How to Disappear Completely

Джулан Кошибаэль понял, что окончательно сошёл с ума, когда увидел перед собой в темноте пепельное чудовище с веретенообразными конечностями и отверстием вместо лица. На его глазах оно начало отрывать пальцы от собственной руки один за другим, словно ребёнок отрывает лепестки цветов. сен дар-кауси, первое — призрак гулдар-хлармут, второе — гость Оно засунуло палец в лицевое отверстие и сделало нечто, что усугублялось лёгким сходством с жеванием. Оно уже схватило другой палец и вырвало его. гет дар-тушпи, третье — мудрость хишдар-муса, четвёртое — слава Когда следующий палец наполовину дошёл до его не-рта, существо замерло. Протянуло палец Джулану, кивнув в знак приглашения. Тот отпрянул, всхлипывая и стиснув зубы, пытаясь сдержать крик. Он понял, что сошёл с ума, потому что видел это, и это было не по-настоящему. Он знал, что это нереально, потому что видел это, несмотря на кромешную темноту одиночной камеры, и потому что закрытие глаз ничего не меняло. По крайней мере, он думал, что закрывает глаза. Он пытался сохранить ощущение разницы, держа глаза открытыми, пока не почувствовал жжение, пока слезы не потекли по щекам. Он покачал головой, глядя на пепельного монстра. Тот пожал плечами и втянул палец с тихим «шлюп». Он пытался быть с ними вежливым, поскольку ни оскорбления, ни игнорирование, похоже, не помогали. Возможно, именно это они имели в виду, когда говорили ему, что одиночные камеры начнут процесс его сломления. Он пытался отслеживать время. Пытался не грызть ногти, чтобы определить, когда они отрастут, но быстро потерпел неудачу. Пытался определять дни по уровню голода, но с детства у него это плохо получалось, он всегда был убежден, что прошло гораздо больше времени, чем говорила мать. Металлический люк внизу двери давал ему воду, редко, а еду — пока никогда. Чаще всего это был лишь громкий лязг, словно удар ногой, вырывавший его из любого состояния, кроме самых коротких приступов, и погружавший в сон. Следующим будет допрос. Как скоро, он не знал, как и не знал, сколько дней он пребывал в неведении. Это было частью процесса сломления, незнание. Представлял, что они могут сделать, чтобы сломить его окончательно, сломать его, чтобы посмотреть что внутри. Левой рукой, той, что не была прикована к стене, он сжал мягкий кусочек плоти на шее. Вцепился туда своими рваными ногтями, пока они не покрылись кровью. Это просто боль. С болью можно справиться. Они не могут заставить тебя что-либо им рассказать. Могут, и они это сделают. По прибытии его кратко допросили. Никаких профессионалов, просто охранник что-то кричал ему, изредка давая пощёчины, чтобы помочь сосредоточиться. — Кто тебя тренировал, кто тебе помогал? ​​— потребовали они. — Ты ожидаешь, что мы поверим, будто ты действовал в одиночку? — Конечно, он кивнул. Он готовился к тому, что они упомянут Ириэля, но они этого не сделали. Как будто они не знали, как будто они его не поймали. Поймали ли они его? Или он сбежал? Наверняка, в любом случае они захотят что-нибудь у него спросить. Пытаются ли они запутать его, заставить его совершить ошибку? Если так, он не мог понять их логику. Может, они приберегли это для допроса? Если только… Всю свою жизнь он ненавидел то, как ему никак не удавалось довести мысль до конца, не прерывая её чем-то другим. Сомнения, глупость, замешательство. Отсутствие веры — это больше всего нравилось матери. Называйте это как хотите, это затуманивало воду, пробуждало старые чувства, пока его разум не превращался в хаотичный водоворот дерьма, и он сдавался, обрывал всё, выходил на улицу, находил себе отвлечение. Но не сегодня. Ему некуда было идти, кроме как обратно в этот хаос, пока он не начал сомневаться даже в самых элементарных вещах. Кто ты? Они продолжали спрашивать его, и он продолжал отвечать им «Индорил Неревар», ради простоты, но теперь, в темноте, он почти пожалел, что не назвал им своё имя. На всякий случай. Когда ты перестанешь верить тому, что другие говорят тебе о тебе самом? Ну, а кто ещё мне скажет? дикарь, подонок, лижущий пепел мерзавец, гуароёб. В обществе он мог быть кем-то другим. Он мог находить общий язык, реагировать, отвечать на их потребности. На то, кто им был нужен. хайшан, вассит Один, он был словно вода без сосуда. Бесформенная, вихревая энергия, без формы и направления. А что, если ничего нет? Что, если все мои воспоминания неверны? Что, если я сумасшедший, или мёртвый, или сплю, что, если ничто не реально, есть только тьма, и никто другой тоже не реален, и ничто не истинно, и… ЗАТКНИСЬ! Откуда они знают, что правда, а что нет? Даже если я сломаюсь, если расскажу им о Матери, или о Гильдии, или… или о ком-либо ещё, если скажу много других выдуманных вещей, чтобы сбить их с толку, как они поймут, что реально? Если я скажу, что я из Камонна Тонг, как они узнают… Они узнают, когда ломают тебя. В этом-то и суть. Думаешь, они не знают, как это сделать? Думаешь, ты сильнее любого другого заключённого, которого они когда-либо держали здесь? В глубине души он знал, насколько он слаб. В душе, там, где это имело значение, так, как никакие тренировки не могли исправить. Мать предупреждала его об этом достаточно часто. Ты беспечный, говорила она. Ты совершаешь ошибки. Ты забываешь вещи. Ты позволяешь всем обманывать тебя мягкими словами, но они обернутся против тебя, уведут тебя от твоей судьбы, выдадут твои секреты. Твой болтливый язык будет использован против тебя. Всё это потому, что он слишком долго (любое время было слишком долгим) болтал с заблудившимся искателем приключений, которому нужна была помощь. Или спорил с миссионером, якобы из принципа, но на самом деле просто чтобы поговорить с кем-то новым. Он говорил себе, что она преувеличивает. В конце концов, он понял, что она права. Думаешь, что сможешь помешать им сломить тебя? …Я не настолько глуп. Так умри. Сейчас, как-нибудь, прежде чем они смогут выжать из тебя то, что причинит боль ещё большему количеству людей. Ты надеялся стать героем, и ты не смог, но ты можешь быть достаточно сильным для этого. Если ты не можешь сделать свою жизнь осмысленной, сделай так, чтобы твоя смерть имела смысл. Разве не этого ты хотел, когда уходил из дома? Помнишь те месяцы сухой полусмерти, как твоё сердце гнило внутри? Или те дни, когда в груди горела раскалённая лава, когда ты ругался на мать и крушил всё из-за пустяков? Когда ты даже плакать не мог, поэтому специально ввязывался в драки, лишь бы из тебя выбили всё, что можно? Помни это, н’вах. Помни, как ты столкнулся с Шани в тот день в Восе, внезапно оказавшись ближе, чем за весь год, и увидел шрам на её скуле, там, где она ударилась о камень при падении, и ты понял, что забыть это невозможно, исцеление не произойдёт, она всегда будет носить то, что ты с ней сделал. Ты можешь продолжать убеждать себя, что это было случайностью, но она знала лучше, и тебе тоже следовало бы. Подумай об этом. Подумай хорошенько о её глазах и скажи мне, что ты не можешь это вынести. А если не смогу? Заткнись. Ты этого хотел. Судьба несостоявшегося Воплощения достойна почёта, но смерть мученика достойна славы. Казнён Храмом как еретик, но до конца чтил свой народ. Встреть свой конец с гордостью. Прокляни их именем Азуры. Ни слёз, ни отрицаний, ни мольб- Я не могу. Никогда не позволяй им видеть твою слабость, опозорь их своей храбростью и верой- Я не могу этого сделать. Ты должен. просто играй мученика, Джулан, постоянного мученика я не могу, я не могу, я не могу. Дверь распахнулась, и он так сильно отшатнулся, что ударился головой о камень. Свет факела осветил маленькую фигурку с бледным лицом, обрамленным тёмными кудрями. — Джулан! — Он мог только смотреть на неё, но она бросилась вперёд и начала отстёгивать его цепи. — Это я, Виатрикс, помнишь? Мы встретились у Призрачных Врат. Я здесь, чтобы спасти тебя, но мы должны поторопиться. Мехра уже телепортировалась. Вот твой свиток. Прочитай его, и увидимся в Эбонхарте. — Подожди! — Он с трудом поднялся, ноги словно камыши в буре. — Ты… но… где…? — Нет времени! — Она вытащила его из камеры, чтобы он мог увидеть свиток в свете факела. — Давай! — Нет, там… кое-что, что я… — Джулан, там ничего и никого нет! Скоро придут охранники, так что… — Мой меч! — Мысли метались, когда он увидел сундук у стены. Он пошатнулся и вытащил содержимое: сначала стеклянный меч, а затем, почти между прочим, свою одежду. Она бросилась за ним. — Прекрати, это неважно, иди сюда! Он всё ещё колебался, осматривая двери других камер. — Разве нет… кого-то ещё, кого нам следует…? — Нет! Мехра уже ушла! — Она потянулась к своему свитку в халате. — У меня хватит только на нас, так что… — Она замолчала, засунув руку в карман, моргнула, а затем достала ещё два рулона бумаги. — О! Кажется, у меня есть запасной. Она подбежала к случайной камере, открыла люк и бросила его в сторону заключенного, а за ней и связку ключей. — Вот, — прошипела она Джулану. — Это моя Добродетель Щедрости на сегодня, и пусть они не окажутся насильниками или убийцами. А теперь иди! У него кружилась голова. — Это… правда можно идти? — Да! Обещаю, пожалуйста! Он едва мог сосредоточиться, но как только он произнёс слова, магия вырвалась из-под заклинания и окутала его, засосав в пустоту.

***

Моменты, застывшие между секундами. Ощущения, застывшие между реальностями. Пальцы в его волосах?

***

Сильно ударившись о безупречные мраморные плиты, каблуки соскользнули, он собрался в груду одежды, меча и изможденных конечностей. Пока он пытался прийти в себя, он почувствовал руки на своих плечах. — Эй, эй, — раздался неподалеку мужской голос. — НЕТ! — Он беспомощно замахал руками, чувствуя, как локоть ударяет твёрдые мышцы под мягкой плотью. — Отпусти меня, я тебя убью! — Успокойся, — раздался тёплый и спокойный голос. — Теперь ты в безопасности. Ты в Имперских часовнях в Эбонхарте, и никто здесь не желает тебе зла. Просто сиди спокойно, пока магия не рассеется, а потом мы приведём тебя в порядок… — Не трогай меня! — Джулан отшатнулся назад, охваченный волной ужаса, пытаясь правильно перевернуть меч, порезав руки о лезвие, когда вытаскивал его из ножен. — Убирайся от меня, н’вах, пока я… Редгард, стоявший на коленях напротив него, не двигался, только улыбался и развел пустыми руками. — Извини, что напугал тебя, друг. Ты ранен? Тебе нужно лечение? Еда? — Мне ничего не нужно от этого имперского… мерзкого… места… — Джулан замолчал, отчасти потому, что чувствовал, что фраза потеряет всякий смысл, если он продолжит, но в основном потому, что мужчина перед ним был ему ужасно знаком, и он не понимал почему. Он чувствовал себя как после похмелья, не только из-за сонной, полуреальной обстановки, но и потому, что его память была полна пробелов. Он сглотнул, охваченный волной бесцельного чувства вины. Шеогорат, Джулан, что за глупость ты натворил на этот раз, чего теперь не можешь вспомнить? Редгард производил впечатление человека, который тоже с чем-то боролся, судя по его взгляду. Улыбка оставалась на лице, но силы за ней не было. Кайе, понял Джулан, его зовут Кайе. Он повторил это вслух. — Прошу прощения, друг, — медленно произнёс Кайе, — я, кажется, не помню твоего имени, но… — Его улыбка слегка померкла, в ней появился оттенок хитрого триумфа. — Если я ошибаюсь, это прозвучит очень странно, но… ты был гостем на нашем празднике Новой Жизни в прошлом году? Рот Джулана открывался и закрывался, воспоминания вспыхивали и сбивались в кучу. — Я… был там, — наконец выдавил он. Его запутавшийся мозг начал складывать что-то логичное. — Моя подруга Соттильд заставила меня пойти с ней, мы… мы танцевали, и я толкнул кого-то в столик с напитками. После этого мы долго не задержались. — Он моргнул, затем нахмурился. — В напитках были все эти… маленькие кусочки фруктов… — Он потёр лоб, затем встретился взглядом с Кайе. — Я думаю… я думаю, может быть, я видел тебя, слышал твоё имя, может быть, но я… не думаю, что мы когда-либо разговаривали. Кайе кивал. — Должно быть, должно быть. А теперь давайте выведем вас из зоны приёма, прежде чем… Виатрикс внезапно появилась рядом с ними, с ужасом на лице и растрёпанными волосами. Она приземлилась на пятку, неустойчиво покачнулась, затем каким-то образом сделала пируэт и восстановила равновесие. — Черт возьми! — воскликнула она. — Я думала, они меня поймали! Я была на последнем слове, когда кто-то схватил свиток, и я думала, что всё пропало! Слава Трём! — её лицо помрачнело. — …если можно. — Она оглядела окрестности. — Джулан, вставай. Где Мехра? — А, вы все вместе? — Кайе вскочил на ноги. — Мы отвезли леди-данмерку прямо в наш лазарет. Она выглядела плохо, но я уверен, что при должном уходе… — Не смею сомневаться, но времени нет. — Виатрикс резко дёрнула Джулана за руку, пока он почти не выпрямился, и через несколько секунд они уже выскочили за дверь. Вслед за ними раздался растерянный голос Кайе, — Да пребудут с вами девять! — Оставь их себе, — автоматически пробормотал Джулан, пока они плелись по каменным коридорам к лазарету. Виатрикс, к счастью, уверенная в пути, бросила на него взгляд. — Прибереги свою гордость на потом, — сказала она, — нам может понадобиться вся возможная помощь. Только когда они оказались в глубине переулков доков Эбонхарта, Джулан смог перевести дух. И то только потому, что тот, кто жил за дверью, в которую Виатрикс яростно стучала, долго не отвечал. Краска на двери облупилась, а дом, едва шире двери, был построен в ряд с пятью другими. Единственное переднее окно было треснувшим и тёмным. Джулан попытался заглянуть внутрь, но ничего не выдал. — Здесь живет твоя семья? — предположил он, когда Виатрикс снова начала стучать, ещё громче, сидя на вершине трёх высоких, опасно узких каменных ступеней, ведущих к входу. Она фыркнула. — Конечно нет! Здесь живёт одна заботливая женщина. Но она, должно быть, спит. — Она прошипела в замочную скважину, — Блатта!!! Это я, проснись! — Я думал, ты говорила, что у нас нет времени лечить Мехру. — Джулан взглянул вниз, на библиотекаршу, чья рыжеволосая голова, полубессознательно, склонилась над грядками с травами, а босые ноги оказались в канаве. Её пришлось нести из часовен, и Виатрикс, к его стыду, могла выдержать её лёгкий вес гораздо сильнее, чем он. По крайней мере, Виатрикс дала ему десять секунд, чтобы переодеться в нормальную одежду и застегнуть пояс с мечом, так что его руки были свободны. Даже если бы она чопорно повернулась лицом к стене, пока он снимал грязные тюремные тряпки, не говоря уже о том, что сверлила бы его взглядом, всякий раз, когда его руки приближались к какой-либо части тела Мехры, что она считала неуместным, а это была большая часть её тела, он бы закатил глаза, если бы у него хватило сил. — Лечить? — Виатрикс посмотрела на него сверху вниз, нахмурив нос. Затем она громко вздохнула. — Она не медсестра! Она моя няня, присматривала за мой в детстве. — Ты сирота? Я думал… — Нет! Перестань быть таким идиотом, я- Дверь открылась, и появилась крепкая женщина средних лет, держа руки в боки. Её седеющие каштановые волосы были коротко подстрижены, на ней была залатанная синяя ночная рубашка. — Что… Трикси? — она засияла, но Виатрикс прервала её приветствие. — Блатта, помнишь, ты говорила, что если когда-нибудь сможешь мне чем-нибудь помочь, то никогда меня не подведёшь? Глаза Блатты расширились, но она кивнула. — Хорошо, — продолжила Виатрикс, — потому что нам понадобится твоя лодка. Как скоро ты сможешь отправиться в путь? Блатта прислонилась к дверному косяку. Она провела рукой по волосам, её взгляд остановился на Джулане, а затем на Мехре. — Милая Мара, Трикси, — простонала она. — Что ты натворила на этот раз?