How to Disappear Completely

В потерянном сознании Ириэля не было ужаса. Ужас заключался в тающем, граничащем с реальностью пространстве, где он был скорее осознан, чем потерян, достаточно осознан, чтобы понимать, что он проиграл. Видеть воющие пустоты в своей душе, чувствовать, как надвигающийся туман разъедает его границы, понимать неизбежность прилива. Его сердце, рожденное в море, подсказывало ему, что это цикл. Приливы приходят, но затем всегда отступают. И это было правдой, но каждый ребёнок Лилландрила, собирающий ракушки на пляже, знал, что остатки прилива меняются день от дня. Каждое утро Ириэль прочёсывал песок в поисках оставленных им вещей, пытаясь вспомнить очертания того, чего ему не хватало. Возможно, что-то другое было выброшено ему обратно, искаженное водой. Или навсегда унесено в море, или разбито и искорёжено о скалы. На набережной, возле рыбного ларька его отца, стоял указатель, показывающий самую высокую зарегистрированную линию прибоя. Ирэ хотелось, чтобы отслеживать его ментальное погружение было так же просто, но в некоторые дни он был не в состоянии произвести замеры. В некоторые дни, когда он тонул, он не мог найти пляж. У него был маяк. У всех них, у промокших насквозь моряков Корпрусариума, был маяк, сияющее существо, к которому они обращались за руководством и утешением во время штормов. Разрыв со Сном Шармата был более болезненным для одних заключенных, чем для других, но будь то мучительный голод или всепоглощающая агония, никто не был застрахован от его потери. Она заполнила пустоту, облегчила ломку. Стала новой богиней их подземного святилища. Некоторые заключенные считали, что она — Альмалексия, возможно, из-за её рыжих волос, пусть и коротко подстриженных. Альмалексия в грязном фартуке и непромокаемых сапогах, с пятнами сажи на носу от костров, которые она разводила для них и разжигала тепло в глубинах земли. Она подыгрывала религиозному заблуждению, если это делало их счастливыми. Она делала всё, чтобы сделать их счастливыми. Но её звали Уупса Фир. Единственная из всех Фиров, Уупса проводила каждый день в Корпрусариуме. Разговаривала с ними, слушала их, гуляла с теми, кто жаждал движения, сидела с теми, кто стремился к покою. Вскоре она узнала историю и интересы Ириэля — порой даже больше, чем он сам. Сегодня она застала его сидящим в своём любимом бассейне и хмурящимся про себя. — Привет, Ириэль, — сказала она. — Как ты себя сегодня чувствуешь? — Не знаю. — Он неопределенно махнул рукой. — Как будто мне стоит расставлять черепа на палках. Как будто я наконец-то понял чувство юмора его матери. — Ты выглядишь беспокойным. Не хочешь пойти со мной на прогулку? — Он кивнул, и она протянула ему руку, чтобы помочь подняться. В отличие от других, она никогда не носила доспехов. Кожа на её руке была грубой, теплой и очень безопасной. — У меня раньше было много черепов, — сказал он ей, — но я выбросил их в море, как дурак. — Ай, — вздохнула она, усмехаясь, — разве так всегда и не бывает? — Разве как бывает? Извини, неважно. — Он вытер пятно от водорослей на своей мокрой одежде. — Сегодня меня слишком много и недостаточно. Это самое худшее. По мере продвижения по туннелю Уупса рассказала ему, что есть и другие заключенные, которые вышли из длительных периодов бреда и восстановили психическую стабильность. Что некоторые живут столетиями, и возраст и болезни не оказывают никакого влияния на тело, контролируемое корпрусом. — Правда? — спросил он. — Я бы не стала тебе врать, — сказала она, и он поверил ей. Уупса всегда говорила им правду, какой бы болезненной она ни была. — Это очень редко, но случается. — Например, у кого? — Ты помнишь Ягрума? Я познакомила тебя с ним, когда ты приехал. — О… да. — Хочешь навестить его? Уверена, ему бы понравилось. Ирэ вспомнилась освещённая огнём пещера, заполненная коврами и мебелью. Отрывистый звон металла о камень, когда латунное кресло-паук Ягрума везло его раздутое тело от книжного шкафа к столу. Когда Уупса рассказала ему, кто такой Ягрум, Ириэль разразился безудержным смехом. После того, как он объяснил причину, Ягрум тоже рассмеялся. — Последний живой гном встречает исследователя двемеров, который нашел секрет исчезновения его расы! — ликовал он, голос его дрожал, но был странно мелодичен, а акцент был непохож ни на что, когда-либо услышанное Ирэ. — И я встречаю единственного, — выдохнул Ирэ, — кто может подтвердить или опровергнуть мои теории! — Но ни один из нас ничего не помнит об этом! Как же они смеялись. — Я бы тоже хотел его увидеть, — сказал он Уупсе, — но сегодня я буду чувствовать себя слишком маленьким и глупым, разговаривая с ним. — Хорошо. Пойдем посмотрим, кто ещё хочет компанию. Драмере очень нравилось, когда ты ей пел, а в последнее время ей очень плохо. Когда они добрались до самой большой пещеры, из входного туннеля к ним подбежала Бейта. — Уупса! — воскликнула она, — У нас письмо от Кахпе! Она и Гамье теперь живут на маленьком островке недалеко от Тель-Браноры! Гамье гораздо легче передвигаться по воде, чем по суше, поэтому она научилась нырять за жемчугом, а Кахпе продает его в городе. Как смешно, даже представить не могу! Уупса сияла. — Это чудесно. А остальным ты рассказала? — Только Альфе и Дельте. Я подумала… я подумала, что ты, возможно, захочешь рассказать остальным. — Ты так редко с ними разговариваешь, дорогая. Они скучают по тебе. Они мне об этом говорили. — Ну… хорошо. Но только с Тейтой и Таухрой, пожалуйста… только не с Оомегрой. Я не могу… она такая… Это слишком для меня. Пожалуйста, Уупса, я… — Она заметила Ириэля позади Уупсы и резко закрыла рот, как моллюск, опустив взгляд на пол. — Твой друг снова ждет у ворот, — сказала она ему отрывистым монотонным голосом. — Он меня не слушает, так что тебе нужно сказать ему, чтобы он перестал. — С этими словами она поспешно убежала. Уупса повернулась к нему, в её глазах читалась тревога. — Возможно, Бейта права насчет Джулана. Я знаю, это тяжело, но было бы безопаснее, если бы он покинул Тель-Фир. Дивайт не потерпит здорового гостя-мужчину в своей башне слишком долго. Что ещё важнее… мы с сёстрами не можем заразиться корпрусом, но чем дольше здесь остаются другие, тем выше вероятность заражения. — Почему вы не можете? — Потому что в каком-то смысле мы уже им заражены. Мы были созданы в результате его процессов. Дивайт вырастил нас из заражённых образцов своей плоти. Он смотрел на неё. Его обожание делало её прекрасной, чего, возможно, некоторые и не заметили бы, но она определенно не была чудовищем. — И это… сработало? — спросил он, не в силах скрыть недоверие в голосе. Она посмотрела на него в ответ, спокойно и с ясным взглядом. — В конце концов, — сказала она. — Я вторая младшая, результат многих десятилетий экспериментов. Некоторые из моих старших сестёр не прожили долго. Другие выжили, но их тела плохо приспособлены для жизни в Башне с остальной семьей. Некоторые здесь, внизу. Другие решили построить другую жизнь, в другом месте. Она слабо улыбнулась. — Бедная Бейта. Ей всё это кажется довольно постыдным. Возможно, потому что она проводит больше времени с посетителями, чем я, условности внешнего мира сильнее на неё влияют. Ей неловко от того, что нет простых слов, чтобы описать то, кем мы являемся для Дивайта и друг для друга. Сёстры, любовницы, жёны, дочери — всё это чужие ярлыки, навешиваемые им в угоду. Ей следовало бы проводить больше времени с заключёнными. Она бы поняла, что действительно важно. — А что же важно? — Облегчение боли. Стыд и секретность противостоят этому, ведь как мы можем залечить рану, о существовании которой не знаем? — Пожимает плечами. — Это не её вина. Мы не можем изменить наши различия. В конце концов, Дивайт создал нас для разнообразия. Альфа ищет новые возможности, а Дельта поддерживает порядок. Бейта заботится о посетителях, помогая родственникам отпустить своих близких и вернуться к нормальной жизни. Моё место — с заключёнными. — Чем занимается лорд Фир? — Всем, конечно. Он дал нам наши аспекты, поэтому они берут начало в нём. Его работа объединяет всё, что мы здесь делаем, в нашу главную миссию: использовать знания, чтобы сделать мир лучше. Её откровенность вселила в него уверенность спросить: — Что не так с Оомегрой? Почему Бейта боится её? Уупса опустила взгляд на пол, выражение её лица было неразборчивым. — Всё в порядке. Оомегра — последняя и, возможно, величайшая из всех Фиров. С самого рождения её клетки не переставали размножаться, ни в мозге, ни в теле. Она гений. К трём годам она прочитала все книги в Библиотеке, но ни в какой комнате не было для неё места. Когда её перенесли в самые нижние пещеры, она начала врастать в сам камень, в морское дно. Это было… пятьдесят семь лет назад. Альфа подсчитала, что с такой скоростью роста она теперь занимает большую часть залива Зафирбел. — Она, с улыбкой, подняла подбородок. — Возможно, она будет первой из нас, кто навестит Кахпе и Гамье. Она пошла с ним по наклонным туннелям, ведущим к воротам. На последнем повороте из-за угла выскочил промокший, сероватый заключённый, бездумно размахивая руками в сторону Уупсы. Удар по каменным стенам отразился с силой, и, когда она отшатнулась назад, на её губе была кровь. — Иди дальше, — крикнула она Ириэлю, который, застыв в ужасе, смотрел на неё. — Я отвлеку его, пока он не успокоится. — Её тон был безразличным, и, потеряв элемент неожиданности, она легко увернулась от неуклюжих ударов нападавшего. — Фарен, это я, Уупса. Что случилось? Посмотри на меня, я здесь. Фарен? Он отвёл взгляд и послушался её, тяжело ступая к воротам и рухнул на землю. Тихий голос Джулана прозвучал сквозь щели между деревянными прутьями: — Эй. — Он звучал ближе, чем ожидал Ириэль. Когда его глаза привыкли к свету факела за воротами, он разглядел низкий силуэт своего друга, сгорбившегося у порога по другую сторону. — Эй, — повторил он. — Всё в порядке? Я слышал шум. — Как обычно. Уупса с этим разбирается. За спиной Ириэля звуки уже стихали, превращаясь в шёпот, гортанные стоны и медленно удаляющиеся тяжёлые шаги. — Где Страж? Он здесь? — Он поднялся наверх поесть. Сказал позвать его, если что-нибудь случится. Хочешь, чтобы я… — Нет, нет. Всё в порядке.

***

— Так, э-э… как дела? Я давно не мог с тобой поговорить. — Сегодня самый ясный день за долгое время. Такие дни становятся всё реже. —Оу.

***

— Джулан, почему ты всё ещё здесь? Ты ждёшь моей смерти? Хочешь, чтобы я поторопился, или типа того? — Что? — Или ты думаешь, что я умру, если ты уйдёшь, что сидеть в темноте и обмениваться бессмысленными банальностями через ворота — это единственное, ради чего я цепляюсь за жизнь? Сухой смешок. — Ты, должно быть, сегодня чувствуешь себя лучше. Ты снова ведёшь себя как придурок. — …Прости. — Всё в порядке. — Нет, не в порядке. — Тогда извинения приняты.

***

— Слушай, тебе нет причин оставаться. Это никак не повлияет на мою смерть, которая может наступить через несколько дней или десятилетий. Это в руках болезни, а не твоих. — Я здесь не потому, что ты умрешь. Я здесь, потому что хочу, чтобы ты помнил, что ты всё ещё жив. Что это не твоя жизнь, у тебя когда-то было больше, чем это. — Например что? — Смех заполнил его горло. — Не очень-то, давай будем честны.

***

— У тебя разве нет дел поважнее? — Нет. — Лжец. Я… теперь помню. Как всё закончилось между нами. Тебя вообще не должно было здесь быть. У тебя должен был быть лучший вариант. — Не лучший, а просто более лёгкий. И когда я вообще выбирал лёгкий путь? — Вечный мученик. Теперь ты понимаешь, почему я отталкиваю тебя? Я хочу облегчить тебе жизнь. Ты не должен чувствовать себя виноватым за то, что оставляешь меня здесь. Я теряю всё больше и больше. Скоро я перестану это замечать. Я даже не буду помнить. Туман заполнит пустоту там, где раньшебыл ты. — Ты правда думаешь, что это утешает? — Извини. Я ужасно утешаю. Тебе, возможно, придётся рассказать мне, как надо это делать. — Ты не должен меня утешать, это ты болен! Но… послушай, пожалуйста, перестань говорить о том, что ты сойдёшь с ума, потому что ты этого не знаешь. — Верно, всегда есть надежда. Я могу умереть первым. Или ты можешь меня убить. Я могу внезапно напасть, и тебе придётся отрубить мне голову. — Это ты всё ещё пытаешься меня утешить?! В любом случае, это против правил. — Ну, это ужасное правило. Я хочу, чтобы меня остановили, когда я причиняю кому-то боль. Мне всё равно, что я делаю это ненамеренно! Я лучше умру! Ты можешь это сделать сейчас? Прежде чем дело дойдёт до насилия и безрассудства, ты можешь избавить меня от этого? — Нет, не могу! — Ты бессердечный ублюдок. — Может быть. Но ты всегда думаешь, что ты хуже, чем есть на самом деле. Поэтому… мне нужно убедиться. Что всё действительно безнадёжно, что… это не просто ты сдался и выбрал лёгкий путь. — Ты мне в этом откажешь? Если ты не получаешь лёгких вариантов, то и я не могу? Боже… Вся его ситуация обрушилась на него, как пушечное ядро ​​абсолютной реальности. Он, задыхаясь, рухнул на влажный стык ворот и пола, где его слёзы впитались в грязь. — Зачем ты заставил меня вспомнить? Почему ты не оставил меня в той первой пещере? Я был онемевший, я был ничтожеством. Я мог бы ускользнуть во тьме. Всё могло быть так просто. Зачем ты вернул мне всё то, что я не могу сохранить? Дыхание стало прерывистым по обе стороны ворот, слова вырвались наружу. — Прости. — Ты сказал, что защитишь меня. — Я уже не знаю, как. Прости. Некоторое время ничего внятного не было слышно, затем сквозь щели снова прозвучал слабый, дрожащий голос Джулан. — Я не соврал. Мне больше нечем заняться. У меня есть дела, которые я должен сделать, но я не могу. Я не могу сделать это один, и я всегда это знал, но тогда мне было всё равно. Ты заставил меня захотеть сделать всё правильно, но я не знаю как. Я не могу никого спасти. Я не могу спасти даже одного. Я здесь не потому, что ты нуждаешься во мне. Всё наоборот, так было всегда. Ты был прав. Хеленд была права. Я просто… использую тебя как… — Остаток предложения был проглочен всхлипом. Ирэ сел. — Черт возьми! Когда… когда ты перестанешь верить всему, что тебе когда-либо говорили о тебе самой? Послушай, я знаю, почему ты здесь. Долгое, влажнон шмыганье носом, приглушенное рукавом. — Не придавай мне слишком большого значения. Я здесь, потому что ещё не знаю, в чём именно я ошибаюсь. Я знаю только, что ошибиться о том, чтобы остаться, лучше, чем ошибиться насчёт того, чтобы уйти. И я в чём-то ошибусь, так что… тебе просто придётся на меня злиться. Лучше это, чем… чем если я уйду, и ты… — Шшш, я знаю, почему ты здесь. Никогда не сомневайся в этом. Ирэ прижался к воротам, пока его губы не коснулись прутьев. — Станет ли лучше или хуже, если я скажу тебе, что люблю тебя? Теперь это уже не имеет значения, что ты предпочтешь, что облегчит ситуацию? Долгий вздох. — Ийя… ты мог бы хотя бы притвориться, что твои слова что-то значат. Но мы оба знаем, что это либо бредовые рассуждения, за которые тебе потом будет стыдно, либо любая другая чепуха, которая, как тебе кажется, поможет, так что просто… не надо. Потому что это имеет значение. — Потому что ты всё ещё настолько глуп, чтобы думать, что я не умру? — И это тоже.

***

— Ты намерен остаться? Даже… даже несмотря на… — Да. — Тебе не обязательно. — Я знаю. — Обо мне хорошо заботятся. — Я знаю. — Ты не хочешь здесь оставаться, и… — Хочу. — На самом деле ведь не хочешь. После паузы: — Помнишь, когда ты говорил, что я не знаю, как установить границы того, что я буду от тебя терпеть? — Ты всё ещё не знаешь, если… если лорханекроз, и протекающий, опухший ужас, и падо… цикл… сар… если хоть что-то из этого хоть сколько-нибудь приемлемо. — Сейчас я устанавливаю одну границу. Слушай, она хорошая. Вот она: ты не можешь говорить мне, чего я хочу, или что я на самом деле чувствую по поводу происходящего. Потому что большую часть времени ты несешь чушь, и даже когда ты прав, ты всё равно ведешь себя как мудакк. — Джулан, ты устанавливаешь границы только в том случае, если готов что-то сделать, если я их переступлю. Готов? — Может, мы и не узнаем. Может, ты просто перестанешь это делать. Думаешь, ты сможешь? — Попробую. Если это будет последняя просьба. — Нет. Даже близко не последняя. У меня было достаточно времени, чтобы всё это придумать, знаешь ли. И я ещё не закончил, так что ты не можешь умереть. Я не уйду, пока не расскажу тебе всё. Вот ещё одна: никогда больше не пытайся говорить мне, что я хочу, чтобы ты был слабым и беспомощным. — Короткий, хриплый смех. — Раньше это было неправдой, а теперь кажется самой ужасной шуткой на свете. — Возможно, я всё это не вспомню. — Тогда я расскажу тебе ещё раз завтра.