Часть 3
7 августа 2021 г., 15:00
Примечания:
damien rice – it takes a lot to know a man.
***
Никто не приходит к нему, спустя пять минут, никто не приходит к нему, спустя двадцать минут, и Чонсон успевает выровнять своё дыхание и успокоиться, находясь один в совершенно незнакомой ему комнате. Где-то за его дверью раздаётся какой-то смутный топот, а затем стихает, но никто не подходит к его двери, и он приходит к справедливому выводу, что о нём все забыли. Неприятное, тянущее в груди чувство оставляет после себя горьковатое послевкусие и размазанные по сознанию водянистые разводы бледно-красных оттенков. Он знал о своих проблемах, но после каждого происшествия всё равно чувствовал себя одинаково опустошённым. Тяжёлое дыхание и покрасневшие щёки. Чонсон нервно выдыхает, укладывая свой подбородок на острые коленки. В комнате, в которую он забежал скорее по ошибке, было тихо, и если сначала мертвенность этого помещения не мешала ему, а, наоборот, способствовала его успокоению, то сейчас, по истечению некоторого времени, он желал услышать хотя бы один живой голос, потому что всё произошедшее некоторое время назад теперь казалось ему плохим сном – и он всё никак не мог проснуться. А ещё он мог чувствовать возвращающуюся и бьющую, кажется, по его груди заснувшую силу. И он ничего не мог с этим поделать. Он не знает, сколько проходит времени, прежде чем он решается встать на ноги и открыть скрипучую дверь, но опустевший коридор вызывает в нём совсем небольшую долю тревоги. Ни одной живой души в радиусе сотен метров, но ему всё равно. Единственным, что предательски сковывает его грудь, оказывается мысль о том, что ожидает его за произошедшее в столовой, и он невольно прокручивает в своей голове всевозможные варианты ответа на поставленный вопрос, пока не торопясь обходит длинные коридоры этажа. Не успевший вчера осмотреть весь этаж полностью, сегодня он с удивлением отмечает вывешенные на стене фотографии незнакомцев, каждая обрамлённая в рамку, друг за другом, а следом за ними – повешенная на всеобщее обозрение доска с криво выведенными на ней словами. Чонсон делает шаг вперёд, а затем ещё один и ещё. Прежде чем до него доходит, чего именно от него хочет его мозг, он уже стоит напротив доски и сощуренными глазами всматривается в каждое написанное предложение. Вы навсегда останетесь для нас героями Братик, я всегда буду скучать по тебе Мы отомстим и не забудем Спасибо за то, что были сильными до самого конца 10 подразделение, лучшие уходят первыми Спасибо за всё Чонсон невольно поджимает губы, но не чувствует ничего, ни капли сочувствия или сожаления, скорее, скребущееся чувство того, что он снова попал не на своё место. С некоторой отстранённостью он переводит свой взгляд на улыбающиеся лица отныне мёртвых людей. Интересно, сколько им было? На одной из фотографий парню не меньше двадцати пяти, а на другой – совсем мальчишка, едва ли дашь больше восемнадцати. Пушечное мясо в слепой борьбе за справедливость с одной лишь пометкой о том, что справедливости в их новом мире не существует от слова совсем. Непривычное заледенелое чувство вонзается в его грудь, и Чонсон криво ухмыляется, осознавая, за что именно погибли эти незнакомцы. Умирать за нечто подобное не хочется, и Чонсон ухватывается за мысль о том, что должен сбежать из этого места раньше, чем они смогут использовать его силы на практике. – Мистер Ким просил тебя подойти к нему, – Раздаётся за его спиной неуверенный голос, и Чонсон разворачивается на источник звука, утыкаясь на стоящую вдали знакомую фигуру. – Чонсон-ши. Чонсону требуется время, чтобы осознать, что прямо сейчас с ним разговаривает именно Хисын, засунув руки в карманы своих брюк и немного опустив голову. Хисын, которого этим утром боготворили и пропускали все присутствующие этого места, которого он видел потным и разозлённым всего день назад. Хисын, выглядящий до ужаса смущённым прямо сейчас. Незнакомец, имя которого он даже не должен был знать. – Спасибо, – Чересчур резко отвечает Чонсон, и голос его звучит излишне скрипуче и нервно. И между ними вновь повисает нагнетающая тишина, но Хисын не спешит уходить. Напротив, во всей фигуре его читается готовность продолжать, несмотря на явно подрагивающие руки, которые он пытается спрятать за своей спиной. Чонсон, чувствуя себя неловко, неторопливым шагом проходит мимо напряжённой фигуры Хисына, и тот внимательным взглядом отслеживает каждый его шаг, прежде чем развернуться к нему и сказать: – Показать кабинет? – Мне всё равно, – Не обдумав ответ, выпаливает Чонсон, но останавливается. Он действительно не знает ничего в этом месте. – Точнее, если тебе не составит труда, но если составит, то к чёрту. Хисын не говорит ни слова, просто молча равняется с ним и идёт дальше, ведя за собой. Недосказанность, повисшая в воздухе, практически душит их своими лапищами, и главным на повестке дня всё ещё остаётся вопрос: Что именно здесь забыл Ли Хисын? Хисын не останавливается, будто бы даже боится посмотреть в сторону нового знакомого, а Чонсон не торопится следовать за ним, неторопливо осматривает привычные стены, не находя в них ничего нового, но стараясь изо всех сил. Осознание того, что его ведут на допрос, возникает в его голове ярким, но непродолжительным фейерверком, когда Хисын останавливается напротив двери, за которой раздаются чужие голоса, о чём-то спорящие, и они все замолкают в один момент, когда дверь отворяется, пропуская их обоих внутрь. – Что произошло на завтраке? – Спрашивает долговязый мужчина в костюме, показательно сложив руки перед собой, и Чонсон, ощущая своё пересохшее горло, пытается выдавить из себя хоть какое-то правдоподобное объяснение, но в итоге пораженчески опускает свою голову. – Я не знаю. – Имя. – Пак Чонсон. Старушка, сидящая где-то за его спиной, подаёт свой звонкий голос, и Чонсон выпрямляется от того, с какой уверенностью и беспристрастностью он звучит. – Гипотетически, это могло произойти. Профессор, вы же знаете, что молодой человек не может контролировать свою силу… Профессор, сидящий перед ним, громко выдыхает и выпрямляется, до треска сжимая в руках ручку. Он выглядит уставшим, его осунувшееся и морщинистое лицо выглядит, словно высушенный на солнце лимон, и Чонсон невольно думает о том, что его собственное присутствие здесь не вызывает ничего, кроме раздражения у всех в этом месте. Даже у него самого, что уж говорить про незнакомцев, видящих его впервые. Хисын стоит при входе, и Чонсон действительно не знает, какого черта этот человек присутствует здесь в такой личный для него момент. Но никто не просит его уйти, никто, кажется, даже не обращает внимания на то, что он вообще стоит здесь, поэтому Пак решает промолчать, крепко сжав зубы. – Я не всегда могу контролировать себя, но я действительно не знаю, что со мной произошло в последний раз… Моя голова была забита Джейком, а взгляд Хисына был прикован ко мне, а тот урод толкал меня в спину, видя, что мне плохо, и я не сдержался, и я не чувствую ничего по этому поводу. Чонсон замолкает, показательно опустив свою голову ещё ниже и не сказав всё, что хотелось. Профессор вновь начинает заполнять свои бумаги, окончательно потеряв интерес к разговору. У двери раздаются нервные шаги и тяжёлое дыхание, и Чонсон опять раздражается, своими обгрызенными ногтями впивается в свою ладонь, лишь бы почувствовать боль и успокоиться. В комнате повисает тишина, прерываемая лишь скоблением ручки по плотной бумаге и звуком простановки печатей чуть справа позади него. Чонсон решает отвлечься и внимательнее оглядеть комнату, в которой находится. Обычная и ничем непримечательная, один стол, стоящий в центре кабинета, явно больше и дороже, чем второй, повёрнутый совершенно другой стороной, тоньше и меньше, со сваленными на него бумагами и кружкой чего-то горячего, из чего буквально несколько минут назад ещё шёл пар. Не кабинет для занятий, личный кабинет одного из преподавателей – и Чонсон ворвался сюда, чтобы вдребезги нарушить висящую в воздухе идиллию. – Ваша сила? – Неожиданно спрашивает профессор, когда Пак, окончательно погрузившийся в свои мысли, забыл, что разговор ещё не окончен. И к его огромному разочарованию, даже этот лёгкий вопрос поставил его в небольшой тупик на несколько мгновений. Огонь? Но он не уверен. Её использование заставляет все его внутренности гореть и ныть в агонии – будто в пожаре. Но это не огонь в понимании, в котором они, вероятно, привыкли наблюдать его у своих рекрутов, потому что огонь Чонсона покрывал его тело, но не слушался никого, будто монстр, живущий отдельной жизнью от самого Пака. Слишком хаотичный, он никогда не видел такого огня нигде в своей жизни. Огонь Чонсона это не огненные сферы или роскошные огневые ураганы, созданные из его собственных ладоней, но, с большой вероятностью, он смог бы устроить неконтролируемый пожар в целом здании, появись у него такое желание. – Огонь, сэр. – Выдавливает Чонсон, и профессор застывает на своём месте на некоторое время, прежде чем вновь начать заполнять бумаги. Заинтересованный вид того появляется и пропадает с такой скоростью, что Чонсон успевает отследить на чужом лице лишь остатки не впечатлённого чужим ответом настроения. С явным раздражением он загибает в своей голове ещё один палец, ещё один человек в Братстве, считающий, видимо, своим долгом дать ему понять, насколько бездарным он является – а прошло всего… сколько? Один день? – Кто является твоим куратором? – Еще один вопрос, словно из пистолета по голому телу, но Чонсон не боится пуль. – И почему он не проследил за тобой, если ты настолько себя не контролируешь? Следующие слова вырываются из него с такой лёгкостью, будто бы он ждал этого всю свою жизнь. Некоторое неприятное чувство тянет где-то внутри, но Чонсон убеждает себя, что в этом нет ничего плохого. Нет ничего плохого в том, чтобы человек, который сделал с ним это всё, получил по заслугам. – Джейк. Он оставил меня одного по прибытии в Братство, он не объяснил мне элементарные правила нахождения здесь, и именно из-за него я сорвался на того незнакомца. – Профессор… – Раздаётся голос Хисына позади, и это первый раз, когда тот даёт о себе знать за всё прошедшее в этом кабинете время. Даже если профессор и выглядит удивлённым подобной активностью от новичка, он быстро справляется с этим, переводя свой взгляд на стоящего позади человека. И даже выражение его лица кричит о том, что он не может понять произошедшее. Но первый связный вопрос произносит не он, а женский голос. Спрашивает: – И где же всё это время был Джейк, интересно? Говорит: – Если новичок не врёт, то почему Шим Джейк оставил нестабильного рекрута справляться с собственными силами в одиночку? Если он был обязан следить за ним до его первого теста. – Вколотый ему блокатор должен действовать даже сейчас… – Нервно пытается вставить Хисын, но его перебивают. – Это не оправдание, Ли! Перестаньте защищать вашего друга! Чонсон не чувствует, как расцветает его собственное лицо, но профессор замечает. Переводит свой строгий взгляд на него. – Что-то из происходящего кажется вам смешным? – Спрашивает, и Чонсон может слышать за своей спиной недовольное фырканье Хисына. – Вы всё ещё ответственны за произошедшее, Пак, потому что вашей проблемой оказалось не проявление силы. Вы просто не умеете вести себя в обществе. – Обычно я контролирую себя, профессор. Но я был разозлён на Джейка, думаю, это сыграло катализатором моих эмоций… Профессор поднимает свою руку, и Чонсон замолкает. Серебряное кольцо на его безымянном пальце ярко поблёскивает от дневного света, струящегося сквозь окно. Чонсон решает промолчать обо всём, что было связано с Хисыном, потому что в этом случае ему пришлось бы начать с истории, начавшейся ещё в том зале. Там, где ему было строго запрещено быть в свой первый день на территории Братства. О том, что голос Хисына так явно и отчётливо звучал в его голове сегодня и заставил его успокоиться, он тоже решил промолчать, но уже в этом случае – не ясно почему. Это казалось чем-то личным, те воспоминания, которые он проиграл в его голове в тот момент, слова про Чонвона. Он отметил себе, что должен поговорить с ним об этом позднее. Сейчас ему было жизненно необходимо закопать Джейка поглубже в проблемы. Он с лёгкостью проигнорировал внутренний голос, крикнувший, что он должен остановиться прямо сейчас, потому что он не хотел. Был ли этим голосом Хисын и на этот раз, он не смог понять. – Думаю, именно после потасовки с Джейком мой контроль ухудшился, потому что раньше таких проблем у меня не было. Вероятнее всего, были. Единственными моментами, когда Джей не страдал от проблем с гневом, были моменты с Чонвоном, и произошедшее сегодня казалось приемлемым. Неправильным, но этого стоило ожидать, хотя его сегодняшний срыв всё-таки оказался для него неожиданностью. Он знал, что без Чонвона рядом с собой он оголялся, словно провод под напряжением. Он знал, но им об этом знать было необязательно. – Позовите Джеюна в мой кабинет, Ли. – Отрезает профессор, не сводя своего взгляда с Чонсона, и второй может чувствовать, насколько натянутой оказывается атмосфера в комнате. – Живо. И громкий звук захлопнувшейся двери заставляет Чонсона немного выдохнуть, прежде чем грузная фигура мужчины перед ним поднимается со страдальческим стоном, а затем обходит свой стол и встаёт прямо напротив него, заглядывая в глаза. – Ты ненавидишь Шим Джеюна, почему? – И Чонсон нервно сглатывает, попадая в ловушку чужого взгляда. – Его действия вредят моей жизни здесь, – Всё-таки начинает он. – Я просто хочу, чтобы это прекратилось. – А я хочу, чтобы в этом месте царил мир, Пак, – Отрезает профессор, наконец, отводя свой взгляд и возвращаясь на своё место. – Готов поклясться, что ты ещё не знаешь, каково это, испытать на себе ужасы войны. – Причём здесь это? – Хрипит Чонсон, не сводя взгляда с чужой напряжённой спины. – Ты настойчиво разводишь ненависть, едва только ступив на территорию Братства… – Я не виноват, что Джейк… Лицо профессора смягчается в считанное мгновение, и неожиданно для самого себя Чонсон смущается этой перемене. Тот немного наклоняется навстречу к Паку, прежде чем лицо его принимает привычное выражение. – Джейк ответит за свой проступок, не переживай, но тебе следует быть более… Дверь шумно открывается, впуская в кабинет Хисына, а за ним взъерошенного Джейка, округлившимися от испуга глазами оглядывающим всех присутствующих. Взгляд его задерживается на Чонсоне немного дольше, чем на всех остальных, прежде чем он выходит вперёд, откланиваясь. – Вы меня искали, сэр? – Произносит запыхавшимся голосом, и Чонсон невольно отмечает подрагивающие от волнения руки Шима. Хисын, оставшийся в дверях, взволнованным взглядом прожигает в спине Джейка дыру. – Хисын, вы можете выйти, – Обращается профессор к Ли, и тот, явно нехотя, кивает и закрывает за собой дверь. Чонсон не может сдержать себя от ухмылки. – Джеюн, тебе знаком этот человек? И длинный палец профессора указывает прямо в лицо Чонсона. Джейк ведёт свой взгляд за пальцем, прежде чем с явным усилием выдохнуть, задуматься и кивнуть. Чонсон не смотрит на него, боится, что вновь не сможет сдержать свой гнев, поэтому смотрит на поблескивающий стол, на серебряное кольцо, не перестающее блестеть даже сейчас, на тонкую, но широкую паутину в самом углу потолка. – Это завербованный мною новичок, профессор, – Аккуратно подбирает слова Джейк, и Чонсон ухмыляется, на этот раз даже не пытающийся скрыть своих мотивов. – Что-то случилось? – Потасовка в столовой сегодня утром, – Ведёт рукой куда-то в сторону профессор. – Ты же знаешь, ты там был. Почему ты не проследил за ним, зная, что он нестабилен? И почему ты оставил его одного, как только он прибыл на базу вчера вечером? Чонсон переводит свой взгляд на нервную фигуру Джейка, напряжение от которого исходит практически ощутимыми волнами. И впервые за долгое время ощущает спокойствие. – Профессор, я… – Где ты был вчера, когда твоё присутствие рядом с ним было обязательным? – Я… – Джеюн, – Выдыхает профессор, выглядя при этом чересчур уставшим, и Чонсон недовольно отмечает, что, возможно, опять влезает во что-то личное. – Ты же знаешь, что я не хочу беспокоить твоих родителей и волновать их лишними проблемами… ты же образцовый студент, я всё понимаю. Но сегодня твой рекрут навёл много шума, и ты даже не остановил его. Джейк со всей силы сжимает свои кулаки, и Чонсон улыбается ему в лицо одной из своих миловидных улыбочек. Образцовый студент, значит? Ублюдок он, а не образцовый студент. И если, чтобы показать это миру, Чонсон должен вызывать неприятности, он готов разрушить целую базу, а затем списать всю вину на Шима. Кажется, Джейк читает его мысли, или всё обдуманное написано прямо на его лице, потому что первый делает один шаг навстречу к Паку, но затем останавливается и вновь прячет руки за спину, покорно склоняя голову. – Пак, покиньте кабинет, – Требует профессор, и Чонсон неловко поднимается на ноги, откланиваясь мужчине. – Мне нужно поговорить с Джеюном один на один. Чонсон кивает, обходя Джейка практически вплотную, и ощущает едва уловимый аромат духов и алкоголя, практически выветрившийся. Косится на того в каком-то порыве вновь налетевшей на него неприязни и проходит мимо, стараясь игнорировать тяжёлый взгляд женщины, который она не сводила с него всё это время. Ему не нужны здесь налаженные отношения с людьми, словно мантру повторяет он себе в голове, пока выходит из кабинета, захлопывая за собой дверь. Всё это время его семьей были и остаются госпожа и Чонвон, и единственное, что требуется от него сейчас, это вернуться к ним, как можно скорее. Его перехватывают, как только дверь за ним захлопывается, и чужая крепкая хватка вцепляется в ткань его рубашки, пригвождая к стене. Разъярённое, но чертовски красивое лицо Хисына находится в десятке сантиметров от его собственного, прежде чем он нагибается ещё ближе, угрожающе выдавливая из себя слова. – Ты что, совсем свихнулся? Доставляет удовольствие приносить другим проблемы? Чонсон заглядывается на чужое лицо и некоторое время с трудом осознает, что ему сказали эти губы, а Хисын не перестаёт шипеть ему ещё что-то. Коридоры пусты, и Чонсон невольно подмечает, что пустыми они были с момента его выхода из кабинета, в котором он просидел. Лишь он и Хисын, крепко вцепившийся в его рубашку. – Ты вообще слышишь меня?! – Встряхивает его Хисын, и Чонсон отворачивается, стараясь собрать все свои мысли воедино. Прямо сейчас всё, что он испытывает, и всё, о чём думает, смешалось в одну общую кашу, и он с трудом может понять, почему именно. – Отпусти меня, блять. – Предпринимает слабую попытку вырваться Чонсон, будто сам не верит в сказанное. Всё в его голове кажется максимально запутанным и сложным, когда рядом находится Хисын, и до Чонсона доходит, что нечто подобное он уже испытывал сегодня утром. Чужие большие глаза не перестают наблюдать за ним. Чужая хватка на нём не ослабевает. – Ты что за цирк устроил в кабинете у Кима? – Я ничего не устраивал. – Дёргается Чонсон, а затем крепкой хваткой сжимает запястья Хисына, силой оттаскивая их от себя. – Всё, что я сказал, было чистейшей правдой. Хисын долго всматривается в чужое беспристрастное лицо до момента, пока Чонсон сам не отводит взгляд в смущении. Хисын высокий и красивый, полная противоположность тому, что Пак видит в зеркале, поэтому первой мыслью, к его же собственному удивлению, когда он видит Ли вблизи, оказывается мысль о том, что он понимает, почему люди в столовой смотрели на него с восхищением. Чонсон отходит в сторону, когда уже крепкая хватка Хисына обхватывает его запястье, не давая пройти дальше. Чёртов цирк, думает, ощущая, как нетерпеливость взращивает в нём едва ощутимое чувство гнева. Устав от этого, Чонсон сам с некоторой отстранённостью подмечает, что с проблемой нужно что-то решать. – Что? – Выплёвывает он в лицо Хисына, и тот морщится, лицо его искажается в какой-то сильной эмоции. – Дождись Джейка. – Говорит, несильно ослабляя хватку. – Вам нужно поговорить с ним. Наедине. – Не нужно мне разговаривать с этим убл… – А затем затыкается, смотря на то, как чужие брови взмываются вверх в неверии. – Я не хочу с ним разговаривать. – Почему в тебе столько ненависти? – С абсолютной искренностью спрашивает Хисын, и Чонсон вспоминает, что нечто подобное говорил ему профессор несколько ранее. – Что именно натворил Джейк? Чонсон вырывается из чужой хватки во второй раз, практически с боем отрывает от себя хисыновы пальцы и делает несколько шагов назад, чувствуя, что ещё не готов говорить с кем-то на эту тему. Кто вообще такой этот Хисын, чтобы спрашивать у него нечто подобное? Незнакомец, по воле случае проводивший его до кабинета, в котором его отчитали. Чонсон уходит, не обращая внимания на Ли, ожидая, что тот вновь вцепится в него, но ничего не происходит. Тот недовольно отводит взгляд, но не мешает, прислоняется к стене, ожидая своего друга, и Чонсон, практически срываясь на бег, по смутной памяти идёт туда, где должна находиться его комната.***
Тук-тук.
Чонсон лежит на своей кровати с широко открытыми глазами и отчего-то чувствует пустоту внутри самого себя как никогда отчётливо. За окном уже начало темнеть, но он просто не может позволить себе закрыть глаза. Мыслей в голове много, и ни одна из них не даёт ему мыслить разумно. Только не сейчас, когда вся его черепная коробка забита сплошными мыслями про Чонвона. Начиная думать про него, время от времени Чонсон переключался на что-то другое, но в голове его по-прежнему оставалась каша. Думать последовательно не получалось, мысли вразброс настойчиво ломали его здравое мышление – то, чем он так сильно гордился всё это время. Иногда воспоминания возвращали его к словам профессора, чаще же Чонсон старался закрывать свои глаза, но мысленно утыкался в лицо Хисына – и те же самые слова о ненависти. А каким именно он должен был быть, думает, когда они насильно привезли его сюда, лишив всего, что у него было? Будь в нём чуть меньше самоконтроля, он сразу же бы перегрыз им все глотки.
Тук-тук. Тук-тук.
Чонсон не хочет шевелиться, не хочет разговаривать. Хочет запереться в своей комнате и не выходить до того момента, пока они не вынесут его вскрытое тело вперёд ногами. Воспоминания о былом выедают из него оставшееся желание к жизни, но, если он не будет думать о былом, он свихнётся от состояния безвыходности. В его комнату врываются спустя ещё несколько попыток достучаться, и, когда недовольное лицо Рики встречается с его собственным, Чонсон просто отворачивается к стенке, и ему нужно чертовски много времени, чтобы собраться со своими разбросанными мыслями, начать воспринимать настоящее, чтобы сказать слова своим сухим воспалённым горлом: – Ты чего тут вообще забыл? Рики выглядит сомневающимся, будто что-то очень долго тревожит его, пока он решает в своей голове, делать ему это что-то или нет, а затем с явным усилием отступает. Говорит: – Тебя ищет Минги-хён. Твой тест на силу, ты не прошёл его днём. Все новички должны проходить его в свой первый учебный день. Если задуматься над этим, у Чонсона не было как такового учебного дня, потому что он не учился. Его состояние сейчас едва ли можно назвать хотя бы удовлетворительным, так какой к чёрту тест? – Скажи ему, что я заболел. Рики морщится от его слов, будто перед ним стоит не человек, старше его на несколько лет. Тощий мальчишка в рубашке, висящей на нём, как на палке. Подует сильный ветер, сломает пополам. – Ты не понимаешь, – С ещё большей настойчивостью произносит мальчик, начиная нервничать. – Это обязательное условие для всех. Если ты не пройдёшь этот тест, тебя, скорее всего, выкинут отсюда или убьют. – Меня устраивают оба варианта. Часть его кричала, что он ведёт себя словно ребёнок. Стоящий перед ним подросток и он, требующий уговоров с чужой стороны. Но он действительно не хотел вставать со своего места, не хотел идти туда, где его ненавидели все, и где он ненавидел всех – просто не хотел находиться в этом чертовом Братстве. Некоторое время Рики выглядит так, будто долго и глубоко о чём-то размышляет, его детские черты лица искажает какая-то непривычная для него хмурость, а затем едва заметная морщинка на его переносице сглаживается, и он просто пожимает плечами и сдаётся. Будь на его месте Чонсон, сделал бы точно так же. Рики уходит, перед этим бросив слова о том, что за ним ещё придут, и Чонсон кивает, желая поскорее избавиться от надоедливого гостя. Пока Чонсон находится в комнате один, он находит в себе силы встать, поправить тонкие шторы, лениво пальцами перебрать целую кучу белья, чтобы после закрыть шкаф и вновь лечь на своё место. Хочется быть проблемным, чтобы каждый из присутствующих понял, что его нахождение здесь – самая крупная ошибка. Чонсон всегда был проблемным, начиная детской жизнью в Америке, заканчивая одиночной жизнью впроголодь в старой комнатке университетского общежития, поэтому лежать и одним своим видом доставлять раздражение людям кажется если не врождённой способностью, то хотя бы чем-то, с чем он смог справиться без особых усилий. А затем заходит он. Минги не стучится, как это делал Рики, не выстаивает некоторую долю времени на пороге в знак приличия, он просто заходит, скидывая с него покрывало, и Чонсон смотрит на него сощурившимися глазами, и лицо того не выражает ничего, кроме плохо сдерживаемого гнева. – Вставай и пиздуй за мной, Джей. – Я заболел. Минги ухмыляется чему-то своему, а после отводит взгляд в сторону, разглядывая стены комнаты. В вечернем свете его волосы выглядят наливисто красными, практически бордовыми. Словно флаг, кричащий об опасности. – Джей, не заставляй выбивать из тебя всю дурь, что за хуйня? Это твой первый день, и в свой первый день ты ведёшь себя, как последнее мудло. Я просто хочу, чтобы Шим Джейк получил ещё больше. Чонсон поджимает губы, но не произносит ни слова, отворачивается к стенке, как некоторое время назад проделывал с Рики. Чужая железная хватка на его лодыжках скидывает его с кровати с такой силой, что Чонсон стонет от боли, когда виском ударяется об до ужаса твёрдый пол. Минги складывает руки на своей груди, смотря на скорчившуюся фигуру сверху вниз. – Ты не понял, Джей. – Басит Минги в тишине, прерываемой тяжёлой дыханием Пака. – Из-за твоего тупого поведения уже пострадали люди, и я не хочу, чтобы пострадал ещё кто-то, поэтому сейчас ты либо идёшь за мной, либо я заставлю тебя это сделать. Минги тянет к нему свою ладонь, и Чонсон обхватывает её своей, чтобы одним лёгким движением оказаться на ногах. Голова всё ещё раскалывается, тупой болью отдавая в зону висков, но Минги лишь пожимает своими плечами: Сам виноват. А затем крепко сжимает ткань чужой рубашки в своих руках, приближая к себе ближе, и Чонсон может видеть, насколько опасными выглядят его глаза. – Я повторю. – Говорит, и из костяшек его медленно, но показательно вылезают три лезвия, которые он приставляет к шее Пака. – Я правда искренне прошу тебя не доставлять неприятностей здешним людям. Чонсон испуганным взглядом смотрит на лезвия, боясь даже шевельнуться, и лишь пораженчески кивает в ответ на чужие слова. В считанное мгновение Минги светлеет, его поблескивающие лезвия вновь скрываются под кожей, а сам он дружески бьёт Пака по спине, призывая идти за ним, и Чонсону не остаётся ничего, кроме как смириться с происходящим.***
Местом, в которое его привели, оказывается что-то наподобие лаборатории, и люди в белых халатах, явно уставшие и недовольные столь поздним приходом последнего испытуемого, стоят за многочисленными панелями управления, а сам Чонсон – за стеклом. Ему вкололи антидот, измерили все показатели и подключили к аппарату, смутно напоминающего панели с чернобыльских атомных станций – гудящих и вечно поблёскивающих разными огоньками. В мимолётном порыве страха Чонсон делится с одним из учёных, что совсем не контролирует свою силу и боится разрушить здесь всё, а тот понимающе смеётся и успокаивающе поглаживает его по спине, подталкивая в сторону комнаты. Говорит, что не он первый, не он последний. Говорит, что комната сооружена таким образом, что в ней можно укрыться хоть от десятибалльного землетрясения, хоть от ядерного оружия. И Чонсон с видимым сомнением соглашается. За стеклом, стараясь не привлекать к себе никакого внимания, стоит Джейк – его Чонсон замечает, пока без особого интереса разглядывает всех присутствующих, проверяющих исправность многочисленных приборов. Тот стоит в самом далеке и разговаривает с молоденькой аспиранткой, прислонившись к одному из переполненных баков с топливом своей рукой, даже не смотря в его сторону, и Чонсон вспоминает, что с этого дня Джейк будет выполнять полноправные обязанности его куратора, а не так, как раньше – на словах. Мужчина в очках с толстой оправой и внушительной стопкой листов бумаги в руке проверяет звук, просит доложить о своём нынешнем состоянии, но всё, что может слышать Чонсон – заливистый смех аспирантки поверх всех остальных слов людей. Она продолжает смеяться до того момента, пока работники лаборатории не просят её успокоиться. И все они переводят свои скучающие взгляды на подопытного. – Чонсон-ши, можете начинать, – Докладывает голос из динамиков. – Наша цель на сегодня – выявить вашу силу, поэтому не сдерживайтесь. Подумайте о чём-то злом… плохом… раздражающем. Эта комната выдержит вас, поэтому можете поглотиться своей силой полностью. Чонсон отводит свой взгляд в сторону, когда Джейк подходит ближе к стеклу, начиная переговариваться с одним из учёных, и пытается сосредоточить свою силу в своей ладони, чтобы получилось красиво и собранно, не так, как всегда. Он вновь ощущает свою силу, но радости от этого испытывает едва ли. Колючая и горячая, она начинает доставлять дискомфорт, как только он позволяет себе отпустить себя. Небольшие кислотно-жёлтые испарения, развевающиеся по воздуху, исходящие прямиком из его кожи, затем слабо-оранжевые, но уже сильнее, и Чонсон чувствует, как к его горлу подступает комок, как его внутренности начинает тянуть. Он знает, что нет никакого максимума в его конкретном случае, потому что он никогда не позволит себе разрушить самого себя таким образом. – Сосредоточьтесь, – Просит голос. – Чонсон-ши, этого недостаточно. Думайте о чём-то плохом, о чём-то грустном. Он смотрит на свою руку, словно впервые, на то, как она растворяется в оранжевом свечении, и не понимает, чего именно им недостаточно, ведь он уже чувствует себя плохо. Чего именно они ожидали от него, приводя в эту комнату? Тех самых огненных сфер и ураганов? Но он не такой. И он не может сделать то, что ему не по силам. Какая-то часть его просто не хочет этого делать. Не хочет или не может, неважно, важно лишь то, что комок в его горле подступает всё ближе, и он чувствует, как его желудок привычно начинает протестовать. – Я думаю, ты должен стараться сильнее, если хочешь попасть хотя бы в группу к детям, – Раздаётся в динамике звонкий голос Джейка, и Чонсон вскидывает свою голову, чтобы увидеть фигуру Шима, прильнувшую к одному из микрофонов. – Тогда выйди ко мне, и я покажу тебе, кто сильнее из нас заслуживает попасть к детям, – Произносит, и люди за другой стороной стекла начинают посмеиваться. Даже в таком положении они умудряются препираться, ну что за дети. Смех Джейка злит, несмотря на то, что не направлен он толком ни на кого из присутствующих, и даже ни на Чонсона. – Думаю, тебе стоит работать усерднее, если ты хочешь покинуть это место и вновь вернуться к своей семье, – Продолжает Шим, поглядывая на показатели на панелях. – Как там звали твоего братишку? Чон… Все вскрикивают, когда показатели резко подскакивают, а сам Чонсон слишком напуган тем, что Джейк всерьёз назовёт имя Чонвона вслух. Оранжевое свечение плавно переходит во вполне сформированное пламя, окутывающее его тело. Ничего нового, но довольно неприятно справляться с последствиями этого в одиночку. Откуда вообще Джейк знает про Чонвона? Хисын… приходит в голову, и Чонсон крепко сжимает свои зубы. Воспоминания о том, насколько неприятно они разошлись в последний раз, наполняют его голову. Неужели это и стало причиной того, что Ли раскрыл самый большой его секрет? Всего на несколько мгновений Чонсону кажется, что чужие внимательные глаза глядят прямо на него, а затем всё пропадает. Он вновь остаётся один в комнате с пламенем, переходящим в красный оттенок. Без особого интереса он думает о том, сколько ещё стадий может пройти его пламя, прежде чем потухнуть, но быстро заменяет эту мысль другой, той самой, что спровоцировала в нём переход пламени на новый для него уровень. Хисын. У Хисына широкие плечи и красивое лицо, до ужаса глупая причёска и огромные глаза, как у оленя. Его крепкие ладони в гневе схватили его плечи и пригвоздили к стене сегодня утром, чтобы решить все вопросы между ним и Джейком, но Чонсон сбежал прочь, потому что… Что? Потому что боялся столкнуться с Шимом один на один? Боялся последствий собственных поступков? Зачем вообще Хисыну желать решения разногласий между его собственным другом и каким-то незнакомцем? Потому что Хисын – хороший друг. А ещё от Хисына в восторге целое Братство, потому что Хисын, в целом, хорош. Осознания приходят одно за другим, но Чонсон даже не пытается хоть как-то себя притормозить. Хисын, неясно зачем предложивший ему свою помощь в коридоре, Хисын, раскрывший Джейку имя Чонвона в знак мести. Хисын, ударивший Сонхуна в том зале. Хисын, с которым ему нужно будет поговорить, несмотря ни на что. Скольким ещё людям он рассказал про Чонвона? Профессору из того кабинета – тоже? А, может, директору? Сону, пролиставшего всё его досье и не нашедшего ни единой зацепки его настоящей семьи? Тогда всё будет потеряно. Они найдут госпожу, и они найдут Чонвона, заберут мальчика на опыты, лишат настоящей жизни. Чёрт, ну нет. Чонсон открывает глаза, когда все присутствующие с неприкрытым ожиданием смотрят на что-то позади него, а затем он моргает, и пламя, окутывающее его тело, развевается по воздуху, не оставляя после себя ничего. Чонсон смотрит по сторонам, вылавливает меняющиеся выражения лиц за стеклом, – у каждого что-то своё – елозит языком по рту, чувствуя горечь. Он отходит в сторону, поворачиваясь ко всем спиной. Знакомое ощущение после использования его силы – все его внутренности будто бы вяжет в плотный комок, а затем чья-то крепкая и настойчивая рука тянет их куда-то вниз, пытается отодрать, всё тянет, тянет и тянет. Иногда эту боль ещё можно стерпеть, а иногда – нет. В этот раз Чонсон сидит на коленях, пустым взглядом смотря в одну точку, чувствуя, что в его собственной голове происходит нечто подобное тоже. Он смотрит на потрескавшиеся стены комнаты, пытается отвлечься от разносящегося по всему желудку спазма. Его не рвёт, потому что рвать ему нечем – он не ел долгие два дня. Горечь на корне его языка становится всё более отчётливой, её послевкусие вызывает в нём новые позывы боли. Эта боль плавно разносит пульсацию в голову и нытье в прочие конечности. Чонсон суёт пальцы в рот до того момента, пока его всё-таки не начинает рвать. Рвет желчью. Очередной спазм вызывает в нём непрошенные слёзы – Чонсон откровенно ненавидит блевать. Привкус во рту напоминает ему, что, может быть, он действительно заслужил всё это. В конечном итоге, как и сказал Минги, всё это время он и вправду продолжал вести себя, как мудак.
