How to Disappear Completely

Они заплели его волосы в косички. Стоя на коленях перед юртой под предрассветным небом, Маэли проводила и сгибала пальцы на его скальпе, укладывая его непослушные русые локоны в несколько тесно переплетённых рядов, сходящихся у основания черепа. Больше она ни о чём его не спрашивала. Они дали ему новую одежду. Он ждал у юрты Таламму, первые лучи солнца ярко светили ему в глаза, ветер с моря свежестью дул на шею. С откинутыми назад волосами он чувствовал себя по-другому, холодно и открыто. Выйдя из юрты, остроглазая старая вдова протянула ему некрашеные тканые вещи без украшений и вышивки. По её жесту он переоделся в юрте, заправил объёмные бриджи в сапоги и влез в широкую тунику, подогнав её, как мог, поясом. Видимо, предки были довольны, они позволили ему оставить накидку из комуники. Они предложили ему оружие и доспехи. Наблюдая, как суетится и возится Забамунд, пытались заставить его взять хотя бы меч и легкую кирасу из кожи нетча. Забамунд гримасничал, качал головой, соглашаясь взять только нож на пояс. Он не мог представить себе, как будет пользоваться всем этим, а охотничья юрта, пусть легкая и портативная, его и так отягощала. Они пометили его для томительного путешествия. Стоя перед Сул-Матуулом, он низко склонил голову, скорее из почтения, чем по необходимости, ибо высокий ашхан без труда дотянулся до него. Грубые пальцы оставили на его лице мокрый след от краски: три переливающихся синих штриха с каждой стороны, идущих параллельно от скулы ко рту. — Ногти Малаката отмечают того, кто должен пройти испытание, — сказали ему. Затем воскообразным, смолистым веществом прочертили жгуче-оранжевый зигзаг на его лбу, — чтобы ты мог пройти порог. — И наконец, черную пыль из маленького глиняного горшочка насыпали в его глазницы, втёрли в ресницы, и он моргнул, отпрянув в удивлении. — Пепел костей для глаз крови, чтобы ты мог видеть по-настоящему видеть духов. Они проводили его в пустоши, всё племя образовало молчаливую, неподвижную линию вдоль хребта на южной границе лагеря. Большинство, как он полагал, были там в лучшем случае из нездорового любопытства. Но если его участие и показалось им смешным или оскорбительным, они достаточно сильно уважали саму традицию, чтобы приберечь свои насмешки и издёвки до тех пор, пока он не окажется вне пределов слышимости. Пока он шёл, сзади ничего не было слышно, кроме ветра, шелестящего в колокольчиках. Пока не услышал шаги, быстрые и уверенные. Оглянувшись, он увидел, что от группы отделилась фигура с развевающимися тёмными волосами, и бежит к нему. Это была Маэли. Он опустил рюкзак и стал ждать. Вскоре она приблизилась, задыхаясь, с глазами, полными тревоги и страдания. — Ириэль! Если… если ты не вернёшься… — В её голосе он услышал чувство вины. Видимо, это последняя, отчаянная попытка получить информацию. — Есть ли… кто-нибудь, кому я должна сообщить? Твоей семье? Кому-нибудь, кто… захочет, чтобы им сообщили? Он уставился на неё пустым взглядом. Слегка приоткрыл рот. Снова закрыл его, втянув нижнюю губу. Наконец, он покачал головой. Через секунду он уже подхватил свой рюкзак и пошёл прочь, снова направляясь в Эшленд. Вынести выражение её лица было невозможно, и иррациональная ярость захлестнула его, поднимавшего облака пепла при ходьбе. Ты ничего обо мне не знаешь, так что прекрати, прекрати считать, что твоя жалость оправдана, когда она мне нужна меньше всего, когда мы совсем не похожи, когда ты понятия не имеешь, почему я делаю тот выбор, который делаю. Иногда избавление от правды — это добрый поступок. Возможно, я понимаю твою сестру лучше, чем ты. В это время года лагерь Уршилаку всё ещё находился на зимнем положении, и от места назначения его отделял день пути. По крайней мере, так подсчитал Забамунд, с сомнением глядя на него. Не прошло и трёх часов похода, как Ирэ встретил разведчика, посланного подготовить его испытание, возвращающегося на жилистом верховом гуаре, скачущем по холмам. Разведчик поднял руку в приветствии, и Ирэ неловко махнул в ответ, решив, что, по крайней мере, это означает, что он идет в правильном направлении. Как оказалось, он не мог больше продолжать. К позднему вечеру второго дня он уже несколько часов бродил кругами, проклиная умерших предков всех родов и всех, кто считал, что иметь с ними хоть что-то общее — хорошая идея. Он был благодарен, что его нынешнее состояние эмоциональной стерильности не позволило слезам испортить его ритуальную раскраску лица, хотя сон в охотничьей юрте не мог не помочь. Точнее отсутствие сна. Не получив никаких указаний по поводу изогнутых жердей и направляющих, он в итоге получил нечто больше похожее на мёртвого паука, чем на укрытие, и ветер всю ночь сдувал на него пепел. Лишь Зарксу было известно на что были похожи его волосы. Не важно, — сурово сказала ему Виатрикс внутри его головы. Это символично. Он скорчил ей рожицу. Обогнув геологическое обнажение, которое, он был уверен, уже осмотрел, он по двум признакам понял, что наконец-то нашел погребальные пещеры. Первым признаком была мерцающая голубая призрачная ограда напротив входа. Ирэ был уверен, что на Вварденфелле все локальные призрачные ограды были запрещены, а останки, которые могли бы их питать, были переданы на поддержание Великого Призрачного Предела вокруг Красной горы. Он не удивился, узнав, что эшлендерские племена пренебрегают этим правилом, предположительно исходя из принципа, что если Трибунал сам ввязался в эту историю, то велоти не обязаны помогать им выбраться из неё. Учитывая, что они первыми пострадали от ветров и пепельных чудищ, Ирэ задавался вопросом, действительно ли они хорошо продумали свою позицию. Вторым признаком был Джулан, сидевший в ожидании у устья пещеры. Он выглядел не лучше, чем когда Ирэ видел его в последний раз, но быстро поднялся, когда тот подошел, и на его лице появилось странное, изменчивое выражение. — Долго ты, — сказал он. — Я почти подумал, что ты собираешься повернуть и отправиться вниз по фояде и обратно. Снова. Ирэ закатил глаза. — Полагаю, было через чур надеяться, что ты мог бы сэкономить нам обоим время и показать мне, где он находится, если ты его уже нашёл. — Ищешь дружелюбного гида? Жаль разочаровывать. Ирэ бросил свой рюкзак и сложил руки. — Тогда зачем ты здесь? — Ты спрашиваешь меня? — недоверчиво спросил Джулан. — Почему ты здесь?! — Меня проверяют. — Нет, не проверяют! — Да, блять, проверяют! Не как Нереварина, а как посвящённого в клан. — Нет. — Челюсть Джулана стала как гранит, слова прорывались сквозь стиснутые зубы. — Не проверяют. — О, думаешь? Собираешься остановить меня? — Да. — Не отводя взгляд от Ириэля, он сделал шаг в сторону, пока не загородил вход. Синий свет излучался позади него, вихри магии закручивались в путанице его волос. Ирэ оскалился, и от назойливой мелочности Джулана у него закипела кровь. Солнце садилось за горы, заливая его лицо и пепельные земли своим медным сиянием. Его глаза мерцали, как угли в засыпанных пеплом глазницах. — Я настоятельно рекомендую, — тихо сказал он, — чтобы ты убрался с моего пути. — Руки Ирэ, свободно вытянутые по бокам, начали светиться быстро множащимися белыми искрами. Он медленно пошёл вперёд. — Нет. — Джулан стоял на ногах, безоружный, но готовый. — Ты совершаешь ошибку. Ты не знаешь мой народ так, как я. Это не испытание, это… Он не закончил. Ириэль, выпустив накопленную магию в пепел с шумом чистого отчаяния, вместо этого ударил его по лицу. Здравый смысл, в последний момент напомнивший Ириэлю, что он понятия не имеет, как бить, разжал руку, но удар содержал всё гидравлическое давление ярости и разочарования, на которое было способно его тело. Он ожидал, что тот заблокирует удар, честно говоря, насилие было очевидно. Но голова Джулана треснула вбок от силы его ладони, и на мгновение они оба замерли, застыв при эхе после удара. Затем Джулан моргнул, выжидающе подвигал челюстью и медленно повернул лицо обратно к Ириэлю с выражением, очень похожим на облегчение. Ириэля это не интересовало. Он уже кричал. — Как ты смеешь! Как ты смеешь сейчас говорить об этом «моём народе»! Ты не можешь этого вынести, не так ли? Ты в ужасе от мысли, что если я пройду это испытание, то стану большим эшлендером, чем ты! — он снова начал направлять силу в руки, флуоресцирующие тревожным фиолетовым цветом магии изменения. — Просто остановись и послушай меня! — руки Джулана толкали его назад, пытаясь отвести от устья пещеры. — Ты не понимаешь… Ириэлю было не до этого. Его гнев, так долго и тщательно скрываемый в тайне, наконец-то вырвался из лаборатории и громом несся вниз по склону горы в сторону деревни. Его лицо исказилось, и он зарычал. — Как ты смеешь говорить остановиться, как ты смеешь прикасаться ко мне! Из его рук на Джулана хлынула магия, окружая его и поднимая вверх, а глаза данмера расширились в знакомой панике. Но хотя тем, что делал Ириэль, была левитация, его границы на этом не заканчивались. Манипулирование этерическими силами, действующими на объект, имеет множество тонких вариаций, Ириэль знал несколько, причем некоторые из них он применял одновременно. Тело Джулана было подвешено, но в то же время стало невыносимо тяжелым, руки и ноги тянулись вниз, не давая возможности пошевелиться. Его голова провисла, как свинцовый груз, грудь вздымалась, когда он пытался дышать. — И как ты смеешь говорить мне, что я ничего не понимаю! — щёлкнув пальцами, Ириэль развернул личную гравитацию Джулана на девяносто градусов, и тот врезался в ближайшую скалу. — Шео-блять-горат, ты даже не представляешь, через что ты заставил меня пройти, и всё потому, что ты не мог понять что мне пришлось сделать, чтобы выжить. Да, я солгал тебе. Зачем, как думаешь? Да, я причинил тебе боль. Я всегда причинял всем боль. Мне всегда приходилось причинять боль, мне очень, очень давно стало ясно, что моё выживание означает причинение боли другим. Я с самого начала это усвоил. Повернув голову Джулана телекинезом, Ириэль установил зрительный контакт, носы оказались на расстоянии дюйма друг от друга. — Она часто говорила мне, что хотела бы, чтобы я никогда не родился, — сказал он в застывшее лицо Джулана, задыхаясь, монотонным стаккато. — Она говорила это как выражение любви. Предельной любви, идеального единения. Слепые, бездумные, спеленатые в неё, с одной кровью, разделённой между нами. Но в этом мире нет ничего идеального, не так ли? Ничто не постоянно, кроме бесконечного, жестокого разделения. — Она старалась изо всех сил. Пыталась любить меня так, как только мог позволить этот разбитый мир; вернуть себе тень этого синтеза. Верить, что я всё ещё, по сути, являюсь её частью. Мерисс однажды сказала, что моя мама самовлюбленная, но она была бретонкой, она не понимала. Вот что значит семья там, откуда я родом. Для чего нужны дети. Так что не говори мне, что я не понимаю твою мать, не говори мне, что я не знаю, как делать что-то для других. — Все спрашивают, почему альтмеры так похожи, так традиционны, почему все они становятся своими родителями. Я вырос, зная, осознавая каждой фиброй своего существа, что каждый мой шаг в сторону от неё причинял боль тому, кого я любил больше всего на свете. Это была личная травма. Если я был с поганой кровью, то и она была с поганой кровью. Когда я отвернулся от неё, я разорвал её на части с такой же мукой, как в день моего рождения. Я оторвал себя, как конечность, как ветвь, которую она никогда не сможет отрастить, сжечь, прижечь. Я знал это, и всё равно сделал это. Либо она, либо я. Вот только всё это больше неё, и уж точно больше меня. — Больше неё потому, что с ней на пути моего разрушения стояли мои папа и Фири, все остальные, кого я любил. И не будем забывать всех моих драгоценных грёбаных предков, всю нашу родословную, все они каскадом обрушились на меня. И кто это был? Я сказал «уж точно больше меня», потому, что то, что я считал собой, едва ли было ростком. Бледный, анемичный клочок, выползающий из земли. Сорняк, ничтожество. Она не имела права соизмерять своё существование с желаниями всех этих предков, со всей этой кровью. Это было бы чистым эгоизмом и жестокостью. Я должен был позволить ему увянуть. Я должен был позволить ей быть смытой кровью, позволить ей снова поглотить меня, оцепенеть, выбрать любовь и послушание, выбрать единственное уничтожение, на которое у меня когда-либо хватало смелости. — Но я не сделал этого. Я выбрал ненависть. Я выбрал причинение боли. Я выбрал эгоизм и жестокость. Я выбрал сорняк, я поливал его слезами и кормил злобой, и он вырос колючим, горьким и ядовитым. Но это моё, это я, теперь уже слишком поздно быть кем-то другим. Я должен был стать этим, это было единственное, что могло жить в этой ядовитой почве. Голова Джулана с огромной силой ударилась о камень, его губы едва могли что-то вымолвить. — Ийа… пожалуйста… — Не надо мне «Ийа»! Ты уже это оторвал! Ты оторвал всё, но мне уже всё равно! Я отращу его обратно, хуже, но сильнее! Я останусь свободным! Я не вернусь ни во тьму, ни на землю, ни в утробу, ни в тюрьму Императора. Если подыгрывать этому пророческому гуарьему дерьму — это то, что я должен сделать, то я сделаю это, а ты можешь держаться от меня подальше! Одним последним движением и толчком он отправил Джулана обратно в пещеру. Тот пролетел по воздуху и упал на спину в пепел. Ириэль не повернулся, чтобы проследить за его продвижением. Ритуальные знаки на коже покалывали, он прошел через призрачную ограду, и вошёл в пещеру.