Правила Игры

      

******

      «Пара минут» оказалось очень смелым и опрометчивым заявлением. За время ночных блужданий батареи успели разрядиться, а резервные аккумуляторы скверно держали заряд. Агрест спешил как мог: пока жёсткий диск ноутбука принимал с себя данные флэшки, Адри нырнул в душ. Тут же, под струями воды почистил зубы.       — Швидание. Ш чего он вшял?.. вот шеш глупошть.       «Однако почему тогда я так суечусь?..»       Агрест сперва натянул футболку. Затем передумал, и сменил её на рубашку. Уже застёгивая последние пуговицы подумал, что «это никакое не свидание», и снова надел футболку. Чтобы не было никаких двусмысленностей.       «Подумает, что я за ней ухлёстываю. Она смутится, расстроится и ей придётся меня деликатно отшивать. Вот ведь позорище будет».       К футболке полагались самые обыкновенные джинсы — жаркие, но очень крепкие. Работая фотографом Адри усвоил очень важный урок: ползать, бегать, прыгать приходится много, а коварные гвозди, рвущие ткань, обитают повсюду. И особенно там, где их не ждёшь.       Кеды он решил оставить в комнате. И, наскоро проверив готова ли камера, подхватил сумку с объективами.       Размышляя, не слишком ли заставил ждать модель, протопал босыми ступнями по дереву лестницы. Второй этаж был богат на двери — не грех и заблудиться. Но Лайла не была бы Лайлой, если бы не предусмотрела этот момент. Створку, ведущую в свою комнату она оставила приоткрытой.       Агрест робко постучал по косяку. И дождавшись приглушённого «заходи!», толкнул дверь плечом.       Лайле досталась комната куда просторнее, чем та, которую отвели парням. Пожалуй, она сошла бы даже за гостиную. Сквозь шторы высоких окон пробивался свет, ронял на паркет яркие чёрточки. Штукатуреные стены были украшены абстрактной живописью в лёгких деревянных рамах. К стенам жалась старинного вида мебель на гнутых ножках; платяные шкафы и тумбы, столы с резными бутонами цветов, огромные пыльные вазы.       Всё это можно было использовать для съёмки, а окна обещали столько естественного света, что можно было совершенно ни о чём не волноваться. Приободрённый, Агрест поискал взглядом Лайлу. Но, по всему судя в комнате её не было — только через стенку ширмы из рисовой бумаги было переброшена не то платье, не то юбка.       Пустовала и тростниковая софа, совершено не вписывающаяся в интерьер, и явно притащенная сюда с первого этажа. А то и вовсе — с улицы.       Возле софы стояла раскрытая коробка. И, как ни подмывало Агреста заглянуть что же там лежит, он решил покорно ждать сюрприза.       — Адриано, я сейчас! Ты застал меня слегка… врасплох.       Только сейчас Агрест заметил неприметную дверь в самом углу — из-за приоткрытой створки виднелся кусок кровати. По всему судя, это и была спальня Лайлы.       — У тебя уютно, — сдержанно произнёс Адри, чтобы хоть чем-то заполнить тишину.       — Davvero? Ха-ха-ха… а по-моему это больше похоже на гараж. Или мастерскую художника. Мы так и не поняли, зачем нужна эта комната. Хлоя отдала её мне. Всё равно я живу не здесь, а у неё… но, знаешь, как только я вошла сюда, сразу поняла что тебе понравится. Ведь ты художник. Вы любите свет. А здесь много света, si?       — Ага, — сказал Адри. Он подошёл к окну и отдёрнул занавесь в сторону. За стеклом искрился на солнце пляжный песок.       Волны с шумом лизали влажную полоску берега.       — М-м-м, так вы живёте вместе? — спросил Адри, полагая этот вопрос незначительным и дежурным. На самом деле ему дела не было до того, где живёт Росси.       — Oh, si! Вместе. Хлоя не может терпеть засыпать в одиночестве. Мы всегда так делаем, когда путешествуем. А что? Тебе кажется это странным?       — Нет, — растерянно ответил Агрест. — Ведь и мы с Нино живём в одной комнате.       — И вы спите в одной кровати?       — Что? — рассмеялся Агрест. — Зачем? Не-ет, конечно же нет…       — Так я и думала, — сказала Лайла, шурша за стенкой чем-то, вроде бумаги. — Некоторым это может показаться странным. Но знаешь что? Когда девушки спят в одной постели, это нормально. А когда мальчики — нет. Вот это, по-моему, и в самом деле странно.       Агресту вспомнились рассуждения Нино о трусах и купальниках. Подняв к потолку глаза он тяжело вздохнул. Если утро началось с идиотской философии, есть все основания полагать, что так будет весь день.       — Это вопрос мужественности, Лайла. У мужчин так не принято. Есть вещи, которые общество прощает и принимает, а есть… которые не прощает.       — Но ты не таков, или я не права? — в её голосе, даже через тонкую стену, чувствовалось болезненное напряжение. — Мне казалось, тебе нравится петь против ветра.       До Адриана дошло, что на самом деле хотела сказать Росси.       — Ты всё слышала, — приглушённо сказал он.       — Si, — после недолгой паузы произнесла Росси. — Каждое ваше слово.       — Мне жаль.       — Perché? Ты так трогательно заботишься о чужих чувствах, — сказала она с горечью в голосе. — Очень мило, Адриано. Правда.       — Совсем не мило, — ответил Агрест. Он прислонился спиной к стене, которая разделяла его и Росси. Теперь, когда он не видел собеседницу, ему стало легче. И он понял, что теперь ему достанет храбрости сказать правду. — На самом деле я забочусь о своих чувствах. Мне кажется, ты выдумала себе какой-то нереальный образ вроде как меня. Его не существует. Правда не очень-то приятна. Я бы хотел сказать, что виноват перед тобой, но это будет ложью. Я чувствую, что виноват только перед собой. Это очень эгоистичное чувство, Лайла, и будет честным, если скажу об этом прямо и без обиняков.       Она медлила с ответом, и Агрест её прекрасно понимал.       — Наверное, — глухо произнёс он, — всё что я вывалил на Нино было просто попыткой оправдать себя. За чужой счёт. И не больше. Вот поэтому мне жаль.       Море с шипением билось о берег совсем недалеко от дома. Агресту отчего-то подумалось, что в шторм, должно быть, ветер бросает солёную взвесь в эти высокие окна. Долбит невидимым кулаком по стёклам, и презентабельный дом в такие часы уже не такой уж и уютный.       «У всего есть две стороны. У всего. Когда я уже научусь это принимать?.. Сам обвиняю Нино в том что он видит монохромно, а сам?.. либо «хорошо», либо «ужасно». Третьего для меня не дано. Какая страшная глупость».       — Прости, — произнёс он, взлахмачивая пятернёй волосы — Я не должен всего этого говорить. Наверное… я всё испортил.       «Что «испортил»? Что ты несёшь, Агрест?» — он сам ужаснулся своим словам       — No, no, — отозвалась Лайла. Голос её стал громче и ближе. Должно быть, она точно так же прислонилась к стене. — Ты всё… исправил, Адриано. Впрочем… si. Нам обоим было бы легче, если бы мы всю неделю врали другу-другу, притворялись, и разъехались по своим… жизням. Довольные. Насколько я понимаю, мы оба умеем это делать хорошо. Tuttavia, что сказал Нино?.. ты перекрутил меня на моей же орбите. У меня закружилась голова, и я не знаю что теперь делать.       У Агреста замерло сердце. Перед глазами пронеслись картины возможного, теперь уже несбыточного будущего. Ему стало трудно дышать, к щекам прилила кровь. Глубоко в душе он ещё вчера понял, к чему клонит Росси, и что в самом деле имеет в виду. Но что-то мешало ему просто расслабиться и плыть по течению.       Получалось, что корсиканка рассчитывала на что-то вроде ни к чему не обязывающему летнему романчику. Лёгкому, как шёлковая пелерина. Которую не жалко потерять, но приятно вспоминать, что она у тебя была.       — Тебе жаль? — тихо спросила Лайла.       — Хлоя сказала, что если я разобью тебе сердце, ты разобьёшь мне жизнь.       Росси печально рассмеялась.       — Тебе жаль? — повторила она.       — Я не знаю, — честно ответил Агрест, воздуха не хватало в груди. Он был ужасно сконфужен, напуган, растерян. Ему казалось, что Росси куда старше, опытнее и говорит с ним на языке, который он совершенно не понимает. Она вдруг завела его в дебри, в которых не набившему шишек новичку грозит одна только гибель.       И ему хотелось трусливо сбежать. Это был бы самый простой и естественный для него выбор. Закрыться, зашторить воспоминаниями оправданиями, которые озвучил Лахифф. И Плагг.       Лайла опасна, не так ли? Но вся загвоздка была в том, что сам он так не считал.       — Нет, — вдруг произнёс Агрест. Он говорил уверенно, однако голос его дрожал: — не жаль. Я не хочу тебе врать, или жалеть, или оправдывать. Я просто хочу поговорить с настоящей Лайлой, а не той, которую она позволяет видеть. С той, которая читает книжки в очках, а не той, которая выходит на улицу. Выходит для людей, а не для себя.       Лайла ответила не сразу. Агрест слышал, как бьётся его сердце. Но видел только волнующиеся на лёгком сквозняке занавеси. Словно призраки прошлого в брошенной зале, они танцевали под неслышимую музыку. Это было жутко и красиво одновременно.       — Ты ужасно странный, Адриано, — со вздохом сказала она, — вот что ты… делаешь? Как у тебя это получается? Тебе не хочется жить… играючи?       — Нет уж. Спасибо. Совсем не хочется.       — И в Сен-Тропе?..       — Даже в Раю. У моей совести слишком тонкие нервы.       — Никаких компромиссов, даже перед лицом апокалипсиса?..       Адриан рассмеялся.       — Что-о?! Ты…       — Т-с-с. Questo è il nostro segreto, — уже куда тише она добавила: — Теперь ты уйдёшь?.. не уходи. Мы должны сделать съёмку. Отжечь, si?       — Si, — с вымученной улыбкой ответил Адриан, — если у тебя ещё сохранилось настроение.       — Оно изменилось у меня. Но… но теперь будет даже лучше. Я готовила удивительный сюрприз. Ты хочешь его увидеть?       «Нет, конечно же нет! Пришлите вертолёт и заберите меня отсюда на космодром. Там я заберусь в ракету, которая унесёт меня на планету, где всё просто и понятно. Скорее всего, там совсем нет женщин».       — Конечно. Давай начнём.       Дверь беззвучно отворилась. Агрест ожидал увидеть всё что угодно — даже обнажённую Росси. Что было, конечно, глупо. Но уж никак не это.       — О-о-о! Ого.       От удивления он едва не сполз по стенке.       В комнату вошла Росси. В том же рыжем халатике, который он видел ещё в саду. Халат оказался короче, чем ожидалось, и едва прикрывал ноги. Но ошарашило Агреста не это: лицо Лайлы было на половину скрыто в тон халату маской. И эта маска была ему знакома очень хорошо.       Она пробуждала противоречивые чувства.       Потому что принадлежала Вольпине. Как и две заплетённые в косы пряди. Высокие лисьи ушки, прячущиеся в густой копне роскошных, шоколадного цвета волосах. И длинные, до локтей перчатки — точь-в-точь, какие были на костюме акумы. Образ дополняли тонкие, бело — рыжие чулочки, которые явно не прилагались к костюму, но подходили по цвету.       Густо подкрашенные зелёные глаза, обрамлённые аккуратной щёткой ресниц смотрели на него виновато. И даже немного напуганно. Девушка нервно поправила полы халата. Пальцы в перчатках потянулись запахнуть его плотнее, но на середине пути словно бы передумали. Корсиканка безвольно опустила руки.       — Ты… словно привидение увидел… — расстроено произнесла она.       — Типа… того, — ответил Агрест. Удивление прошло и он уже взял себя в руки.       — Я… прости меня. Я не ожидала… ты ведь сталкивался с ней лично?..       Адри не к месту вспомнил предположение Леди о том, что Вольпина — единственная акума, которая оставалась в полном, неизменённом сознании. То есть на сто процентов была Росси.       — Ты не помнишь? — Адри сразу же возненавидел себя за этот вопрос. Но не задать его не мог. Он должен был проверить. И пусть это напрямую не относилось к делу, однако теперь ему хотелось убить в себе все сомнения, недосказанности.       — Я помню, — ответила Росси, глядя куда-то под ноги, — я помню всё. И снова… извини. Всё что делала Вольпина было со зла, но я делала это по своей воле, и поэтому моя память не пострадала. Наверное поэтому. Тогда я очень хотела мстить.       Она медленно подняла на него глаза, горящие пронзительным зелёным огнём.       — Я… я никому об этом не рассказывала, — произнесла она. И Адриан ей безоговорочно поверил. — Ты будешь презирать меня, si?       Адриан улыбнулся девушке, и та ответила резкой, нервной улыбкой. Прижала руки к тонкому шёлку халата, натянутому на груди.       — Ты была самой очаровательной акумой, — сказал Адриан, — нет, не так. Самой очаровательной и прекрасной злодейкой Парижа.       Лайла по-кошачьи фыркнула.       — Ох уж эти complimenti.       — Лайла, — сказал Адри, вкладывая в голос всю теплоту, какую только имел, — я никогда тебя не презирал. И не буду. Не только потому что не имею права. А ещё потому… ну… что ты была нереально крута. Понимаешь о чём я?       Скованность уходила из её движений. Она улыбнулась, куда более уверенно. Хитро прищурила подведённые черным глаза.       — Cosa-cosa? Не врут ли мне мои лисьи ушки, — рисуясь, она приложила ладонь к фальшивым ушам, — значит ли это, что ты — один из этих моих сумасшедших фанатов?..       — Ну-у, — вздохнул Агрест, — ага. То есть скорее «да». За Вольпину хотелось болеть. А теперь, когда всё закончилось, вроде как и можно.       — Mio Dio!       — Дашь автограф?       — Ну переста-ань, — сквозь смех произнесла корсиканка.       — Я серьёзно!       Теперь они смеялись уже вдвоём.       Но оставался ещё один вопрос, который булавкой колол Агрестово любопытство.       — Слушай, — смущаясь, произнёс он, — я должен спросить. Мне… ну… показалось, что ты сама-то от Вольпины не в восторге.       Сразу после того как Бражника не стало, пресса переключилась с фронта борьбы добра и зла на вещи куда более противоречивые. На тех, кого они называли скромным словом «пострадавшие». Возникла масса неудобных вопросов. Один звучал громче прочих: а все ли деяния акум можно списать только на Бражника? Тем более что многомиллионный ущерб нужно было на кого-то списать, а главное виноватое лицо исчезало так же неожиданно, как и появлялось.       Люди вздохнули свободно, однако привычка наблюдать за волшебным миром у них осталась.       В итоге «пострадавшие» начали таиться от людей с камерами, семьи начали скрывать случаи «инцидентов одержимости». Самому Адриану в первые же дни работы на Ригюру пришлось поучаствовать в цирке, который гордо именовали «расследованием».       Поэтому Адри понимал, и куда больше прочих, что для Лайлы значило снова надеть маску. Тем более злодейки проигравшей стороны.       — То есть… я просто за тебя боюсь, — закончил Адриан, — понимаешь?       — М-м-м, — девушка задумчиво приложила указательный палец к щеке. Теперь она говорила быстрее чем обычно, и её итальянский акцент звучал очень ярко: — Понимаю. Но я подумала. Твоему редактору будет неинтересна обыкновенная корсиканка. Кто для неё модели без имени? Solo carne. Тупое мясо. Меня, знаешь, раздражает эта женщина. Она смеётся над твоим talento! Я подумала, что мы можем вместе больно щёлкнуть её по носу, si? Я подумала, что если она увидит… фотографии той самой Вольпины, то… схватится за сердце? Станет больна сердце? Так? Твои фото поднимут шум. Я так хочу сказать.       — О-о-о-чень громкий шум, — честно признал Адриан, — ты хоть понимаешь насколько?       — Aha! — весело кивнула корсиканка. Энтузиазма, который скрывался в этом кивке хватило бы на армию моделей. В зелёных глазах заразительно плясали бесенята. — Scuoteremo il mondo!       — Но я не хочу, чтобы ты из-за меня…       Лайла повелительным жестом прервала его.       — Прежде ты не решал за меня. Отчего взялся теперь, Агресто? Я похожа на слабоумную idiota? Я — Лайла Росси. Я всегда знаю, чего хочу. Не пытайся включить папочку, capito?       Адриан скорчил виноватое лицо. На секунду он забыл с кем имеет дело, и от того почувствовал себя глупо.       «В самом деле, мне ли её учить?..»       — Bene, bene. Не пугайся, — уже куда более мирным тоном продолжила она, — мы понимаем друг-друга без слов. Я знаю. Это было лишнее. Мы оба не правы.       Она провела пальцами по косе.       — За работу, художник?.. солнце уходит.