How to Disappear Completely

Особенность Кая Косадеса заключалась в том, что каким бы грубым, резким, жалким или иным образом неприятным ни становилось поведение Ириэля, глава шпионской сети упорно отказывался его увольнять. Он не только всё ещё был под влиянием приказа Императора держать Ириэля рядом, но и прекрасно понимал разочарование Ирэ и считал любое его плохое поведение лишь попыткой сделать себя нетрудоспособным. Косадес не знал, что Ириэль сейчас находил неспособность старого императора избавиться от него скорее утешением, чем проклятием. Однако ничто не мешало Косадесу давать Ириэлю задания, чтобы тот не слонялся по дому под надуманными предлогами. Не имея официального разрешения Имперского города, он наконец вытащил наугад свиток из двемерской чаши на каминной полке, которая служила одним из его многочисленных сосудов. Ирэ однажды слышал, как он называл её своей чашей для «ничтожной, бессмысленной бюрократической ерунды». Он взглянул на печать, разрывая её. — Снова Легион, — пробормотал он. — Наверное, разозлили местных разведчиков и учёных, и им нужен кто-то, кто будет думать за них. — Он пробежал глазами текст письма. — Да, вот… они потеряли патруль на Горьком Берегу. Стендарр, как им хотя бы одеваться удаётся? Вызовите опытных агентов… и так далее, и тому подобное… разведайте последнее известное местонахождение… Он перевёл взгляд на Ириэля, застывшего у двери как меланхоличная вешалка для шляп. — Тебе нравятся болота, да? Конечно, нравятся. Возьми это послание и доложи тому, кто его прислал. Делай, что они захотят, и, если повезёт, к твоему возвращению у меня будет что-то стоящее. Иди, уходи, пока ты не заразил меня своей хандрой, и мне не захотелось писать стихи на опавших листьях и сбрасывать их с мостов в длинном чёрном плаще. Ириэль дождался, пока не вышла Соттильд, прежде чем забрать свои вещи у Южной Стены. Хотя ему и хотелось извиниться перед ней, он счёл это лишь корыстным побуждением. Она была бы счастливее, если бы ей не пришлось его видеть, и он был обязан ей этим, если не чем-то большим. В любом случае, удушающие лозы напряжения, обвивавшие его грудь, покрывали все его слова шипами. Он знал, что лишь создаст новые дыры. Он пытался контролировать психологический дискомфорт насколько это было возможно. К тому времени, как силт страйдер, на борту которого он сел, прибыл в Альд’рун, он уже заканчивал работу над новой диссертацией. В ней утверждалось, что его успешное отдаление от последнего, кто, возможно, всё ещё заботился о нём, было, на самом деле, к лучшему. Я разрываю последние нити, связывающие меня с этим местом. Как только я закончу исследовательскую работу о двемерах, я смогу уехать. Теперь закончить её будет легче. Возможно, именно это меня и сдерживало, они меня сдерживали, осознание того, что, написав её, я уйду от них. Теперь это неважно. Да, конечно, больно. Всегда больно отрезать что-то, но это не значит, что это неправильное решение. Отрезать, чтобы стимулировать рост. Удалить засохшие, больные ветки. Это нелегко, но необходимо, даже если эти ветки — части тебя. Особенно когда… Дело не в тебе, а в будущем всего сада, в здоровье почвы. Это ради общего блага. Это ответственное дело. Он не рассказал Соттильд о том, что произошло в Садрит Море. Как, не в силах вынести излияния радости по поводу возвращения Боду или внести свой вклад в общее празднование, он удалился на чердак, намереваясь поработать над переводом. Учитывая его состояние, вряд ли он бы добился больших успехов в звукоизолированной камере, но, с точки зрения Ириэля, было бы проще свалить вину на гуара этажом ниже. И на ревущего орка, который скакал на нём вверх и вниз. И на визжащего босмера, скачущего верхом на орке, скачущем на гуаре. Заклинания Безмолвия было недостаточно. Не желая направлять свою злость на Боду или Пашу, он вместо этого выбрал ссориться с Келегорном. Кел, должно быть, сам ждал жертвы, потому что тут же разразился истеричной тирадой о сломанных ногах Боду и о том, как посмел Ириэль допускать такое. Личная вина вскоре переросла в публичные крики с обеих сторон, и тогда Паша начала причитать, а Боду разрыдался. Именно тогда Ириэль узнал о шкатулке со стеклянным дном в голове Кела с надписью: «Если кто-то заставит Боду плакать, разбей стекло». В шкатулке был изогнутый нож, который скользнул в пальцы Кела, словно шёлковая нить, и руки Ириэля в ответ заискрили заклинанием. Хеленд снизошла на них, эта богиня войны, созданная из праведной ярости, бело-золотого льда и полосатого халата. Велев Келу утешить Боду, она вытащила Ириэля из комнаты. — Кел не может перестать быть Келом, — прошипела она ему, — но я ожидала от тебя большего. В этот момент Ириэль закатил, как он сам потом признал, одну из самых непростительно детских истерик в своей жизни. Хеленд молча выдержала это, поджав губы и скрестив руки. Когда он наконец сделал паузу, чтобы перевести дух, она сказала, —Мне жаль, что ты так себя чувствуешь. Что бы ты ни думал, я и многие другие здесь очень о тебе заботимся. Тем не менее, если ты ищешь покоя, тебе не повезло. Благополучие Боду сейчас — наш главный приоритет, а это значит, что он должен остаться здесь, с семьёй, пока я приведу целителей, которым мы можем доверять. Мне нужна слаженная работа всех моих людей. То есть, если ты вынужден всё делать только для себя, возможно, всем будет лучше, если ты уедешь. Пока всё не уляжется здесь. Если твой двемерский проект действительно так важен для тебя, смею предположить, есть места поспокойнее, где ты сможешь его завершить. Уверен, теперь очевидно какие фразы мгновенно проваливались сквозь трещины мозга Ириэля, навсегда исчезая из его сознания, а какие злобно нависали над ним, словно скальные наездники, пока он собирал сумку. И вот, уже конец недели, он покидает очередной город и очередные разрушенные отношения. Прибыв в Альд’рун, он мрачно глянул из силт-страйдера на купола Редоранских крыш. На этот раз небо было ясным, и он видел всё место целиком, от огромного панциря Скара до знакомого рифленого горба Гильдии магов, напомнившего ему об очередной разорванной связи. Это… не могу сказать, что это было ответственным, необходимым разрывом. Я предал Анаренена, потому что был мерзким, эгоистичным сахарозависимым, и мне нужны были деньги. А теперь… деньги мне не нужны, но… остальное всё равно правдиво. И я всё ещё причиняю боль тем, кто пытается мне помочь. Потому что… дело было не только в деньгах, так? Признайся честно, самовлюблённый ты мудак, в каком-то смысле тебе это нравится. Сжигать мосты, разрушать отношения. Всё ещё есть какая-то жестокая свобода в том, чтобы заставить других перестать о тебе заботиться. Больше не испытывать постоянного страха от того, когда же они поймут свою ошибку. Ты знаешь, что это произойдёт, почему бы не покончить с этим и не избавить себя от стресса и напрасных усилий? Дай им причину, которую ты можешь контролировать, а не ту, которую не можешь. Иногда я думаю, чувствовал ли Реу то же самое ко мне. Конечно, я не имею права его судить. Я больше никогда не хочу его видеть, но… разве это прощение? Мне не нужно прощение Анаренена. Я лишь хочу всё исправить, безвозмездно и без признания. Как Бал Молагмер, действующий чёрными руками. Выйдя из порта страйдера, Ириэль повернулся спиной к Альд’руну и направился через городские стены к имперскому форту на южной стороне. Он искал одного из Чемпионов, Раесу Пуллию, и долго не мог найти её кабинет. Форт Легиона Пестрой Бабочки был почти пуст. На стенах виднелась лишь горстка лучников, а внутри царила тишина. Время от времени Ириэль замечал клерка с бумагами или целителя в мантии, исчезавшего в коридоре, но они всегда пропадали прежде, чем он успевал спросить дорогу. На вершине последней башни он нашёл её, сгорбившуюся за столом, заваленным свитками и бумагами. Она яростно писала, сосредоточенно хмуря брови. Она приоткрыла дверь, но он всё равно постучал, и она подняла голову. Тёмные круги от бессонницы и стресса залегли вокруг её карих глаз. — Что? Она окинула его взглядом: кожаные сапоги, испачканные пеплом, зеленоватый клеёнчатый плащ, который Косадес одолжил ему на случай дождя на Горьком Берегу. Волосы, которые преимущественно были на одной стороне, а на другой их было меньше, из-за использования фаерболов. Её глаза сузились. —Ты заблудился? Я очень занята, так что тебе придётся найти кого-нибудь другого… — Меня послал Кай. Косадес, то есть. — Он несколько мгновений рылся в сумке в поисках письма, потея под её пронзительным взглядом, прежде чем сдаться. Он виновато пожал плечами, хотя было непонятно, связано ли это извинение с отсутствием документов или с его существованием в целом. — Мне велели помочь тебе с… ну, знаешь. С чем угодно. Со всяким на болотах. Она всё ещё смотрела на него, возможно, надеясь, что если она будет делать это достаточно долго и усердно, он превратится в кого-то другого. — Ты… посланник? — Наконец, она произнесла, — Спецагенты внизу? Сколько их? — Резко дёрнула головой. — Неважно, скажи им, что я спущусь и проведу инструктаж через несколько минут, как только… — Э-э. Извините, кажется, был… э-э… то есть… технически я, пожалуй, считаюсь спецагентом, ведь я Клинок, но я не очень, э-э, спец. Нормально, что я тебе это говорю? Ты же уже знаешь Кая, так что… э-э… в общем. У меня сложилось впечатление, что это разведывательная операция. Найти пропавших солдат?» Осознание начало приходить. — Они послали только тебя? — Её лицо побледнело и напряглось, словно она была сделана из очень быстросохнущей глины. — Разве они не получили моё второе донесение? — Её голос был напряжённым и хриплым. — Это уже не поиск! Я знаю, где мои солдаты! Мертвы! Теперь это истребление! Она снова осмотрела его, на этот раз медленнее. — Ты что… маг? — в её голосе слышалось сомнение. Она поджала губы, разглядывая его клеёнчатый плащ, словно тот мог скрывать множество спрятанного оружия. — …ассасин? — рискнула спросить она ещё менее уверенно. Ириэль перекинул плащ через плечо, открыв его стандартную форму: простую рубашку и брюки тусклых нейтральных тонов, увенчанные (потёртым, но безрассудно любимым) синим шарфом с блёстками. Она сморщила нос, признавая поражение. — Кто ты? Ириэля охватило извращённое удовольствие от своей нечитаемости. — Боюсь, мои методы совершенно секретны и строго засекречены, — сказал он ей, стараясь не рассмеяться. Он сделал неопределённый жест в свою сторону. — Всё это — лишь моё прикрытие. — Это даже не ощущалось как ложь. — Ну. — В её голосе слышались и смирение, и решимость, словно кто-то решил взять всё, что есть, и извлечь из этого максимум. — О Талос, ты гораздо грознее, чем кажешься. Ведь если бы ты получил мой второй отчёт, ты бы знал, что один солдат вернулся с задания. Единственный, кто выжил. Все остальные были убиты чудовищными тварями, с которыми они столкнулись в пещере на побережье Гнаар Мока. — Чудовищными тварями? — Существами или культистами. Солдат не был в этом чётко уверен. Он был опухшим, изуродованным и совершенно невменяемым. У него был корпрус. — Оу. — Мы узнали его только по остаткам формы. Он не отвечал на вопросы, только бормотал, словно во сне. Он умер почти сразу, наши целители были бессильны. Я никогда раньше не видела ничего подобного, это… это было, конечно, некрасиво. — Её взгляд на мгновение опустился, губы сжались в тонкую линию. — Вы альтмер, — сказала она затем. — Значит, вы устойчивы к болезням, верно? — Хм. Теоретически? — Тогда вы — моя единственная надежда. — Она сверилась с бумагой на столе. — Из его бредней мы узнали кое-что ещё об этом солдате. Глава этих культистов, этот получеловек-полумонстр… называл себя Дагот Гарес. — Дагот… — Верно. Он сказал солдату, что оставляет его в живых, чтобы тот мог передать весть. Что Спящий пробудился, Шестой Дом восстал, а Дагот Ур — Владыка. Это что-нибудь тебе говорит? Ириэль сглотнул и неглубоко вдохнул, но прежде чем он успел ответить, она всё равно продолжила, — Я скажу тебе, что это значит для меня. — Она пристально посмотрела на него. — Это значит, что рядом с гражданским поселением находится база жестоких, больных культистов! Это значит, что этот ублюдок убил моих людей! Это значит, что тебе приказано найти этого Дагота Гареса и уничтожить его. Он почти ничего не сказал Раэсе Пуллии, не спорил и не сопротивлялся, когда она сунула ему в руки запачканные карты маршрутов патрулирования. Просто, выходя через двор, сунул их в пустой ящик. Побрёл сквозь пепел к Альд’руну, планируя вернуться страйдером обратно в Балмору. Он объяснит Каю, что произошла ошибка, что он учёный, а не одиночный эльфийский отряд смерти, и за это несёт ответственность кто-то другой. Уже в поездке, он… понял, что был здесь раньше. Он узнал камни. Подняв глаза, он увидел, как на востоке сияет синим Призрачный Предел, сражаясь с заходящим на другой от него стороне солнцем. Это было здесь, мы были здесь. Когда я заставил его уйти, в тот первый раз, когда я напомнил ему о его миссии, я намеренно вызвал в нем чувство вины, чтобы он перестал заботиться обо мне. Внезапная тоска пронзила его грудь, и он остановился. Я послал его на смерть. И он знал это. Он никогда не признался бы в этом, но он всегда знал, что должно было произойти там, наверху. Он знал, что у него недостаточно сил. Но он всё равно пошёл. Он не должен был этого делать. Кто-то другой должен был пойти. Трибунал, Вечные Стражи, целая армия Ординаторов. Это не было его ответственностью, но он сделал её своей. Сделал меня его ответственностью, потому что тогда было бы что-то, что привязывало бы его к жизни, было бы нитью, за которую можно было бы уцепиться, и я насмехался над ним за это и обрезал её снова и снова. На этот раз я пытался дать ему что-то более надёжное, за что можно уцепиться. Но теперь не осталось нитей, которые могли бы меня удержать. Скоро я уеду, и я никогда не узнаю, сработало ли это. Он прислонился к валуну, его голова кружилась. Я не могу перестать отталкивать окружающих. Хотя я люблю их, потому что люблю, потому что знаю, какой я, и не пожелал бы себе оказаться на их месте. И я вижу, как моя уродливость так резко контрастирует с их добротой, и я знаю, что они тоже это видят. Я знаю, что вся их привязанность ко мне постепенно исчезает, и я не могу вынести этого стыда. Дело в том… что если тянуть их за собой на дно эгоистично, то отталкивать должно быть наоборот, должно быть альтруистичным поступком, и я притворяюсь, что это так, но это не так. Это изоляционистское мученичество, и я надеюсь, что оно позволит мне вернуть себе хоть каплю гордости. Но этого не будет, не может, я лишь упаду обратно в Бездну, и я это тоже знаю, но, по крайней мере, я знаю, что заслуживаю этого. И я никогда не думаю о том, что будет с теми, кого я отталкиваю, потому что предполагаю, что я никому не нужен. Поэтому я сжигаю мосты у них под ногами и никогда не спрашиваю, насколько глубока вода и умеют ли они плавать. Я всё ещё делаю это и не могу остановиться. За Призрачным Пределом всё было покрыто облаками, полными пепла, и мрачными тенями, вершина окутана зловещим красным смогом. Я снова хожу по кругу. Круг за кругом горы, то вверх, то вниз, никуда не приходя и ничему не учась. Но когда на вершине горы только смерть, зачем вообще взбираться? И всё равно ты умрёшь, даже если никогда не достигнешь вершины. Лучше ли сразу взобраться туда и всё? Не всё ли равно, сколько времени ты проведёшь на склонах, как высоко заберёшься, прежде чем… о, к чёрту эти тупые метафоры!!! Перестань думать, начни действовать. Но что делать, Ирэ? Вернуться домой, к избеганию и извинениям, к ненависти к себе, инертности и поиску новых способов разочаровать кого-то? Отправиться в Альд’рун и купить что-нибудь, чтобы вусмерть нахуяриться, чтобы не думать? Или выбрать путь героической глупости? Я видел, как он пробовал всё это, и знаю, что он ценил больше всего. У меня нет сомнений, какой бы путь он выбрал на моём месте. Более того, теперь я понимаю. Кого волнует, глупость это или героизм, кого волнует, достижимо ли это? Это всё равно лучше, чем ходить по одним и тем же избитым кругам всю жизнь, до самой смерти. Если ты не можешь выносить себя, одолжи чужую одежду и притворяйся, пока она не станет настоящей. Чего бояться, когда нечего терять? Всё равно нет ничего, что тебя бы беспокоило. Ириэлю иногда казалось, что главные поворотные моменты его жизни связаны не столько с важными решениями, сколько с моментами, когда всё идёт наперекосяк. Временами его разочарование достигало такого мучительного уровня, что облегчить его можно было только действиями, которые заставляли изменить ситуацию, пусть даже негативными, саморазрушительными. Он бросался со скалы, потому что дно скалы обещало быть совсем не таким, как вершина. Он узнал знакомое гравитационное притяжение в своём мозгу, увидел, что тропа, по которой он сейчас шёл, ведёт к краю очередного оврага. Проблема была в том, что и все очевидные альтернативы — камни, отполированные до блеска всеми его предыдущими падениями. Что будет дальше — вопрос лишь в том какой овраг он выберет. Он сжал кулаки, дикий бунт пульсировал в его сердце. Возможно, он не мог изменить себя, но всё ещё мог сделать выбор. Он не мог освободиться от прошлого, но мог освободиться от привычного. Он не мог исправить то, что разрушил, но мог совершать странные, обречённые жесты незримой романтической дани. Решив на этот раз свалиться с чужой скалы, Ириэль резко свернул налево, в глушь.