How to Disappear Completely

В день, когда Ириэль излечился от корпруса, это должен был быть обычный осмотр. Лорд Фир регулярно вызывал заключённых в смотровую комнату для осмотра, в случае с Ириэлем, больше не утруждая себя использованием ремней или охраны. Джулан держался подальше, зная, что Ириэль предпочитает уединение. Вероятно, он помогал Бейте на кухне или выведывал захватывающие истории у Виста-Кай. Фир опирался на стол, размахивая флаконом. Он обсуждал гипотетические аспекты экспериментального лечения, которое он придумал. Оно убило всех предыдущих подопытных, поэтому он приберег его для крайних случаев. Ириэль, по его мнению, ещё не был крайним случаем, но Фиру нравилось слушать самого себя, и он хотел, чтобы Ириэль понял риски. Ириэль ясно понимал одно: зелье действовало мгновенно и (возможно) вылечило бы его, или (весьма вероятно) убило бы. Когда Фир оставил его без присмотра, чтобы выкрикивать указания Альфе, которая никак не могла достать нужные таблицы, Ириэль воспользовался моментом. Он без колебаний выпил содержимое флакона, боясь лишь того, что кто-нибудь вернётся вовремя, чтобы остановить его. Например, Джулан, требующий споров о шансах на выживание или эмоциональных прощаний, ни того, ни другого он не мог вынести. В день, когда Ириэль излечился от корпруса, он не чувствовал себя иначе. Все остальные были так рады его очевидному, чудесному физическому улучшению, что казалось неразумным что-либо говорить. Фир подпрыгивал на цыпочках, триумфально диктуя Альфе, которая, сияя, что-то записывала в блокнот. Джулан обнял его так, словно никогда не отпустит. В центре этого вихря Ириэль… существовал, неподвижный и застывший. Фир объяснил его безразличие шоком, и Ирэ полагал, что он был прав. В день, когда «Ириэль» излечился от корпруса, ему впервые за много недель разрешили посмотреть в зеркало. Он ожидал ужаса, готовился увидеть нечто неузнаваемое. Он увидел эльфа. Он увидел янтарные глаза, те самые, о которых жаловалась его мать, потому что он должен был унаследовать её зелёные, цвет, считавшийся более высокородным в иерархии альтмеров. Он увидел нос, который она критиковала за неправильную форму переносицы, за лёгкий изгиб: слишком рыбацкий, недостаточно благородный. Он увидел свою челюсть, довольно слабую; скулы — лучше. Всё ещё заметные, несмотря на отёк кожи, покрывавшей их. Всё ещё следы его глубокой, неумолимой неизменности, всего того, чего никто никогда не смог у него отнять, сколько бы воров он ни встретил. Не то чтобы изменений не было. Его кожа была бледной, местами тонкой, как ткань. Кровеносные сосуды, видимые под ней, были бесцветно-серыми, капилляры расходились, как свинцовые кружева, образуя синяки, похожие на пепельные пятна. Его волосы… его волосы, вероятно, следовало бы снова сбрить, ради придания им регулярности. Да, изменения, безусловно, произошли. Он выглядел старым, больным и уродливым. Он не думал, что в ближайшее время ему придётся отбиваться от каджиток в тавернах. Все гладили и утешали его — волосы отрастут, отёк спадет. Он не знал, как объяснить, что ему всё равно, что дело не в этом. Что вид в зеркале был, если уж на то пошло, до боли знаком. Он не мог этого сказать. Это не имело смысла. В день, когда Ириэль излечился от «корпруса», Фир признался, что никогда по-настоящему не собирался его лечить. Корпрус был удивительным заболеванием со множеством полезных эффектов, которые требовали дальнейшего изучения. Зелье не удаляло корпрус из тела или разума, оно лишь делало его пассивным внутри клеток, устраняя физические признаки и возможность заражения. По сути, это была иллюзия. Он проглотил зелье невидимости. В тот день, когда Ириэль «излечился» от корпруса, он понял, что от корпруса нет лекарства, как нет лекарства и от зависимости от скумы. Что его жизнь не будет связана с лечением, а лишь с накоплением симптомов и постепенным снижением работоспособности. Бесконечное, медленное движение вперед, сопровождаемое всё более частыми и изнурительными падениями назад. Что-то внутри него лопнуло, словно киста. В день, когда Ириэль излечился от корпруса, он трижды пытался покончить с собой. В первый раз ничего не произошло, его организм перестал реагировать на яды предсказуемым образом. Во второй раз его обнаружили, но он сумел выдать это за неудачное бритье. Третий раз объяснить было сложнее, и он закончился неприятными сценами. Когда истощение заставило его замолчать, его отпустили, но больше не позволяли оставаться одному. Фир, диктуя Альфе множество заметок, диагностировал временный психоз как побочный эффект лечения. Ириэль ничего не сказал, чтобы опровергнуть это мнение. Джулан выбил из него обещание, но общая реакция была достаточно сильной, чтобы вызвать чувство вины. Он больше не будет пытаться.

***

В тот «день», когда Ириэль излечился от корпруса, он потерял всякое чувство времени. Один день слился с другим, в невнятном, бессвязном потоке. Он смирился со своим дальнейшим существованием, но не чувствовал к нему никакой привязанности, никакой связи. Он наблюдал закат с изогнутой полки грибного балкона, выступающей из самой высокой точки Тель Фира. Он смотрел на вид. На солнце, море, небо и облака. Это было восхитительно. Игра оттенков, текстур и света могла бы часами поддерживать поэтов. Тёплый, пепельный ветер ласкал его щёки. Рука Джулана крепче обняла его. Это было скорее связано с чувством безопасности, чем с романтикой, но всё же. Он старался не испортить этого. Пытался притвориться, что что-то чувствует. Он знал, что не стоит смотреть на лицо Джулана. Он смотрел на облака. Сам мир прекрасен, решил он. Быть живым, объективно, прекрасно. Жизнь была прекрасна, как цвет или изысканно вышитая мантия. Просто… она ему не подходила. Он любил жизнь других, но она не подходила ему. Он не подходил ей. Никогда не подходил, и чем больше он пытался преодолеть пропасть, отделяющую его от того, кем он должен был быть, тем больше терял равновесие. Теперь он провалился в эту пропасть.

***

В день, когда Ириэль излечился от корпруса, ему совсем не стало лучше.