Правила Игры

      

О чём не говорят подругам

      Аля грызла карандаш. Мягкое дерево легко сдавалось под натиском крепких зубов. Пальцы порхали над клавиатурой, а в комнате гремел пластиковый перестук клавиш.       Соседка давно уже просила сменить механическую клавиатуру на что-то потише, но Аля не уступала. На других «досках» текст не шёл. Это что-то сродни блажи охотника, который многозарядному ружью предпочитает казнозарядные картечницы. Или допотопный лук.       Аля обожала когда клавиша по-особому продавливалась под её пальцем. Вообще, она выбрала бы и печатную машинку. Но останавливала практичность, а ещё страх, что соседка выбросит в окно уже приобретённую (но не настроенную) раритетную «Olympia SM3».       — Жги, Сезар… жги…       В наушниках, безбожно давивших на кончики ушей, издевался над музыкой Tom Ze.       «Торжественный Вечер прошёл в фальшивой манере неизысканной роскоши, какая присуща всем мероприятиям «высокого класса» Франции. Чтобы понять это, любому достаточно знать что Вечер случился Днём, а звезда Агреста не принадлежала Дому Агреста.       Но мы не станем пенять мэру, поскольку всё вышеперечисленное давно и прочно стало его фишкой.       Обидно другое. В то время как «Банк Буржуа» задолжал своим вкладчикам около миллиарда евро, проводится громоздкое, лишённое смысла мероприятие. Хотя нет. Смысл есть — пощекотать эго главы «Дома Агрест».       На случай, если мсье Буржуа забыл о покинутых вкладчиках, ему достаточно отдёрнуть штору в своём кабинете Головного Центра «ББ». И опустись ясный взор вниз — там уже неделю дежурят обманутые вкладчики…»       Аля застонала. Текст не шёл. Никак.       Она большим пальцем поправила сползшую с плеча лямку майки. Поправила очки на носу. И, как обычно, начала искать причину, чтобы как следует на неё позлиться.       Во-первых, о вечере сказать было нечего. Кроме того, что понравится Ригюру. Редактором Сезар восхищалась, хоть та и была столичных масштабов стерва. И как настоящая стерва, обожала, когда стервами становились и её репортёры.       Поэтому иногда Сезар приходилось ломать себя, и из этичного лишённого личности автора расследования рисовать наполненный ядом памфлет.       Во-вторых, она устала. День на каблуках — испытание для привычных к нежным и родным кроссовкам стоп. Хотелось спать.       В-третьих…       …глаза бежали по строчкам, вычитывая текст. «Агрест, Агрест, Агрест».       — У-у-у…       Да. Дело было, конечно, в нём. Им изобиловал не только текст и прошедший день (судя по темноте за узким окном, время давно перевалило за полночь). Но и вся её жизнь.       Он был повсюду. И нигде.       Аля постоянно натыкалась взглядом на его фигуру в редакции. У водопоя с кулером. У кофейного аппарата. Когда со всех ног мчалась по лестнице, чтобы успеть сесть в редакционную машину. Он умудрялся быть незаметным как ниндзя для всех, кроме неё.       Ведущий колонки ищет Агреста и его чудо-камеру? Никто не видел блондинистую голову уже часа два. И только Аля единственная находила его за первым же углом.       Замглавреду нужен фоторепортаж аварии на Площади Театра? Зачем-то нужно послать туда Агреста! Но где же он, где же этот белокурый герой дня? Его нет. Под ор начальства мечутся рекламщицы, пытаясь найти парня. Без толку.       Аля поднимается со стула, и нос к носу сталкивается с Адрианом.       Дошло до того, что в объявленный аврал она боялась заглядывать под стол, потому как была уверена, что найдёт белокурое чудовище и там.       Агрест любил с сумрачным видом повторять, что его как магнитом притягивало к неприятностям. Он чертовски прав. Его мистически тянет к Сезар. И тому есть объяснение. Она и есть его неприятность.       Девушка стукнула себя кулачком по лбу.       — Соберись, балда. Текст. Текст! Пиши!       Но вычитка не шла. Сезар уже оборвала нить собственноручно поставленной растяжки. То есть теперь её мысли были не просто не о том. А вообще не о том.              Всё началось очень давно.       Аля была ещё крошечной девочкой, её мир переполняла любовь. Ей не было дела до того, с кем качаться на качельках. Она дарила цветочки тем, кто ей нравился. И мирилась с теми, кому она не нравилась. Тогда девочка совершенно не догадывалась, что есть вещи, какими она крупно отличается от некоторых детей. Ей было невдомёк то, что цвет её кожи на самом деле чёрный, а не загорелый, как она полагала.       И она не догадывалась, что на игровой площадке есть самые настоящие бёры, чёрные, а так же... белые. Она воспринимала родных такими какими они есть, полагая себя самой настоящей француженкой. Ничем не отличимой от миллиона таких же крошечных француженок.       На то были веские основания. Фамилия её матушки жила во Франции второе поколение. Папенькина — третье.       Папа занимал непримечательную должность в зоопарке. Мама добилась звания шеф-повара в Гран Отель де Пари.       То есть её семья никогда не жила на государственные пособия, не занимала муниципальные комнаты ашалемов, и уж точно не нарушала покой мирных граждан. Но очень скоро девочка узнала, что за глаза её считают «чёрной».       Сперва Аля решила, что речь идёт не о ней. Её кожа и в самом деле была ну очень смуглой, крепче самого южного загара некоторых детишек. Но родители объяснили — дело всё-таки в коже.       Оказывается, есть на свете люди с точно такой же кожей, которые хоть и считаются французами, но сами себя таковыми не считают. Например, выходцы из Алжира. Они не считают себя французами настолько, что в итоге то же самое начали делать и некоторые другие люди. То есть у них сложилась определённая репутация. Довольно скверная.       В тот же день Аля узнала, что она — креолка. И обе линии её семьи давно мигрировали из Луизианы сюда, в Париж. И что дети её будут креолами, в силу непреодолимых природных причин.       Надо сказать, что против худо настроенных людей это объяснение не помогало. Хотя Аля называла себя при них креолкой, а во внешности её хватало и Африки и Европы, должного эффекта это не производило.       Она росла, и светленькие дети, бывшие некогда друзьями, отдалялись.       Именно тогда юная Сезар взяла на заметку, что детям со светлой кожей, особенно мальчикам, доверять не стоит. Они могут быть неплохими людьми. Но с ними трудно идти одной дорогой.       Аля росла. Убеждения её менялись слабо. И это было проблемой. Потому что она, как выяснилось, принадлежала к той породе женщин, чей организм выбирает в объекты внимания свою полную противоположность.       В коллеже, где жизнь наладилась, а цветные предрассудки вроде бы перестали её беспокоить, имелась целая палитра детей. От светлых, как Буржуа, шоколадных, как Аля, до угольно-чёрных, как Макс Конте.       Первой, и самой главной подругой Али стала Маринетт — пожалуй, самая бледная девочка коллежа. Если можно дружить до фанатизма, то обе они так и делали. Впрочем, была парочка школьников, которые не забывали напоминать Сезар, чем она так крепко отличается от других.       Всё было хорошо.       А затем в их классе появился вечно потерянный мальчик с волосами цвета соломы и необычными изумрудно-зелёными глазами насмерть перепуганной лани. Он вечно забывал что-то дома. Ронял книжки. Влипал в истории. Был мальчиком весьма неглупым, но обладал обаянием простака.       Такое чудо природы не могло уйти от внимания Сезар. Её опыт подсказывал, что даже дружить со слишком светлым мальчиком — дело безнадёжное. Тем более что его фамилия не просто говорила — она кричала о неравенстве.       Но, против природы пойти невозможно, и Аля… скажем, заинтересовалась.       Неудобное положение исправила подруга. Спустя время после появления белокурого балбеса в классе, Маринетт начала ходить с каким-то нездешним видом. Натыкалась на предметы, говорила невпопад. Мыслями уходила в какие-то Маринеттовские дали.       Аля, как девочка неглупая, распознала симптомы. Хотя прежде у самой себя таковых не наблюдала.       Ещё позже Дюпен-Чен назвала имя счастливчика, и всё стало на свои места.       Сезар не возмутилась, даже внутренне. У неё не было даже колебаний. Она сдалась мгновенно, уступив подруге. Вскоре в её привычку даже вошёл едкий тон по отношению к Агресту. А ещё она всеми силами помогала добиться Маринетт желаемого. Потому что безумно любила подругу.       Видимо, сильно больше, чем себя.       Эту черту Сезар объясняла тем, что росла средним ребёнком. То есть в промежутках между очень взрослой сестрой и совсем крошечными близняшками. Она привыкла подчиняться старшей, и уступать младшим. Тем более, что их она так же любила больше, чем себя.       Позже случилось много чего. Например, Лахифф. Нашлось место Великому — Камням Чудес.       Её камень если не сделал из неё нынешнюю Сезар, то успешно закончил формирование.       А когда драматично-эзотерические события естественным образом окончились, Аля начала строить карьеру. Параллельно поступив на первый курс. Их прежняя компания распалась, но дружба Али и Мари даже не поколебалась. Как ей самой казалось.       Креолка равнодушно наблюдала, как, лишённая личных встреч, тает прежняя заинтересованность Маринетт Агрестом. Она уходила, капля за каплей. Отношения, которые так и не стали отношениями, таяли.       Потому для Али не стало сюрпризом заявление Дюпен-Чен о том, что с преследованием блондина всё кончено. Хотя было немного обидно — сколько труда в него вложено!       Проблема сперва обрисовалась, а затем назрела, когда Агрест вдруг появился на пороге ЕЁ редакции. В ЕЁ карьере.       Всё началось ЗАНОВО.       Её глаза как и тогда, отыскивали в толпе знакомую шевелюру. Взгляд натыкался на изумруды глаз. Отмечал жилистую шею и ловкие руки. Вечно растрёпанные, непослушные соломенные волосы, в которые очень хотелось зарыться пальцами.       Ровно как вечность назад, Агрест пробуждал странную смесь чувств: с одной стороны он пробуждал в ней умиление, желание позаботиться о беззащитном, какая бывает при виде милого щеночка или котёнка. С другой — тревожащую жажду, от которой трудно было спать, и ещё сложнее находиться рядом.       Это было невыносимо.       Невозможно.       Неприлично.       Потому что она любила Маринетт даже больше, чем старшую сестру. Потому что Агрест — лучший друг её злокозненного бывшего. А ещё потому что Агрест и сам смотрел как-то… сквозь неё. И в этом не было ничего удивительного. Светлые мальчики и раньше так на неё смотрели, из-за… смуглости.       «Ну, кроме как вчера», — поправила себя Сезар. — «Это был прямо-таки фонтан внимания. Должно быть за окном уже идёт снег…»       В июне Аля решила, что без труда уживётся с этой своей минутной слабостью. Решила, а уже к июлю осознала, что впервые переоценила силы. От Адриана просто не удавалось избавиться. Он прямо-таки врастал в её жизнь! День за днём. Причём обвинить блондина в неосторожности так же было нельзя. Всё получалось по вине самой Али.       Примерно так:       Аля узнавала, что Адриан почему-то пашет на двух работах. Затем узнавала почему. Затем они сталкивались в курилке. Каждый день. Затем до Сезар дошло, что Адри не числится в штате. А значит билет в кантину, а вместе с ним и сытный обед от редакции ему не положены.       Она чуть ли не силой затаскивала его в столовую, чтобы накормить половиной своего обеда. То что он готовил себе сам Аля квалифицировала как попытку самоубийства.       «Ну ладно. Здесь я перегибаю палку. Для новичка он недурно готовит. Но кулинария — в моих генах! Точно не в его.»       Ей становилось его ещё жальче (потому как, мотаясь по городу, он просто забывал поесть), и в перерыв между его работами, она сделала совсем уж непозволительные вещи. Она кормила его собственной едой. На собственной кухне.       Рассудок махал ей сигнальными флажками. Врубал сирену воздушной тревоги. Опасность, Аля, стоп! Красная зона!       Поздно. Она уже, как на санках, летела с горы чёрти куда. На полпути попыталась затормозить, и… не нашла тормозов.       Дошло до того, что ей (зачем-то!) надо было врать лучшей подруге о каких-то мифических парнях. На которых у неё на самом деле и времени-то не было. Просто потому что Мари звонила (как назло), когда Адриан был у Сезар дома.       И хотя Мари не спрашивала ни о чём таком (и даже не догадывалась!), Аля врала ей, чтобы соврать самой себе!       В итоге совесть настолько крепко укусила Алю за больное место, что ей в самом деле пришлось связаться с каким-то типом, который не вызвал ничего, кроме болезненного разочарования. И дело было не только в том, что партнёр ей попался глуповатый и невнимательный. Не в том, что самовлюблённостью и ментальной глухотой напоминал Лахиффа. А в том что не был Агрестом.       Вся её женская часть, абсолютно неподконтрольная, капризно топала ножкой и требовала «того самого», а не «бери что дают».       «Это просто безумие! Я — чокнутая!».       Хотелось рыдать. И она рыдала, обнимая слишком смуглыми руками слишком белую подушку. Чтобы затем успокоиться. И стать нормальной, сильной, уверенной в себе Сезар. Которая не умеет плакать, а только едко смеяться.       А теперь… Адриан не нужен Маринетт. Адриан не нужен никому. Он ходил, потерянный, между работами, в поисках себя. Теперь ещё опаснейшая девушка Парижа снова включилась в игру преследования. Что могло привести Агреста к очень и очень болезненному итогу. Парня нужно срочно спасать!       И волновало это почему-то одну только Алю!       Сама жизнь — Боже мой! — будто смеялась над ней говоря: «девочка моя, неужели ты не видишь что всё это тебе на руку? Я даю шанс».       Ситуация вышла из-под контроля, и теперь скатывалась в персональный Алин Ад. Она бы не удивилась, если бы выяснилось вдруг что Лахифф, допустим, гей, или… ну… на него упала бетонная плита. Оба варианты едины итогом — последний тормоз, последняя надежда на спасение устранена.       «Боже, как это бесит! Вселенная, ну почему ты надо мной издеваешься?! Я не хочу, не хочу, не хочу! За что мне это?!»       Осознание и принятие беды случилось не так давно. Чуть меньше месяца назад. Как щелчок выключателя.       Аля Сезар в очередной раз, в очередной рабочий день наткнулась взглядом на Агреста. И ясно поняла, что любит его. А когда в очередной же раз столкнулась с ним, едва не сбив с ног. Случайно упёрлась ладонями в твёрдый живот под рубашкой и… ясно поняла что… хочет его!       В тот день она заперлась в туалете, и долго умывалась, не щадя косметики. Это не помогло. Тускло, с жужжанием светила над головой лампочка. Сезар смотрела на слишком креольское лицо, по которому струились капли холодной воды. Видела бьющуюся жилку на смуглой шее.       В такт сердцу покачивался крохотный крестик на золотой цепочке.       — Нет, — сказала она себе.       — Да, — ответило её тело, скручиваясь горячим узлом в самом низу живота.       Сезар старалась заставить себя забыть об этом случае, объясняя всё стечением обстоятельств. Это был её минутный позор. Беда в том, что у неё получалось всё: заклеймить себя меткой предателя, недотыканки, но вот забыть — не удавалось никак.       Потому что потаённому, неподконтрольному участку души это не такое уж внезапное открытие приносило удовольствие.       Аля сжала кулачки на висках. Очки съехали на лоб.       Крючиться перед монитором было, по её мнению, глупо. И вообще, недостойно высокого звания женщины. Кроме того, всё это походило на какую-то игру, которую она вела с самой собой и Агрестом. Где днём она могла спокойно глазеть на него, а вечером заниматься самоедством. Чтобы всё повторилось по-новой.       Но, таковы уж были правила игры, и отменить их она не могла.       Сезар тоскливо смотрела на расплывающиеся перед глазами буквы. Неглупо было бы оставить текст как есть, и писать уже на свежую голову. Но перед глазами вставало лицо Ригюру с недовольно поджатыми губами. Тонкими, в обрамлении морщинок.       — Журналист, — говорила она, — приносит на кончике пера новости, а не старости.       Нет. В идеале, текст нужен был ещё когда Адриан играл на фортепиано. Сезар должна была печатать его на планшете, а не пялить на героя дня влажные коровьи глаза. Она должна была забыть о поддержке. Работа есть работа. Тем более что вряд ли Адри вообще разглядел её в толпе…       «Адри, — цепенея от ужаса, подумала Сезар, — я про себя уже называю его «Адри»! Нет. Для тебя он — «Агрест». Запомни по слогам, курица — Аг-рест!».       Сезар легонько хлопнула себя по щеке, словно прогоняя комара.       — Вот что, мать. Нужен перерыв.       Девушка сбросила наушники. Поднялась. Прошла через комнату, рискуя запнуться о сумку, брошенную в темноте. И с ногами забралась на подоконник. Дрожащей рукой пошире распахнула окно — в духоту комнаты невидимой кошкой забралась ночная прохлада. Вместе с нею — песня засыпающего Парижа.       Гул авто, шуршание покрышек крадущейся внизу малолитражки. Эхо голосов каких-то заполночных гуляк. Они шли далеко, и слов было не разобрать.       «Хоть бы дождь пошёл», — тоскливо подумала Сезар.       Из одежды на ней были только шортики да майка. Ткань последней неприятно касалась кожи, измученной жарой.       Сезар посмотрела сначала на столицу — из её квартиры она выглядела как чёрный неровный узор на фоне звёздного неба.       Звёзды были в вышине — холодные и равнодушные. Меж ними мигали звёзды рукотворные — алые и зелёные. Проблесковые маячки невидного отсюда самолёта.       Кто-то летел за проблемами. Или улетал от них.       Небо словно бы отражалось в зеркале пруда: окна дома напротив, и тех домов что за ним. Они так же смотрелись звёздами. Ненастоящими, лишёнными бриллиантовой изысканности небесных сестёр. Но такими уютными и понятными звёздами Парижа…       Сезар закурила. И, перегнувшись через карниз, выдохнула дым. Для верности помахала рукой, чтобы тот уж точно не попал в комнату. Аля снимала квартиру напополам с Жюли, серьёзной студенткой третьего курса. Кажется, будущего биолога.       С легкомысленной ровесницей Сезар не ужилась бы.        У Жюли был целый набор достоинств. Она держала в идеальной чистоте и кухню и свою половину квартиры. Никогда не оставляла волосы в сливе душа (может потому, что стриглась очень коротко). Пальцем не трогала крема, скрабы, шампуни и прочие тюбики, которые обожала собирать у себя Сезар. Скорее всего из-за того, что сама ими не пользовалась.       Не водила парней — ибо предпочитала девушек. И, если судить по одному о-очень смущающему разговору, готова была терпеть хоть какие звуки из комнаты Али.       Как-то раз, немного выпив, Жюли призналась что её это даже заводит.       — Выверт психики, — объяснила она. — Наследие мохнатых предков. С высшими приматами такое случается.       Короче говоря, Аля находила Жюли девушкой со странностями, но соседкой идеальной. За полгода не случилось ни одного скандала. Но одно правило было говорено чётко — никакого табака в зоне слышимости.       Потому Сезар досталась самая лучшая комната. С выходом на крышу. Чтобы девушка могла дымить, не нарушая законов мини-общежития.       Но сейчас ей было лень бродить в темноте, да к тому же босиком. И Аля позволила себе немного анархии.       «Думай о сюжете. О теме. О проблематике. Ты должна. Проблема… здесь должно быть что-то глубже, чем пустая трата денег и замороженные счета в банке. Итак. Проблема, проблема. Она в том, что Маринетт красивее. Поэтому он выбрал её, и никогда не смотрел на меня. Стоп… что?!»       Аля стукнула себя ладонью по лбу.       «Я как дитё малое! Это уже смешно! Но… но ведь он смотрел на меня? Почему?..»       В душе столкнулись два противоречия. С одной стороны, Але было неприятно, даже противно. Как он посмел таращить эти изумительные, наглые глаза, в лужу растекаясь перед Маринетт?.. Зачем ему это. С другой стороны она его прощала. С пониманием. Даже её счастливые отношения (когда они и правда были счастливыми) иногда омрачали другие парни.       Но то была больше эстетика, чем эротика. Аля не думала с ними, допустим, спать. Впрочем, тогда ей было четырнадцать, и она вообще ни с кем не думала спать. Разве что с плюшевым мишкой.       Отсюда показывала нос первобытная ярость:       «Так значит и он смотрел из эстетики? ВСЕГО-ТО?! Но почему?!»       Но в сердце не увядала надежда на то, что в этих «случайных» взглядах Агреста было что-то больше, чем интерес художника. И тогда получалось, что Аля впервые что-то выиграла у Маринетт.       Дюпен-Чен не блистала, как Буржуа. Она была в тени. Всегда. Однако Аля оставалась в тени этой тени. Здесь Сезар ещё пыталась бороться. Но жизнь расставила всё по местам, когда подруга рассказала ей, кто скрывается под маской Баг. И Аля, сдалась. Отошла в сторону.       Она не могла сражаться за первенство с кумиром. И не посягнула бы на то, что принадлежит ей. Даже на то, куда падал её взгляд.       Маринетт лучше во всём — это было очевидно ещё на заре дружбы. Аля отчётливо понимала, что её подруга — редкой красоты девушка. Из той породы, которую увидеть могут не все, а только насмотренные ценители. А ещё, конечно, другие девушки.       Она была тонкой и хрупкой. Не человек — фея из сказки. Изящные ножки, изящные ручки. Выразительные голубые глаза при чёрных, от мамы, волосах. Светлой коже. А черты лица гармонировали с телом.       Второго такого аккуратного носика не найти во всей Франции. Это уж точно.       Сезар чувствовала себя неповоротливой коровой, когда разувалась и ставила свои кроссовки рядом с балетками подруги. Собственная обувь, ничем непримечательная, в этот момент ей казалась то ли клоунскими ботинками, то ли лыжами.       Всё так. Но Аля старалась быть реалистом, и смотреть на вещи трезво. Да, она уступала Мари. Но подруге досталась не тот сорт красоты, на который парни сворачивают головы. Такими любуются в кино, или на фото. Издали. Как произведением искусства.       А вот то, что сбивало мальчиков с ног у Сезар имелось. Даже Хлоя со всей своей «модной» красотой и эталонным плоским животом стояла на третьем месте в классе. В то время как Аля занимала второе. Другими местами. Её могла бы потеснить Росси — у этой циничной стервы есть для этого всё. Бёдра, грудь, харизма. И опасно-острый ум, хитро спрятанный за симпатичной мордашкой. Но её подвёл рост. Лайла — до смешного высокая каланча. С возрастом — вот смех-то! — полюбившая каблук.       Рядом с ней может быть комфортно только баскетболисту.       Аля ниже, и это её успокаивало. При этом на голову повыше Маринетт, что почему-то радовало не меньше. Её давно перестала напрягать смуглая кожа — Аля полюбила её. И всё, что та покрывала.       Сезар росла пухлой девчушкой, и вполне могла израстись в упитанный пирожок. Но креолка себе этого не позволила. Прошерстила литературу, научилась считать калории. Позже приучила любимое тело к умеренным нагрузкам, чтобы разогнать неспешный метаболизм.       В итоге она получила фигуру. Не ту о которой мечтала, но вполне… вполне!       Аля сохранила полную грудь, которая шла широким бёдрам и вполне приемлемой талии. Её истёртые джинсы обнимали высокую попу, и это так же было хорошо. Да, бёдра могли бы быть меньше — но с природной конституцией ничего не сделать.       Она так и не получила желаемого спортивного живота, которым вечно хваталась Буржуа. В противу этому, у неё имелся «животик», где под мягким слоем прятался упругий пресс.       «Да и вообще… жирочка могло быть поменьше… но к лету я здорово похудела…»        Вообще Але повезло с генетикой — старшая сестра не просто так сделалась успешной спортсменкой. И средней Сезар достались крепкие, верные мышцы. Однажды она переборола на руках Нино, и потом ещё месяц утешала несчастного, но в тайне светилась от гордости.       На лицо жаловаться было смешно — в чертах отчётливо слышалось горячее дыхание Африки. Но, как и большинству креолок, ей это шло. Шли и жёсткие, как проволока, крупные кудри. Которые Аля в юные годы, по глупости, пыталась выпрямить утюжком.       Теперь она оставляла всё как есть, бросив даже подкрашивать кончики в пошлый рыжий.       Одна только родинка на лбу (и десяток её сестёр поменьше — эти прятались под одеждой) вечно выводила Алю из себя. Теперь она прятала недостаток за чёлкой.       Словом, Аля готова была поверить в то что Агрест на неё смотрел и раньше. Просто она не замечала. Вернее… она хотела этому верить.       Улица дышала прохладой. По телу пробежали мурашки. Аля потушила сигарету, и спрятала её в импровизированную пепельницу из стеклянной бутылки. Пепельница эта хранилась в щербине между кирпичами. Аккурат под подоконником.       — Ладно. Хрен с ним. Я добью этот текст.       Сезар прошлёпала босыми ступнями по полу. И, поправив очки, погрузилась в текст. Наскоро дописала его, махнув рукой на амбиции. Сделала короткую вычитку, оставляя полную для корректоров. Поняла, что в таком разбитом состоянии она всё едино получит парочку упрёков от девочек.       И, с покоем на душе, какой бывает у человека, честно выполнившего долг, отправила файл на почту Ригюру. Собралась уже отправить гудящий компьютер в «спящий режим». Как телефон её тревожно пиликнул.       — Что за?..       Она быстро набрала пальцами пароль. Сняла блокировку. Ей писала сама Ригюру.       

«Почта» — гласило сообщение, достойное Лакедемонян.

      — Да я ж всё только что тебе отправила, карга.       На сердце грузом опустилась смутная тревога. Сезар открыла браузер, проверила входящую корреспонденцию. Ей пришло письмо. От Ригюру.       Аля судорожно сглотнула.       К письму прилагался медиафайл. Пояснение гласило: «Сезар. Что это?».       Дрожащим пальцем Аля щёлкнула кнопкой мыши. На мониторе тут же появилось фото, о котором она за девичьими переживаниями и грёзами уже и забыла думать. Девушка просто вычеркнула проблему из памяти. И… напрасно.       На фото стояли двое. В обрамлении толпы. Малознакомая, смуглая девушка в персиковом платье, с вызывающе открытым декольте. Объёмной грудью она прижималась к парню. Смотрела тому в глаза, а рука в перчатке лежала на его щеке.       Пара смотрелась прекрасно. Хоть и был меж ними контраст.       В фото не было двусмысленности — оно чётко и прямо рассказывало о взаимной любви. Одна беда — уж слишком парень походил на Агреста. А девушка — на Сезар. Журналист, который будет писать статью (если уже не написал), развеет все возможные сомнения.       Сердце ухнуло в пропасть.       — Как?.. с-у-у-ка… ты подменил флешку, пока бежал! Старый тупой трюк. Какая же я дура-а…       Сезар зарылась лицом в ладони. Хотелось плакать и смеяться одновременно. Что она и сделала.       Объяснения перед Ригюру её не пугали. Обойдётся. Но что сказать Маринетт?!