понимает, что должен делать. И он продолжает задаваться вопросом: почему, чёрт возьми, они так добры к нему сейчас, когда им положено злиться? — Мне очень жаль, — произносит он шёпотом. — О, Киёми, — говорит Акари, беря его руку в перчатке в свою. — Не говори таких вещей. Не нам. — Я не хотел причинять ему боль, — продолжает Сакуса, не понимая, почему он не может просто закрыть рот. — Я не хотел так сильно ранить его, я не хотел. — Он задыхается. — Мне так жаль. — Хватит нести чепуху, — говорит Ицуки, его голос звучит твёрдо, но не так, как у его отца. — Мне нужно, чтобы ты знал, что мы ни в чём тебя не обвиняем. Абсолютно ни в чём. Не надо так извиняться перед нами. — Но я… — заикается Сакуса, чувствуя, что здесь должно быть больше криков, — я пытался… — Тебе не нужно объясняться с нами. — Акари сжимает его руку. — То, что происходит между тобой и нашим сыном, это ваше дело. То, что мы его родители, ничего не меняет. Ты это понимаешь? Сакуса, честно говоря, не понимал. — И всё же мне очень жаль, — говорит он, глядя на них. — Я так его люблю. Я не хотел причинять ему боль. Он не знал почему, но эмоции в их глазах в тот момент отражали печаль. — Киёми, — начинает Акари, и Сакуса приходит в ужас, когда слышит, что она вот-вот заплачет. — Я, возможно, не знаю, через что именно ты проходишь, и я не знаю твоих родителей… но я тоже мать. Я понимаю, что значит быть родителем. Сакуса цепляется за каждое её слово. Он знает, что может доверять тому, кто вырастил такого человека, как Мия Ацуму. — Иногда, — вздыхает она, — родители совершают ошибки, потому что считают, что это правильно. Некоторые никогда не спрашивают себя, действительно ли то, что лучше для них, благо и для их ребёнка. И они не понимают, как сильно причиняют боль своим детям. У Сакусы перехватывает дыхание. — Возможно, это не моё дело, но если ты думаешь, что твои родители презирают тебя сейчас, я не думаю, что это так. Они просто не понимают, что их любовь душит тебя. «О боже», — думает Сакуса. — Даже родители иногда совершают ужасные поступки, — говорит Ицуки. — Чёрт возьми, иногда именно они способны на худшие вещи, и самое ужасное в том, что они даже не подозревают об этом. — Вот именно, — говорит Акари, нежно улыбаясь мужу. — И иногда тебе нужно стать тем, кто укажет им на это. Они могут выслушать тебя, а могут и не выслушать. Они могут попросить прощения, они могут покинуть тебя навсегда… но эта жизнь принадлежит тебе, дорогой. Ты должен решить, как ты хочешь её прожить. Ты не обязан ничего делать, чёрт возьми. Ты даже не обязан прощать их, если они попросят тебя об этом. Они причиняют тебе боль, и тебе позволено делать всё, что тебе нужно, чтобы справиться с ней. «О боже», — снова думает Сакуса, когда всё его тело начинает дрожать, а зрение расплывается по краям. — Ты можешь выбрать свою семью, Киёми, — объявляет Ицуки, его слова звучат так, будто Киёми это нужно было услышать. — У тебя уже есть одна, которую ты бессознательно выбрал прямо сейчас. — Ты можешь быть счастливым, — говорит Акари, потирая большим пальцем его щёку. — Ты должен иметь возможность жить, не чувствуя, что за это придётся заплатить. И Сакуса возвращается в детство, в тот день, когда он сидел за обшарпанным столом, глядя на человека, которого он считал мудрым. Он заявлял им, что все геи попадут в ад, неосознанно внедряя эти слова в разум Сакусы Киёми на всю оставшуюся жизнь. Сакуса снова чувствует себя десятилеткой, когда открывает рот и бессознательно спрашивает: — Даже если я гей? — бормочет он. Ицуки выглядит расстроенным этими словами. — Нет. — Акари близка к тому, чтобы расплакаться, когда она крепче сжимает его руки. — Потому что ты человек. Он не осознаёт, что плачет, пока его не заключают в тёплые объятия. Он чувствует, как две пары рук обнимают его. Он пытается дышать, пытается думать о своей мантре, вдыхать и выдыхать, но это не помогает. Когда он пытается вдохнуть, воздух будто не проходит внутрь. Когда он пытается выдохнуть, из его горла вырывается лишь рыдание. Он даже не помнит, когда в последний раз плакал. Это было в университете? В старшей школе? Была ли это та ночь, когда он впервые понял, что он гей? Прошло больше, чем просто пара лет. Это чувство должно быть похоже на облегчение, но, к сожалению, это не оно. Это отчаяние, и он чувствует, что его разрывают на части из-за него. Он сгибается и плачет в колени. Он не знает, какие звуки издаёт. Он не слышит, не чувствует своего лица или рук. Он не чувствует ничего, кроме жгучей боли в груди и горле, которая не проходит. Ему страшно. — Пожалуйста. — Ему удаётся вырваться посреди рыданий, хватая ртом воздух. — Пожалуйста, остановите это. — Он даже не знает, кого умоляет. — Иди сюда, детка, — говорит Акари и тоже плачет, притягивая Сакусу, прижимая его лицо к своему плечу, рукой поглаживая его волосы, и это заставляет его расплакаться еще сильнее. — Всё в порядке. Всё в порядке. Просто выпусти это. Она так крепко прижимает его к себе и словно держит его части вместе, чтобы они не развалились, а он просто плачет, и плачет сильнее, чем когда-либо в своей жизни. Это так больно. Это мучительно. Он хочет умереть. Но он вспоминает слова Ячи, её голос, который говорит: «Как только ты пройдёшь через этот эпизод, ещё чуть-чуть, и ты будешь счастлив». Поэтому он позволяет себе почувствовать это. Он позволяет себе чувствовать каждую вещь, которую никогда не позволял себе. «Это нормально — бояться. Но знаешь ли ты, что нужно делать, когда такое происходит?» Он поднимает руки, хватается сзади за рубашку Акари, цепляется за неё изо всех сил и позволяет себе упасть, молча прося её поймать его. «Нужно попросить о помощи». И он понимает, что ему больше нечего бояться. Что бы ни случилось дальше, он уже столкнулся лицом к лицу со своим самым большим страхом. Больше некуда бежать. Ему не нужно выбирать между своим счастьем и семьёй. Прямо сейчас, рыдая, как ребёнок в объятиях матери и отца, он понимает, что может иметь и то, и другое. Он может позволить себе и то, и другое. Потому что он человек.