Свежая кровь

Люциус проснулся посреди ночи. Стояло новолуние, и приступ ликантропии в этот раз его не настиг, а потому можно было бы, казалось, спокойно наслаждаться сном и одиночеством, но ведь нет! Кажется, и Фенрир, этот монстр, наконец исчез (сбежал, наверное, куда-то на охоту), и пообедать сегодня удалось как следует — поджаренным мясом и куском хлеба, и никто не мешал, не считая тихих голосов ночных птиц за окном… Но отчего-то же он проснулся и уже полчаса ворочался, не в силах уснуть? Люциус раздраженно потер лоб и откинул одеяло. Фенрира, как сказано, не было, и он не опасался снова поймать на себе жадный оценивающий взгляд, а потому потянулся, вытянувшись во весь рост, и улегся поудобнее. Раздраженно потер лоб кончиками пальцев. Жарко. Ему было жарко. Совершенно точно! Легкие порывы ветра, заставлявшие колыхаться занавески, совершенно не охлаждали. Однако, жар вовсе не походил на тот, что является предвестником болезни. Сконцентрированный в низу живота, он походил на жар желания. Мерные толчки крови, с которыми она приливала к причинным местам, ощущались всё более явно. Даже между ягодиц и на внутренней стороне бедер было влажно, не говоря о прочем. Люциус коротко проскулил, перевернулся на живот и потерся восставшим естеством об одеяло, и живо об этом пожалел. Зуд и желание близости вспыхнули с такой силой, точно он залпом выпил бутыль амортенции или зелья для повышения потенции вот только он был уверен, что подобного в рот не брал. Облизав тонкие пересохшие губы, он накрыл рукой член и раздраженно потер головку, с которой тут же сорвалось несколько капель смазки, свидетельствуя о самом горячем желании. Попытка пережать член у основания не принесла ничего, кроме боли. Пятиминутное стояние под холодным душем — тоже. Хотелось застонать — что он, собственно, и делал, потихоньку потираясь об грубую ткань покрывала, когда дверь распахнулась, и вместе со сквозняком в спальню ворвался Фенрир. В две секунды он перекинулся из волколака в человеческое обличье и навис над ним. С края рта капала слюна. Он подмял Люциуса под себя и, повернув его к себе, ткнулся носом ему в грудь, прикусывая её клыками. — Прости, — рыкнул он вполне нежно, — как я мог тебя оставить? Хотел порадовать тебя чем-нибудь вкусным, поймать кролика, например, но потом почувствовал, что хочу тебя все-таки сильнее… Преувеличенно и необычно нежный голос его казался приятным, почти мурлыкающим. Люциус нервно оттолкнул его, но попыток скрыться не делал — просто уткнулся лицом в постель. — Как же я забыл, — продолжал оборотень, — про этот день? — Какой день? — слабым голосом спросил Малфой. Фенрир принюхался, ткнувшись ему меж ягодиц. — Дай полюбоваться на тебя. Люциус свел бедра и намерен был скорее провести ночь в напряженных попытках не позволить этому монстру даже коснуться себя, но сегодня, помимо жара, им овладела еще и необъяснимая слабость, а потому он сделал вид, что милостиво позволяет рассмотреть себя полностью, включая мошонку и член. Скоро по ним прошелся шершавый волчий язык, соскальзывая вниз, к отверстию ануса. — У тебя началась течка. — Нет! — злобно прошипел Люциус. — Не хочешь признавать очевидное? Фенрир заломил ему руку за спину, и Малфой хотел было уже возмутиться, но не смог. Собственные пальцы ткнулись в нечто влажное. — Это твоя собственная слюна, — ответил он, вкладывая в ответ всю возможную брезгливость. — Вовсе нет, прелесть моя. Я не так сладко пахну, — и Фенрир прошелся языком по его ключицам и лопаткам, прикусывая кожу до красноты вновь. — Это ты сам. Ты становишься готовым впустить себя в меня. — Это мерзко, — беспомощно прошептал он. В действительности, ему уже давно так не казалось. Люциус шумно вдохнул, призывая себя успокоиться — не вышло. Да и вырваться бы не вышло, и Фенрир, утробно рыча, проходился долгими движениями вдоль его тела, поглаживая. Он-то получал от процесса истинное наслаждение: его омега в кои-то веки не норовил сбежать, не вырывался и не шипел зло, а затих — может быть, тоже предчувствовал собственное удовольствие. Оборотень развел его ягодицы, любуясь на приоткрывшуюся дырочку — она подрагивала, стоило пройтись по ней пальцами. Потом нажал на нее — выступило еще несколько прозрачных капель. — Не вздрагивай, — обратился он к Люциусу. — Сегодня больно не будет. — Мне безразлично, — проговорил Малфой в подушку; его почти не было слышно, и возражения его можно было в расчет не принимать. Сегодня Фенрир намеревался взять свое полностью. Одно долгое грубое движение, когти, вцепившиеся в Малфоевские бока, вскрик — и Люциус приготовился чувствовать разрывающую боль. Но её не было. Член Фенрира, крупный, вошел туго, растягивая до болезненного предела, но — вот странность — мучений это не принесло, напротив, заставило возбудиться ещё сильнее. Малфой нервно потерся членом об простыни, потянулся к нему рукой, после чего его накрыл своей большой лапой Фенрир. — Давай, я помогу, — шумно продышал он ему на ухо. Шершавая ладонь грубо обхватила его, дразня нежную головку, и почти сразу, стоило обхватить его покрепче, он исторг несколько капель семени. Люциус жалобно простонал — ему было стыдно из-за собственной слабости. — Вся ночь впереди, успеешь ещё не раз, — ободрил его Фенрир, точно угадав, в чем дело. Сам он вовсе не собирался отпускать свою драгоценную добычу так быстро. Он чувствовал, как Малфой расслабил сфинктер, и несколькими сильными толчками вторгся в него, насадившись до основания; впервые Люциус не сжимал его в себе до боли. Мышцы податливо расходились. Влажная смазка остро и сладко пахла — будет время, и Фенрир вылижет её капля за каплей, но это позже, под утро. Сейчас он собирался удовлетворить свою страсть. Вечно отстраненный и холодный, Люциус начал, похоже. чувствовать кое-что в ответ: он прогнулся в пояснице, так, чтобы грубые толчки сотрясали его тело ещё сильнее, и стонал от сладкой боли. Фенрир обхватил его бедра и перевернул — теперь он удерживал его почти на весу, а вдобавок мог любоваться точеным профилем гордого аристократа. Всё-таки его нутро оставалось восхитительно узким и горячим, обжигая прохладную после ночной беготни кожу Фенрира. Некоторое время не было слышно ничего, кроме шумного дыхания, тихих стонов и жалобного скрипа рассохшейся кровати; амплитуда движений сменилась с долгой на короткую, после чего Фенрир нарочно замедлил движения, чтобы прочувствовать наслаждение каждым, и в конце самого долгого, ошпарив Малфоя шлепком по ягодице, прижался к нему и излился в него. — Это не последний раз, — выдохнул тихо он и, опустившись, принялся вылизывать его грудь с сосками, оттягивая их и кусая. Люциус тоже глубоко дышал, и глаза его были распахнуты широко. Он чувствовал только что нечто поразившее его это было похоже на ощущение полета, и он никак не мог соотнести свой восторг с тем, кого до этого презирал. На глазах его выступили слезы. Он почувствовал прикосновения к себе — снова довольно бережные. — Что ты? — Это так. От избытка чувств, — и он отвернулся, пряча разгоряченное лицо. Фенрир коротко кивнул, не добиваясь большего, и попросил перевернуться на живот опять в этот раз он прошелся вдоль ягодиц, слизывая остатки смазки и вспоминая, как мечтал об этом в первый раз еще очень давно. Люциус закрыл глаза покрепче, уговаривая себя уснуть. "Все уже случилось. Что еще?" но сон не шел. Желание, немного утоленное, напомнило о себе вновь, хотя он и прижался к Фенриру, желая уснуть у того под боком. Его член, до этого небольшой, лежавший у него на бедре, начал вновь наливаться силой, и он обхватил его, высвобождая головку из-под крайней плоти. Фенрир пробудился следом, позволяя в этот раз принять позу поудобнее. Люциус встал на колени. Руки Фенрира прошлись у него по бокам и по груди. Люциус пугливо замирал, не понимая, отчего то, что раньше казалось мерзким, теперь настолько возбуждает. Ему нравилась каждая незатейливая ласка со стороны Сивого, и он готов был поддаваться им до рассвета. Пара пальцев проникла меж ягодиц вновь, размазывая скопившуюся смазку получше. Скоро их сменил член, первые движения которого, как обычно, стали болезненны, а затем превратились в желанные, и ему даже недоставало их глубины и силы, и он сам подавался назад, раздвигая бедра и помогая поглубже в себя войти. В этот раз они кончили одновременно; желание совершенно затмило ему глаза, и Люциус хотел сейчас, чтобы его брали насколько угодно грубо, лишь бы с той же неустанной силой, которой он желал. Он извивался, сидя верхом на бедрах Фенрира, давая рассмотреть себя в лунном свете, слышал его безыскусные комплименты и ощущал, как приливает кровь, даря все новое возбуждение. Утро оба встретили совершенно обессилевшими и уставшими, что походило на похмелье — разве что отсутствовало мерзкое послевкусие во рту. Люциус зевнул и потянулся. Тело казалось разбитым, между бедер было липко, но в этот раз слабость пересилила желание подниматься, и он продолжил спать. Фенрир спал рядом: его храп напоминал рык, но и это отчего-то не взбесило, и он, устроившись поуютнее, провалился в сон снова. Новое пробуждение случилось ближе к вечеру, и в этот раз оборотня не было. Люциус, зевая, прошел на кухню, где отыскались остатки вчерашнего хлеба и набранная заботливо из родника вода. Импровизированный ужин (или поздний обед?) и принятая ванна взбодрили, и он, одевшись, вышел на лесную опушку. Еще не темнело, но солнце клонилось к закату. Стоял тот час, когда тени становились глубже, а жара переходила в приятную прохладу, и он прошелся по лесу — впервые за долгое время просто так, получая удовольствие от тишины, редкого пения птиц и шуршания листвы. Тропа вывела его через овраг к самому краю леса Люциус сунулся было в открытое поле, тем более, что трава была невысокой и не мешала совершенно, но потом вдали увидел в закатной дымке очертания деревушки. Сразу узнался шпиль небольшой часовни. Хогсмид. Ну да, как же он не догадался сразу? Но в этот раз сбежать отчего-то вовсе не тянуло. Показываться людям на глаза? Слышать насмешки? Нет, дело заключалось даже не в этом. Он просто не хотел их видеть. И всё. "Наверное, привык к одиночеству. Фенрир был прав. Поживу тут еще немного и смирюсь со своей участью. Буду счастлив", — подумалось ему. Мысли не слишком обрадовали, но он все равно вернулся. За короткое время до наступления ночи стоило бы прибраться и, например, привести в порядок их двор... Люциус не учел того, что луна в эти дни показывалась над горизонтом задолго до наступления тьмы. На постепенно темневшем закатном небе увиделся бледный серп, и Люциус, едва завидел его, почувствовал, как его затягивает в водоворот. Через минуту по траве в лесу бежал белый волк, принюхиваясь к чему-то и шумно фыркая. В волчьем обличье запахи становились ярче и богаче: теперь он не только мог по запаху отыскать кроличью нору, но даже сказать, не покинули ли её обитатели, и, больше того, инстинкт показывал ему, с какой стороны лучше подобраться. За выслеживанием в сумерках его и нагнал крупный серый волк. Он рыкнул, выказывая недовольство тем, что белый ушел так далеко от дома. Некоторое время оба покружили по поляне, на которой залегли сумерки. Волки гонялись один за другим, пока серый не прижал белого к земле и принюхался тщательно, после чего коротко проскулил и забрался на него, шумно фыркая. Ощущения в волчьем виде тоже были ярче и чище, но в них, пожалуй, не было той палитры оттенков, которую Люциус испытывал, будучи человеком. В эти минуты он просто безудержно желал того же, что и Фенрир — чтобы альфа грубо брал его столько раз, сколько сможет, пусть даже через его собственную боль.

***

Через несколько дней наваждение исчезло, и с глаз Люциуса словно спала плотная пелена. Он все явственнее ощущал надвигающуюся катастрофу. Хорошо, его тело и впрямь приспособилось и привыкло, но что, если... "Нет, нет. Даже думать об этом не буду. Этого не случится. Это случится с кем-нибудь другим, не со мной", — убеждал он себя, прячась от очевидного, как и всегда. А потом робко заикнулся: — Фенрир, скажи, — запнулся он, — потомство у оборотней рождается в человеческом облике? Или... сразу волчата? Должно быть, он сильно при этом побледнел. Больше того, его трясло, о чем сообщил Сивый, подходя и положив ладонь ему на плечо. Он даже сделал попытку кое-как его утешить — неловкую, как обычно. — Да ты весь дрожишь! Это из-за твоих прогулок по утренней росе. — Н-нет, у-уверяю. — После первой течки, может, и ничего не будет. Люциус вздрогнул ещё сильнее. Его явно трясло. — Может? — Я слышал, если покрыть омегу в волчьем виде и в полнолуние, родятся волки. А в любое другое время — обычные оборотни. — "Обычные", — всхлипнул Люциус, передразнивая его. Фенрир сохранял обычную для альфы невозмутимость. — Если хочешь, я спрошу у того зельевара, Северуса. Он вроде сведущ в этой вашей, как её... ме-ди-ци-не. — Нет, только не это, умоляю! Я не хочу выслушивать его издевательства!