How to Disappear Completely

Прошёл день. Как растение, мои клетки размножаются. Беззвучно, бездумно, прорастая в пустоты, не обращая внимания на смысл, значение или цель. Как лишайник, тихонько заползая в каждую щель, я разрастаюсь. Тело Ириэля было устойчиво к болезням, но корпрус не был болезнью. Это было пробуждение. Это был взрыв осознания, развитие нового органа чувств: слух, вкус, зрение, обоняние, чувство… не барабан, а биение сердца. Не видение, а сон. Не песня, а последовательность аккордов, эхом отдающихся сквозь мили и тысячелетия в его крови. Корректируя его формулу. Редактируя его чертёж. Обучая свою плоть новым шаблонам, новым способам выживания и роста. Прошёл ещё один день. В этом был экстаз, похожий на скуму. Моменты ясности начали таять и сливаться с музыкой. Иногда он был самим собой, своего рода. Ясным, хотя и восторженным. Иногда что-то меркло, а что-то обретало чёткую, как игла, форму. Иногда он совершенно терялся. Сон Шармата был своенравным: дразнил, мелькал перед ним видениями, а затем уносился прочь, оставляя лишь намёки и обещания. И музыка, всегда эта музыка, звенящая и сталкивающаяся в его венах. Музыка — почти не то слово. Не неточное, но недостаточное. Это эвфемизм, как использование слова «спор» для описания ядерной войны. Это была музыка, но также манифест и конституция, литургия и догма, философия и любовная поэма. Язык, который его плоть усваивала, слог за слогом искажался, пока он лежал на полу святилища, чистый, как младенец. Не всегда. Бывали моменты, когда он выскальзывал из Сна и чувствовал под собой холодный камень, когда собственный голос снова шипел в его разуме, быстрый и задыхающийся: у тебя корпрус, и ты умрёшь. Но ему не хватало времени, чтобы осознать это, и в ужасе и отчаянии он позволял себе снова впасть в онемение или в Сон. Прошла неделя. Самое забавное (честно говоря, многие вещи были настолько смешными, что он не мог сдержать смеха), что он всегда мечтал о достижении независимости, полной самодостаточности. Теперь он это получил. Его тело постоянно восполняло запасы, обеспечивая себя собственными источниками питания. Ему ничего и никто не был нужен, все его мучения на этом фронте утихли. Он всегда знал, что его жизнь неумолимо катится к полной изоляции, но было облегчением, насколько очевиден был этот разрыв, насколько он был недвусмысленен, насколько он был свободен от тревог. Это было даже лучше, чем вампиризм! Альтернативы не было! В самом деле, нужно было смеяться. Нужно было видеть светлую сторону. В итоге, он наконец-то менял кожу. В этом было что-то восхитительно иконоборческое. Каждый альтмер рождается потомком Аэдра, говорили они ему, с каждым поколением приближаясь к божественному совершенству. В твоей крови есть всё, к чему наше общество стремилось тысячелетиями. Ты — статичный сосуд, ожидающий лишь наполнения необходимыми знаниями для раскрытия своего потенциала. Твой путь определяется родословной, которая сама по себе является картой всего, что было, есть и может быть. В детстве это заставляло Ирэ чувствовать себя ходячим противоречием. Постоянные, противоборствующие посылы «ты безупречен» и «ты ведёшь себя плохо», как будто какая-то вмешивающаяся часть искажала выражение его предполагаемого совершенства. В раннем возрасте он отождествлял эту часть с «собой». Позже у него развилось укоренившееся упрямство по отношению к тем, кто пытается его изменить, связывая это с матерью и её настойчивым требованием, чтобы основные аспекты его существа были добровольными актами бунта. Это упрямство сохранялось даже тогда, когда тем, кто пытался изменить его, был он сам. Когда он определял свою идентичность как сопротивление, любое изменение, даже самовольное, становилось компромиссом и капитуляцией. Не помогало и то, что альтмеры неявно поощряли самодовольство, а не дисциплинированные усилия. Твоя природа берёт начало в твоих предках, которые незыблемы и неизменны. Зачем с этим бороться? Так Синтерил превратилась из бдительного тирана в апатичного пессимиста, ознаменовав переход от убеждения, что её сын изначально добр, пусть и своенравен, к убеждению, что он — сквернокровен и, следовательно, не подлежит спасению. В конце концов, Ириэль разделил мрачную пассивность матери в этом вопросе. Он был заперт в себе, в куче недостатков, ошибок и неврозов, но, по крайней мере, это причиняло ей почти такую ​​же боль, как и ему. Теперь у Ириэля наконец-то было неоспоримое доказательство его способности к переменам. Мечта сбылась. Но не его мечта. Прошла ещё неделя. В просвете, где раньше был его клык, что-то росло. Теперь, когда он ткнул туда языком, что-то ткнулось в ответ. Были и другие изменения, но у него не было времени. Другие голоса в голове, требующие внимания, но у него не было времени. Не было времени на чувство вины, стыда, жалость к себе, сожаления или надежды. Сон стал пугливым и неуловимым, но это больше не имело значения. Он был зловеще спокоен, движимый слабым, но настойчивым ритмом. У него была цель. Он мог подавить своё отчаяние и отвращение, мог бесстрастно наблюдать за ними, прежде чем спрятать подальше. Он разберётся с этим позже, или, если «позже» не будет, он вообще не будет с этим разбираться. Это было ему бесполезно. Его тело и разум отказывали, и он принял решение. Он погрузился в новое онемение, которое заглушало и замирало всё в его голове, кроме выбранной им задачи. Этой единственной мелочи, до которой он урезал свои жизненные амбиции, единственной, которую он ещё мог выполнить. Нравится ему это или нет, это будет его эпитафией. Его двемерский отчёт. Он понятия не имел, сколько времени ему осталось. Разум всё больше затуманивался с каждым часом, слова постоянно покидали его, но воля была несокрушима. Он отключил ещё больше несущественных функций. Отказавшись от некоторых физических восприятий, он обнаружил, что снова получил доступ ко Сну. К проблескам прошлого, пропущенным сквозь искажённую призму перспективы Дагот Ура. Всё ещё вор, он скользил туда-сюда, хватая ценные вещи. Получив то, что ему было нужно, он перестал возвращаться. Когда Сон приходил к нему, льстиво и маняще, он отгонял его. Это было забавное развлечение, но ничего существенного оно ему предложить не могло, а у него были дела поважнее. Одно дело. Чуть-чуть получше. Возможно, оно было бессмысленным, но оно принадлежало ему. У него больше не было отвлекающих факторов, никаких конкурирующих потребностей, никаких оправданий. Перед ним был окончательный срок и мерцающий призрак его гордыни. Глубоко под болотом, охваченный и окружённый ужасами, которые он больше не позволял себе осознавать, Ириэль разложил свои книги и бумаги на каменном алтаре. Он зажёг все свечи, раздул последние угли своего разума в самое жаркое пламя и выжег себя на странице.