Свежая кровь

Люциус лениво зевнул. Жизнь оборотня начинала его затягивать — он начинал понимать ее медлительную неторопливость. Его превращения не прекратились с днями полнолуния, и он с обидным удивлением для себя обнаружил, что отныне каждую ночь придется не помня себя мчаться по ночному лесу и все время, пока на ночном небе светит луна, проводить в облике зверя. Сперва последнее раздражало, но скоро он начал чувствовать странное равнодушие ко всему. Раньше грязь и ругань остальных раздражали, а теперь он готов был весь день проводить в полусонном состоянии, вялый и не желающий подниматься. Фенрира подолгу не было, и сам он почти ни с кем не разговаривал. Его настигала странная тоска, от которой хотелось выть и ночью, и днём — но вовсе не из-за того, что он потерял прежний статус, семью и богатство. Ему хотелось чего-то совсем другого, но желание не оформилось полностью, и это вызывало ту самую тоcку. Дошло до того, что он, в очередной раз с наступлением тьмы обернувшись волком, не отправился на охоту, а остался рядом с пещерой, бесцельно бродя по поляне и по временам тоскливо подвывая. Побродил немного, потом лег — нет, лежать не хотелось, тем более, что он, едва свернулся уютно и уткнулся собственным влажным носом в собственный же пушистый бок, немедля ощутил запах. Аромат казался сладким и чересчур навязчивым — так, что даже чихнуть захотелось. Люциус вскочил, повертелся, пытаясь догнать свой белый хвост — не вышло; зато теперь он с уверенностью мог сказать, что запах этот принадлежит именно ему. И он не знал причин его появления. Неловко продирался сквозь куст цветущего жасмина? Извалялся в невесть откуда взявшихся пролитых на пол духах? Может быть, спуститься к ручью и отмыться в воде? Но стоило к ней подойти, и она показалась Люциусу чересчур холодной, в то время как сам он, наоборот, испытывал горячий зуд, нечто вроде жжения. Низ живота налился неприятной тяжестью. Белый волк в надежде на то, что его никто не увидит, подошёл к большому, в три обхвата, древесному стволу, и потерся об него, задрав хвост. Прикосновение довольно нежными частями тела к жёсткой шершавой коре принесло кратковременное облегчение. "Это все из-за грязи, — думал волк. — Живёшь с ними, не моешься... Так недолго совсем превратиться в свинью". Он недовольно и коротко рыкнул. И всё-таки направился к ручью. Холодная вода освежила, что там, из нее хотелось с визгом выскочить! — но Люциус терпеливо вылизывался и выкусывал зубами мнимую грязь, забрался в воду по шею, пока лапы не начало сводить судорогой от холода, и тогда кое-как вышел. Холод отвлёк, и последовавший за ним озноб волк игнорировал. Скоро он вскачь несся по ночному лесу, чутким обонянием улавливая запах гнилого дерева, сухой травы, паутины, чужой шерсти и, отыскав мелкого кролика, долго и с азартом его гонял по опушке, не давая забиться в норку. Уже под утро без особого аппетита съел, уже безо всякого стыда измазал морду в крови и вернулся к пещере, куда возвращалась остальная стая. Остальные оборотни, обычно не обращавшие внимания, в этот раз с удовольствием втягивали носом запах, оборачивались на белого волка и норовили, фыркая, подойти поближе и прижаться. Люциус вздрагивал, решительно не понимая, что с ним не так. От неминуемой групповой волчьей оргии его спасло разве что скорое наступление утра. Но уснуть он так и не смог и долго лежал, вздрагивая. Наверное, надо было сбежать или хотя бы, превозмогая себя, подняться и добрести до ручья вновь, но сил не было. Им владел инстинкт, и инстинкт этот тихо убеждал его подставиться кому-нибудь. "Это будет больно, но правильно, Люциус", — говорил он, и избавиться от этого голоса не выходило. Над ним склонился Скабиор — у него были темные внимательные глаза, в которых в этот раз светилась не лихая глупость и не слепая злоба, а даже некоторое участие. — Если Фенрир до вечера не появится, то ты бы ушел куда-нибудь, честно. Так будет лучше... для нас всех. Люциус к этой поре уже успел догадаться, что что-то идет не так, но уточнять не стал. — Лишнее искушение, сам понимаешь. Он дождался, пока остальные не погрузились в утреннюю дремоту, и медленно поднялся. Смысла в этом казалось немного. Всё равно его выследят по запаху, так ведь? Тем более теперь, когда от него так пахнет: это казалось стыдным и удивительным одновременно. А ещё очень хотелось упасть куда-нибудь, забиться в любую берлогу и лежать там, поскольку сил не было, и даже голод на время отступил, не напоминая о себе. Так что ушёл он недалеко, и уже вечером очнулся. Рядом явно бродил кто-то крупный, зло порыкивая. Люциус приподнялся на своей постели из прошлогодней сухой листвы и испуганно высунулся из своего укрытия под корнями большой нависшей над оврагом ели, после чего увидел невдалеке массивный силуэт Фенрира. Сивый был зол. Нет, он, конечно, был благодарен умнице Скабиору за то, что тот догадался отослать омегу — его омегу, а вовсе не общего — но теперь ради него приходилось рыскать по лесу, что раздражало. Тем более, он и сам испытывал сопутствующее началу гона раздражительное нетерпение. Им тоже владели скорее чувства: раньше к его отношению к Малфою примешивалось немало злости, но теперь... Теперь он просто хотел его. Он втянул плоским носом запах с тех тряпок, где Люциус лежал. Пахло восхитительно. Теми белыми цветами, что садят вдоль усадеб богатых лордов в уютных поместьях. Запах говорил о притягательности и благородстве. И выследить его по этой путеводной нити труда не составляло. Поэтому довольно скоро он увидел его. Люциус прятался под нависшей огромной елью, лапы которой свисали над обрывом, закрывая ход в пещеру; наверное, для кого-то постороннего вид его показался бы страшен: бледное до серости лицо, искусанные губы, остатки ночной кровавой трапезы, спутавшиеся волосы... Но для Фенрира он был его омегой, и оборотень впервые в жизни испытал нечто наподобие смутной нежности. Он выволок его наружу, подхватив на руки, и жадно приник носом, вынюхивая, хоть время луны не настало, и оба ещё не превратились в волков. "Ну, что за место ты нашел? Какая-то грязная маленькая нора", — говорил его взгляд. Глаза Фенрира блестели и — тоже впервые едва не за всю его жизнь — не казались ни маленькими, ни запавшими. Он оттащил его в сторону и устроил на крохотной поляне, полностью окруженной высокими сторожившими вечернюю тишину леса елками. Люциус оттолкнул его, насколько смог. В горле стало сухо, точно его сдавило — хотелось зарыдать, и огромный оборотень внушал ему иррациональный страх. Фенрир если и обратил внимание на его слабую попытку сопротивляться, то посмотрел непонимающими глазами. Потом подмял под себя, уже совершенно беззастенчиво обнюхивая. — Ты разве ничего не чувствуешь? Горячий влажный язык прошелся по его шее. — Мне плохо,— пожаловался он. — Потом мы найдем местечко поуютнее. Тут неплохо: деревья, тихо, никого нет, мягкая трава... Люциус, который лежал под ним без единой возможности отстраниться, чувствуя спиной каждый валявшийся на земле сучок или травяной стебель, так не считал. — Не надо... Не сегодня — взмолился он из последних сил; он наконец-то понял, что его ждет и чего добивается Сивый, прочувствовав огромный твердый бугор у него в паху. Это привело его в совершенный ужас. "Этот монстр меня порвет. Я умру, это точно. Просто не выдержу унижения", — подумалось ему. — Инстинкты возьмут своё, Люциус. Завтра ты сам будешь льнуть ко мне. Но, глядя на плескавшийся в глазах Люциуса страх и на то, как он мотает головой отрицательно, Фенрир смилостивился. — Хорошо. Просто полежим. Иди ко мне. Сумерки стремительно сгущались, Люциус недоверчиво прижался к Сивому, позволяя согреть себя, и постепенно ощутил, как пришедшая нервозность сменяется спокойствием. Даже огромный оборотень рядом перестал казаться отвратительным. Люциус совершенно расслабился бы и уснул, но ночь взяла своё, и после восхода луны на поляне лежали бок о бок два волка: серый, совершенно гигантской величины, и белый, меньше и изящнее. Серый волк ткнулся носом во второго, который жалобно поскуливал временами, и быстро исчез, метнувшись в чащу. Напавшая слабость мешала белому волку подняться, однако он верно и спокойно ждал возвращения первого. Фенрир вернулся за полночь — но не один, а с добычей. Туша косули означала, что их при луне ждет настоящий пир — и в этот раз Люциус не заставил себя упрашивать, а накинулся на неё с жадностью, выбирая самые мягкие и вкусные куски. Утро встретило его разочарованием и неприятной влажностью между ног. А он-то надеялся, что течка исчезнет с превращением в человека! Но желания тела становились сильнее, и у него хватало сил только лежать,изредка поглядывая на Фенрира — уже куда более благосклонно. Тот тоже взирал на него не без удовольствия и надежды в глазах. Но любую попытку дотронуться до себя или погладить Люциус пресекал, и казался несчастным. — Ты не понимаешь. Я не могу так жить, я не привык, — он с трудом сдержал желание рыдать. — Лучше бы я умер, чем жить так... наполовину зверем, которого отовсюду гонят. В любое другое время Фенрир бы зло прорычал, что нечего строить из себя неприступную крепость: если лорду Малфою не нравится жить по-спартански, пусть отправляется на все четыре стороны, и попадет там непременно или в руки своих же бывших соратников, или в руки повстанцев, защищавших прежний порядок; и те, и другие нежничать с ним не станут. Смерть его будет в первом случае мучительной и долгой, во втором — быстрой, но неотвратимой. "Не для того ты его вытаскивал и обращал, Сивый, — сказал ему внутренний голос. — Так что теперь будь добр повозиться". Как ни удивительно, горячее просыпающееся желание придало ему сил и сговорчивости. — Ну, — протянул он, — уж если тебе жизнь не мила без всех этих ваших штучек, есть тут невдалеке один домишко... А затем Люциуса ожидало удивительное открытие: он обнаружил, что Фенрир умеет перекидываться в волка и днем, при свете солнца. Огромный волк подступил поближе, ткнулся носом в его промежность (Люциус не без содрогания отстранил от себя его огромную зубастую морду) и помахал хвостом. Потом склонился, подставляя спину. Скоро они вместе неслись вскачь сквозь перелесок, и оставалось лишь удивляться тому, как лихо оборотень перепрыгивает овраги и мелкие ручьи. Перед ними спустя время предстала опушка леса и видневшаяся вдалеке сквозь тонкие стволы осин заводь при ручье. Светлела отсыпанная мелким щебнем дорога, впрочем, судя по всему, давно не использовавшаяся и основательно заросшая. А на самой опушке стояли в ряд три небольших коттеджа. На дверях висели замки, да и ограда при передних двориках была заперта. Словно хозяева только уехали; но присмотревшись, можно было понять, что никаких хозяев у домиков не было — ни оставленной при входе лейки, зонта или решетки для барбекю. Из-за спины у Малфоя вышел Фенрир, вновь обернувшийся человеком. — Ну что? Выбирай любой. Здесь хотели построить поселок магглы, но из-за близости к Хогвартсу им это не удалось, потому что директор зачаровал тропинку так, чтобы она каждый раз вела в новое место. Вот и все, что успели построить. Люциус мельком пожалел, что лишен палочки и не сможет отпереть дверь, но тут ему предстояло узнать, что грубая сила тоже кое-что значит, поскольку Фенрир просто-напросто сорвал с дверей замки вместе с петлями. Внутри их ждала нетронутая обстановка — совсем скромная, но после месяца в глуши и грязи она показалась целым дворцом. С первого этажа на второй вела узкая лесенка, поднимавшаяся из гостиной с камином; на втором этаже помещалось три небольших спаленки. — Принеси воды, — требовательно скомандовал Люциус, первым делом направляясь в сторону ванной. — Я бы на твоем месте лучше озаботился едой, — проворчал Сивый. Но так или иначе, воды он притащил, потом бы растоплен камин, и Люциус смог насладиться первой за два месяца принятой им ванной: пусть вода была холодновата, но прекрасно успокаивала нараставший жар. — Зачем ты хочешь избавиться от этого запаха? Он же прекрасен, — Фенрир безо всякого стеснения, присущего воспитанным магам, зашел к нему. Люциус не ответил. Помимо запаха, между ног постоянно становилось влажно: из него что-то текло, создавая ощущение неприятной липкости. Он повертелся под душем и попытался ещё раз тщательно оттереть эту липкость между ягодиц. — Зато тебе не будет больно, — Фенрир облапил его и клацнул зубами возле его тела, но не прикусил кожу, как можно было ожидать, а прошелся по ней языком, вылизывая. — Хватит намываться как кошка. Вылезай.