Свежая кровь

Остальные видели, что дело плохо, и не трогали его. Фенрир пробовал положить лапищу ему на плечи, но Люциус не реагировал никак и спал в весь следующий день один. Ближе к вечеру он бессознательно потянулся туда, где был теплый след, оставленный на их лежанке Фенриром, но не нашел его. Может быть, альфа ушел на охоту. Все пошло как-то не так, и для самого Люциуса охота в этот вечер не выдалась. Ему хотелось сбежать куда-нибудь далеко-далеко и чтобы не слышать больше насмешливого чужого хохота и всего прочего. Он потихоньку, воровато оглядываясь, отстал от стаи и вышел за пределы самим же очерченного круга. Дальше шли леса, за ними поля, потом — пригороды с редкими грунтовыми дорогами, а там и шумные трассы и сам город. Всё, от чего Люциус так отвык. Белый волк долго стоял, оглядываясь. Он колебался. Бежать — так прямо сейчас. Забирать что-то с собой он не хотел, а потому медленно потрусил через лес прочь от Фенрира и только что выстроенного ими дома. Ему было тошно — даже не столько от высказанных слов, сколько от себя, от собственного жалкого страха... И от унижения, конечно. Ему хотелось как можно дольше побыть одному. В действительности Малфой вовсе не планировал сбегать надолго. Он думал, что устанет и сотрет лапы еще до утра — так и случилось. Но надолго уснуть не вышло. Непонятная тревога, а еще — зверский голод пробудили его под утро, и он провел его, не прекращая двигаться на восток, в сторону городка, поймав по пути пару белок и жирную мышь. Гадость, но лучше, чем ничего. Вопреки ожиданиям, до пригородов он добрался быстро и устроился там спать в каком-то остове, оставшемся от деревянного сарая. Переждал там день, а когда вечерняя прохлада напомнила о себе, снова высунул нос наружу. "Я ведь уже пару дней не превращался обратно", — подумалось ему. Раньше такое не особенно получалось, но теперь, видимо, желание сбежать помогало удерживать обличье волка. В городе ориентироваться оказалось куда хуже, чем на поле или в лесу. То и дело с толку сбивали запахи: то химические, опасные, машинные, то, наоборот, манящие и напоминающие, что он голоден. Люциус не особенно стремился показаться на глаза людям, а потому держался обочин и из двух улиц выбирал ту, что потише. Проскользнул в паре мест под заборами, поплутал меж гаражами и металлическими ангарами и понял, что заблудился. Подлез под порог и оказался в высоком помещении с сотнями стеллажей, уставленных коробками — какой-то склад, куда люди не заглядывали, судя по запаху пыли и затхлости. Тут он провел новый день, а потом принялся искать местечко поуютнее. Голод напоминал о себе гнетущей слабостью. Временами хотелось упасть. Причем настолько, что он уже не шарахался прочь от людей по привычке и даже не удивился, понимая, что забрел в парк в самом центре городка. Тут было немноголюдно, хотя по случаю субботнего вечера парочки и компании все же встречались. Но забивать камнями оборотня никто не спешил, да и за волка его не принимали. Люциус едва не оказался под колесами велосипеда и взвизгнул, когда на него вылетела эта стальная махина. Парочка велосипедистов тут же остановилась. С одного из них спрыгнула девушка в коротких шортах. — Оу, кто это? — Осторожнее. Вдруг эта псина больна? Она явно бродячая. Выглядит точь-в-точь волк. — Только белый, ага? Иди, иди сюда... Люциус опасливо сделал пару шагов и остановился. — Ты кусаешься? — девушка совершенно смело подошла и огладила его морду: Люциус замер. Хотел ощериться, но не смог: слишком опешил. А потом, когда понял, что бить и прогонять не будут, спокойно ткнулся в ладонь. От девушки пахло цветочными духами и самую чуточку свежими пончиками. — Ты голодный? Чем же нам тебя покормить... О, где-то был кусок батона! Вопреки предсказаниям парня, Люциус жадно набросился на хлеб и под конец знакомства вообще вел себя как домашний пес. Может быть, не осчастливленный, но явно чуть успокоившийся, в этот раз на ночлег Люциус устроился под небольшой приземистой елочкой в парке. Он успел поймать пару воробьев, найти, что даже птицы в этом городе отдают запахом машинного масла, и сильно устать. День потянулся за днем, полным бесцельных шатаний. Страх голодной смерти немного отступил, потому что помимо добрых парочек в парке, которым нравился пушистый белый пес, рядом обнаружились контейнеры огромного супремаркета, куда выкидывали просроченный хлеб и овощи. От холодов пока что спасала шкура, а оборачиваться человеком Люциус боялся. Иногда на заднем фоне его мыслей мелькал еще страх навечно остаться волком, но и тот исчезал. Дни сменялись, наступили дожди, Люциус все чаще ошивался возле контейнеров и небольших магазинчиков. Старый булочник часто выносил ему остатки сладких булок, иногда подкармливал сосисками, а то и выносил миску горячего супа после своего обеда. Люциус за это платил лаской да охраной по ночам его небольшого магазинчика, отпугивая излишне дерзких мальчишек от витрин. Наступила пора дождей. Те заставляли его дрожать до нитки, а холодные ветра доделали свое дело, заставляя белого волка безустанно чихать, съежившись в очередном подвале у труб. В одну из ночей, притаившись за контейнером, он увидел прошмыгнувшую тень и насторожился. Кажется, его искали. Он терпел урчащий желудок до утра, не выходя наружу, а стоило только солнцу залить город, а булочнику открыть свою лавку, как он зашел внутрь. Устало ткнулся в ноги, получил позавчерашнюю плюшку и вынеся ее на порог, медленно и с наслаждением съел. Ночные мысли привели его к тому, что, кажется, придется сменить город. И он был к этому готов. Попрощавшись с своим человеком, как Люциус уже про себя называл этого добродушного дядечку, он припустил по главной улице к окраинам города. Старая карта говорила что через несколько километров по шоссе, ему попадется еще один город. Быть может там его будет ждать удача? Конечно, белый пес — слишком заметная примета, поэтому, сжимая челюсти от омерзения, омега замызгался в ближайшей луже до черноты, стремясь не отличаться от шавок, что бродили по улицам. И снова начались поиски места, куда можно было приткнуться. Подвалы, помойки, теплые трубы, к которым он жался, пытаясь высохнуть. Стычки с шавками, в коих Люциус пока выходил победителем, отвоевывая самые вкусные куски или свое спокойствие. И все же… В один вечер, открыв глаз, волк обнаружил в переулке знакомый силуэт. Один из бет стаи нашел его. Пока что он принюхивался, не замечая омегу, спрятавшегося за контейнером и там тихо дремлющего, но чем дольше он тянул, тем меньше шансов было на побег, и… Омега решился. Вышел из убежища. Зарычал, скаля клыки и дыбя шерсть, показывая всю серьезность намерений. Бета намека не понял, подбежал, пытаясь потереться и взвыл, схваченный за плечо и прокушенный острыми клыками. Люциусом двигала ярость и злоба, он не собирался возвращаться в стаю. Короткий рывок — он метил в горло. Убить, оставить тут, чтобы он ничего не рассказал. Бета его жалел, уворачиваясь, видимо подчиняясь приказу Фенрира, Люциус не жалел никого. Он кусал, грыз, хватал за лапы, изматывая противника, пока он не заскулил,отворачиваясь и открывая горло, будто бы подчиняясь и готовясь к смерти. Убить он не смог. Развернулся и со всех ног побежал прочь из очередного города, не останавливаясь на перекрестках, не глядя на отшатывающихся от окровавленной псины людей. Прочь, прочь, прочь из этого города. Кажется, в этот раз он пришел в себя у какой то речушки. Заставил себя залезть в нее, и обернулся в ней, стуча зубами и шмыгая носом. Кое как отмылся, до скрипа и синих губ. Отжал волосы, глядя на остатки от джинс, что нашел на ближайшей помойке. Конечно волком быстрее, но если он будет человеком, то его запах затеряется среди таких же запахов людей. Тем более, судя по шуму, этот город стоял на реке и, видимо, занимался добычей рыбы — по крайней мере, местная вонь об этом говорила. Люциус дошел до города через пару часов. Не вытерпев, обернулся волком, греясь и раздумывая о том, где же теперь ему найти одежду и еду, но это решилось даже быстрее, чем хотелось — портовые рыбаки в основном были не против такой компании. Ему часто перепадала рыба, иногда даже целая, или остатки обеда рыбаков. Ему сделали будку, в которой он теперь и спал. Шли дни. Начался первый снег. Люциус тоскливо смотрел на отходящие суда, иногда выходил на пробежку, но больше лежал. Растущий живот не особо давал охотиться, да и сил больше не становилось. Люциус думал о том, что говорил зельевар, и невесело скалился — видимо, ему придется остаться в облике волка — так хоть теплее, да ноги можно унести прочь, если вдруг опять найдут. Снежинки опустились на нос и он чихнул, слыша как стукнула дверь сторожки. — Лежишь, Беляш? Что, холодно нынче? Ну ничего, я тебе старый плед свой принесу, все потеплее будет. Сторож присел рядом, закуривая вонючую папиросу, и Люциус спрятал нос под лапу — и как люди это курят, ужасная же вонь! Хотя в остальном он был ему признателен — старик его подкармливал, гладил, когда тоска совсем уж подступала к горлу. Позволял греться в доме, когда метель снежной коркой сковывала пристань и все близлежащее вымирало, прячась в домах. Одно хорошо — белого волка не особо видно на белом снегу. Это позволяло ловить иногда чаек да других птиц, подкрадываясь и с жадностью потом хрустя теплыми тушками, отдающими той же рыбой. Облизываться, прячась от колючего ветра в конуру, и поворачиваться задницей ко входу, пряча морду в самый теплый угол. Сторож, видя его растущий живот, только ворчал, мол, где ж ты нагуляла своих щенят, негодяйка, а сам оббил конуру сверху теплым одеялом, край которого Люциус оторвал и стащил на сам вход, чтобы меньше задувало. Там, глядишь, внутри надышишь и тепло... Вот так они и жили. Но все это время на краю его подсознания крутились слова, сказанные Снейпом: они напоминали ему о выборе и о том, что с определенного момента беременность должна будет проходить или только в зверином, или только в человеческом обличье. От этого будет зависеть, кем родится его ребенок... или дети. И хотя он приказывал себе забыть и успокоиться, тревога на окраине этого моря забвения увеличивалась и росла, как грозовая туча, грозя разразиться в самый неподходящий момент. Так и случилось, когда одной тревожной и бессонной ночью Люциус долго не мог уснуть. Луна еще немного сдерживала превращающие силы, но когда ночной холодный ветер стих, а небо очистилось и посветлело, Люциус выбрался из конуры, взглянул на первые несколько лучей солнца, протянувшиеся через все небо, и... неожиданно понял, что стоит посреди грязного двора на четвереньках — но уже человеком. Счастье, что время было раннее, рыбаки в ночь ушли в море, а сторож спал. Пальцам удалось справиться с застежкой на ошейнике и отцепить его от привязи. Нужно было немедленно убегать. И, прихватив несколько холщовых мешков и набросив на плечи одеяло, Люциус осторожно приоткрыл ворота и вышел. На задах поселка виднелся большой ангар, где временами солили и вялили рыбу, но в межсезонье там бывало пусто — туда он и направился. Было совсем холодно, земля подмерзла, и даже до этого ангара добрести, не обморозив ноги, было настоящим счастьем. Он бессознательно сжался в углу, обняв себя за колени и мечтая только о тепле. Его, конечно, искали. Причем активнее всех поиски вел Скабиор, а не Фенрир, который пару раз и вовсе махал на это дело рукой: первый раз — в самом начале, когда Люциус ушел, а второй — когда к ним искусанным вернулся тот оборотень, которому посчастливилось (или не очень) отыскать белого волка. — Бросить надо это дело. Он сам не хочет вернуться. Он нам не ровня. И он это знает. — Опомнись! — Скабиор потряс Сивого за плечи. — Я уж молчу о его состоянии! Куда он пойдет, ну подумай? Хорошо, пока холодно только ночью, он еще сможет скрываться в городах, а зимой? Одна ночь на морозе — верная смерть. А если он не сможет обратиться или сил не хватит? Тогда его даже шкура не согреет! Нет, ты можешь говорить что угодно, но это долг, если хочешь знать. Сам пусть катится на все четыре стороны, но дети! Фенрир злобно поглядывал на бету на протяжении его пламенной речи и в конце едва не зарычал на него: — Ты думаешь, мне наплевать? Да он жив только благодаря мне! — Отцепись, — рванулся тот. — Я только хочу сказать, что нельзя прекращать поиски. Прошло три месяца, на пороге зима, и... И какого черта мы вообще дали ему сбежать? Потосковал бы немного и успокоился. Сивый мотнул головой. Потом развел руками. Он впервые не знал, что делать. Точнее, знал — искать, но будет ли рад им найденный? — Я не хочу держать его силой. И бить. Я вообще ничего не могу, я, Скабиор, страшно сказать, кажется, полюбил его. Огромный оборотень чувствовал себя разбитым, не ввязываясь в драку. Довершил все Снейп, заявившийся к ним через месяц совершенно бесцеремонно, как к себе в лабораторию, и пришел в исступление, не обнаружив в ней Малфоя. — Отпустили? Его? Ты рехнулся, Сивый? — Он ушел сам и не спрашивал позволения, знаешь ли. Он и раньше мог уходить. — Дюжина с лишним остолопов не смогла удержать единственного слабого омегу? — Его силой никто не держал. Кто знал, что ему нужно? Ты знаешь его характер. После той встречи с лордом немудрено было руки на себя наложить, — пытался пояснить оборотень. — Да на кой черт вы вообще годитесь, шавки? Вы хоть понимаете, что упустили? — Он не твоя лабораторная крыса, ты, общипанная мерлинова ворона! Через полчаса Северус поправлял изрядно подранный плащ, Фенрир замазывал мазью узкий кровоточащий шрам от Сектумсемпры. Сошлись на одном — поиски не прекращать. Снейп, как положено исследователю, жаждущему отыскать материал, отправился с ними, отыскав на матрасе светлый волосок и вспомнив заклинание о воссоединении частей и целого, и довольно долгое время они шли за ним. Маршрут был запутанным, вел их долго, Снейп ругался на чем свет стоит, оборотни боялись соваться днем в города, а бродить ночью по улицам в компании волков отказывался уже сам Снейп. Поэтому когда через пару дней днем Снейп обнаружил рядом Скабиора, он только ехидно поднял бровь, заглядывая в очередной сарай, где устраивались волки на дневальню. — Что это ты? — Если нашему альфе не нужен его омега, его заберу я. Пусть только родит, а тут осталось-то… месяц. Если мы его вообще найдем. Он старался как можно спокойнее пожать плечами, но сзади раздался угрожающий рык и Фенрир сам вышел из ангара, хватая бету за плечо. — Следи за языком, а то можешь остаться и без него. Скабиор лишь осклабился — прекрасно понимая, что тот знает о его слабости к Люциусу, и о том, что он… согрел его однажды. — Идем. Погрызетесь как-нибудь в другой раз, мне недосуг тут с вами шляться, итак уже почти три недели идем по следу. Я уже знатно устал от вашей вони. Снейп запустил заклятье и пошел по путеводной нити, скрывая их троих пологом невидимости. Нить уже становилась толще и пульсировала ярче, значит, искомое где-то рядом. В ангаре Люциус провел весь день. Желудок урчал и требовал еды, малыш пинался так, что иногда слезы брызгали из глаз — ему тоже не особо понравилось оборачиваться на таком сроке и он настоятельно рекомендовал отцу больше так не делать. Своим способом, конечно. Порыскав, Люциус нашел пару подмерзших рыбин и от нечего делать съел их сырыми. Его замутило, но позывы удалось сдержать, желудок на какое-то время успокоился, хотя теплее не стало. Омега старался кутаться в мешки и одеяла, но его ощутимо подтрясывало, оставалась надежда на то, что сторож еще надеется на возвращение пса и оставит ему еды. Вот только… даже с наступлением ночи обернуться он не смог. Пытался изо всех сил, но превращение просто не шло, будто бы он перешел черту, после которой его волк просто отказался приходить на призыв. — Черт подери… Как же холодно. Надо было бы найти где-то воды, или растопить снега, но он так дрожал, что ограничился парой пригоршней самой белой крошки, чувствуя, как холодеет горло — в амбаре не было ничего, во что можно было бы его положить и растопить, а выходить на мороз голым хотелось не особо. Он продержался трое суток. Попытался ночью найти одежду, но на дворе стояла зима, и одежду уже сушили в домах. На воровство и проникновение его уже не хватило. Беспалочковая магия плохо работала у оборотней, им был нужен проводник. А когда силы кончились, Люциус только вяло взглянул в окошко, где серебрился рассвет и дернул плечом, чувствуя что замерзает и этот холод несет с собой уже сон. Блаженный, где ему больше не будет холодно, больно или голодно, и тот идиотский смех больше не будет сниться по ночам, вызывая боль в груди. — Прости, малыш. Кажется, ты стал для меня слишком тяжелым бременем, я не справился. Синие губы уже слабо двигались, но Люциус погладил купол живота, пытаясь облизнуться. Ему было жаль этого малыша, что еще не родился, а уже оказался здесь лишним. Если так подумать, такой жизни омега не желал бы никому. — Мы не справились. Потерпи, скоро не будет так больно. Заснем и все, потерпи. Он съежился в комок, под ставшим коркой старым одеялом, прикрыл глаза, мысленно прощаясь с тем, что когда-то любил, и провалился в блаженный сон.