Aquila muscas non captat / Большому кораблю - большое плаванье

***

             Он не торопится, ему нет нужды делать это. День длится до ужаса долго, но, на удивление, в нём нет страсти закончить его как можно скорее. Проходит несколько часов с момента, как Сонхун и Джейк самыми извилистыми путями посылают его, не говорят ни единой зацепки, а затем сворачивают на следующем повороте, даже не силясь посмотреть в его сторону.       Голова болит и раскалывается с самой ночи, в неё не прекращают лезть самые разные мысли, но неоновой вывеской выгорает единственная: Как много Хисын знает о нём, если с их первой встречи упомянул имя Чонвона?       И как много он может рассказать другим?       В насколько большой опасности могут оказаться его родные, если тот всё-таки решится или уже решился на это?       Чонсон сжимает в руках тонкую ручку, и та жалобно потрескивает под его пальцами, а несколько сопляков, сидящих впереди него на одной лекции, устремляют в него то испуганные, то заинтересованные взгляды. Профессор – женщина преклонного возраста, не перестающая бормотать заученный текст себе под нос – даже не смотрит на него, будто не слышит смешки, проскальзывающие в аудитории то тут, то там. Всего лишь дети – его сажают вместе с ними, дают в руки бумагу и говорят писать всё, что скажут. И он исправно старается делать это, не хочет устраивать неполадки с десятилетками, хоть и смотрят они на него с явной насмешкой.       Он убеждает себя, что в свои десять он, вероятно, повёл бы себя точно так же. Но в свои двадцать ему запрещено даже смотреть на них как-то, помимо презрительно-располагающего взгляда, ведь он – взрослый.       Он думает, как именно ему выловить Хисына в огромном здании без малейшей подсказки о его нахождении. Он не думает о летящем в его спину скомканном листе бумаги, ведь тогда ему пришлось бы встать и начать ссору с этими малолетками, а ему этого делать исключительно не хотелось. Время не спешило заканчиваться, и он привёл себя к выводу, что хочет провести его с пользой, полностью погружённым в свои мысли. Хисын… тот, кто ворвался в его жизнь, когда он был совсем не нужен, и тот, кто пропал из неё, когда накопленные вопросы грозились сорваться с языка Пака.       Чонсон уходит с занятий, не дождавшись последней лекции, старается не обращать внимания на смущающуюся девчонку, робко протягивающую ему список пропущенных им лекций. В отличие от вчерашнего дня, сегодняшний был наполнен людьми самого разного возраста, будто в совсем обычной школе, со своими смешками и ссорами, играми на перегонки по длинным коридорам. Единственной отличительной чертой, бросившейся ему в глаза с самого начала, были силы, которыми даже самые маленькие ученики здешнего места игрались в свободное от учёбы время. Мальчишка, залезший на подоконник на одном из этажей корпуса, протянул свою руку вверх и расплавил пластик, которым тот был выстлан, вызывая по всему этажу крики и ругань. Другой мальчишка остановил малышню от догонялок, сковав их ноги плотным слоем льда, на что те закричали и расплакались, вызывая в округе хаос больший, чем он был уже до того момента. Чонсон даже узнал в проходящих мимо людях девчонку из своего бывшего университета, умеющую создавать из корней всяких монстров, но та даже не посмотрела в его сторону.       Его сила была под запретом, пустота в его голове и в его теле постепенно начинала становиться привычной. Несмотря на здание, переполненное талантливыми мутантами, и совсем смутное чувство неполноценности в сравнении с ними, каждая частичка его тела кричала о спокойствии, и он сам невольно расслаблялся от мыслей об этом. Он всё ещё ужасно хотел спать, а его тело не переставало кричать об отдыхе со вчерашнего вечера, но всё из этого казалось незначительным, и в один момент он даже поймал себя на мысли, что не видит какой-то особой разницы между Братством и его старым университетом. Помимо его проверки, которая не выявила совсем ничего, и от которой он не получил никаких результатов, Братство, казалось, не особо рвалось использовать его силы – и совсем крошечная его часть, запрятанная за тяжёлыми мыслями о не своём будущем или о том, сколько ещё он может потерять, находясь здесь, испытывала недовольство, потому что по факту не происходило ничего. Он понимал, что находится на этом месте до смешного малое время, и, может быть, его время, как таковое, ещё даже не наступило, но ему было бы проще, схвати они его за рукав и увези на свои вылазки, потому что тогда он бы понимал, что что-то происходит, и всё движется. Но всё стояло на одном месте, и он не мог не чувствовать, что данное ему время просто ускользает сквозь пальцы – время, которое он мог бы потратить в своих целях, узнай он больше о здешних устоях и правилах, местных авторитетах и людях, дружбу с которыми заводить ему было просто необходимо,

– затишье, данное ему, хоть и дарило умиротворение, но вместе с тем впивалось в него когтями возникшей из пустоты тревоги –

      поэтому Чонсон оказывается в дверях комнаты Рики поздним вечером, до этого потративший непозволительно много времени на поиски того, чьё имя, спрашиваемое им у других обитателей этого места, вызывало у тех лишь чувство видимого неверия; стучится несколько раз, и чужой ответ не заставляет себя ждать. Тяжёлые шаги мальчишки сотрясают пол, проходятся по нему вибрацией, будто тот прыгает или хочет устроить землетрясение, и раскрываемая им дверь практически сшибает Чонсона с ног. Рики смотрит на него с неверием, но с его лица не спадает широкая улыбка, такая же, которую он дарил Минги в день, когда он впервые увидел его в том самом коридоре; его одежда смята, а его волосы находятся в полном беспорядке, но, к собственному удивлению Пака, тот не выглядит от этого хуже, лишь моложе – на свой явный мальчишеский возраст.       – Ты чего тут забыл? – Спрашивает Рики, что-то высматривая за спиной Чонсона.       – В гости пришёл.       Чонсон старается звучать расслабленно и круто, то, как звучал бы любой другой человек, пожелавший наладить дружбу с кем-то, но его нервное притоптывание и заламывание пальцев за спиной выдаёт в нём его хрупкое состояние. Впрочем, Рики кажется слишком маленьким или слишком незаинтересованным в пришедшем к нему госте, чтобы спрашивать лишние вопросы, поэтому он просто пропускает его внутрь комнаты, не сказав ни слова.       Комната Рики мало чем отличается от его собственной со своими раскрытыми шторами, сброшенными в одну огромную кучу учебниками и тетрадями, и покрывалом, свернутом в грубый комок в самом углу кровати. Обычная комната подростка в самом начале его пубертатного периода. Рики даже не смотрит на него, когда с разбега валится на свою кровать, и та с жалобным потрескиванием грозится надломиться в любую секунду. Чонсон делает несколько невольных шагов прямо к мальчишке, если кровать всё-таки не выдержит, или тот навредит себе каким-нибудь образом, но Рики удивляет его – растягивается по всей кровати, чуть приподнимает свою голову и впивается в Пака своим непробиваемым взглядом. И в один момент Чонсон чувствует, что его всё-таки поймали на мушку.       – Чего пришёл-то? – Повторяет свой вопрос мальчишка, и в этот раз его лицо немного хмурится, будто он действительно не понимает прихода столь позднего гостя.       Чонсон не осуждает его, а, если быть ещё более честным, вполне себе понимает. Не будь ему нужна информация хоть от кого-нибудь в этом месте, то, видевшись с Рики всего два раза, он даже и не подумал бы дружиться с ним сейчас.       – Хочу подружиться с тобой, – Терпеливо объясняет Пак, нервно оглядывая стены комнаты. – мы так и не смогли нормально познакомиться из-за всего произошедшего. У меня здесь нет друзей, поэтому… я подумал, почему бы и нет.       Рики смотрит на него, но Чонсон не может понять, что именно он пытается вложить в этот жест. В его взгляде нет неверия, нет полной расположенности или любви, как в моментах, когда дело касалось Минги, задумавшись над этим, сейчас его взгляд, направленный на него, ощущается далёким, и широко раскрытыми глазами он пусто смотрит на Чонсона, будто видит его насквозь. А затем, по-видимому придя к чему-то, он отмирает и слегка пожимает плечами, наклоняя голову.       – Ну ладно, – Совсем неискренне, пусто и без каких-либо эмоций.       Ладно и ладно, но Чонсона не устраивает такой вариант. Продуманный план в его голове начинал давать плоды лишь при условии, в котором его новый друг – назовём его любым новым другом – относился бы к нему с полной отдачей, готовый грудью встать за своего хёна. Некоторая его часть убеждает его, что у него ещё полно времени, чтобы доказать мальчишке, что, вообще-то, он неплохой человек и хороший друг, но тон, с которым Рики отвечает ему, совсем не нравится Чонсону… да и времени, как такового, у него не оказывается. Поэтому он хмурится и складывает свои руки по бокам, будто один из преподавателей, отчитывающих мальчишку за опоздание на урок – так, как однажды ругал Чонвона за недоеденный за столом обед. Он помнил себя в тот момент, госпожа позднее часто рассказывала ему эту историю за чаем, глаза Чонвона, изменившиеся от испуга, и то, как он не оставлял после себя ни единой крошки на тарелке после произошедшего.       Реакция Рики выглядит практически идентичной реакции Чонвона, и Чонсону нужно смахнуть наваждение, чтобы продолжить задуманное. Испуганные глаза мальчишки расширяются, а его рот открывается, но тот не говорит ни слова, видимо, пытаясь подобрать нужные слова или боясь сказать хоть что-то. Чонсон доволен, примерно, он добивался именно такой реакции. Он в несколько широких шагов добирается до Рики, падает на него своим тяжёлым телом, начиная щекотать, и тот начинает отбиваться и брыкаться в истерике, не понимающий, что вообще происходит.       – Отпусти! – Надрывается. – Отпусти, я сказал, сумасшедший!       И Чонсон, удовлетворённый, отпускает. Усаживается на кровати, спиной упираясь об стену, и переводит свой озорной взгляд на недовольное лицо мальчишки, показательно потирая каждый свой участок тела, задетый нерадивым старшим.       – Что вообще на тебя нашло? – Косится на него Рики, отодвигаясь подальше. – Ты сначала был таким недовольным, что я даже не понял, что случилось, а потом сразу же… Дурак какой-то.       Чонсон делает небольшой рывок в сторону мальчишки, задетый оскорблением, и тот отшатывается от него, как от безумца. Ему весело, какая-то часть его всегда любила запугивать детей. Однажды, Чонвон пожаловался госпоже, что Чонсон пугал его страшилками и не позволял добраться до своей кровати, на что та запретила старшему приближаться к её единственному внуку на несколько долгих дней. После Чонсон вымаливал прощение у младшего практически на коленях под зорким взглядом госпожи, а Чонвон назло ел свою еду в тарелке и не говорил ни слова, продлевая момент…       Дурак какой-то.       – Йа! – Наигранно возмущённо восклицает Пак, но в его возгласе нет ни капли чего-то искреннего. – Какой же я тебе дурак, я тебе хён!       –Дурак ты, хён.       И Чонсон бросает в него недовольный взгляд, вызывая, наконец, долгожданный чужой смех. Рики смотрит на него заинтересованно, складывая свои руки на груди, и чего-то ждёт. Чонсон, чувствуя, что самое сложное уже позади, начинает с ним разговор.       – Я хотел стать с тобой друзьями, а ты ответил мне, будто неживой, – Старается максимально спародировать чужой тон, вызывая новую порцию смеха: – Ну ладно.       И улыбается, видя чужую широкую улыбку. Рики подсаживается ближе, подбирая ноги под себя.       – Нормально я всё ответил! – Чуть срывающимся голосом произносит мальчишка. – Что ещё я должен был сказать? Я вижу тебя в первый раз!       – Третий, – Учтиво дополняет Чонсон, и Рики весь кривится, как от вкуса лимона.       – Первые два не считаются. В первую нашу встречу ты даже не смотрел в мою сторону, а во вторую подрался с Пак Джухоном. Сегодня день, когда я вижу тебя, наконец, впервые.       И Чонсон, вспоминая всё произошедшее за столь малый промежуток времени, чувствует, как в его горле застревает плотный ком, мешая дышать. Рики не замечает перемены в чужом лице, и продолжает говорить о том, что произошло с ним вчера и сегодня, об его новых преподавателях и предметах, о том, как они хвалят его, как называют талантливым. Рики, будучи поглощённым в собственные рассказы, не замечает, насколько именно попал в точку.       Они разговаривают до поздней ночи – точнее, Рики разговаривает, а Чонсон слушает всё сказанное до момента, пока его глаза не начинают слипаться. Рики оказывается японцем с фамилией Нишимура, покинувшим свой родной город, когда вербовщики из Братства пришли к нему в школу и заставили показать всё, что он умеет. Ему пятнадцать, а все родственники, оставшиеся у него, прямо сейчас живут в городе, который он бессовестно покинул, думая лишь о собственном карьерном росте в столь крупной и уважаемой организации, как Братство. Он говорит о том, что чувствует себя одиноким с удивительной лёгкостью, слова эти вылетают из его рта, будто никогда в своей жизни он не говорил ничего другого, и Чонсон невольно вздрагивает, чувствуя себя некомфортно от чужого беспечного тона. Рики пятнадцать, и в свои пятнадцать он не должен испытывать на себе такие вещи. Рики, к собственному несчастью Пака, практически с первого на него взгляда напоминает ему Чонвона: такой же маленький и деловой, с осунувшимся лицом и деловитыми глазами, постоянно оглядывающими обстановку в поисках чего-то нового. Живой ребёнок, не умерший, когда у него забрали всё детство.       Рики до ужаса талантливый, проявляющий себя в рисовании, спорте и немного учёбе, потому что из всего перечисленного учёба у него идёт с наибольшей натяжкой. Его рисунки вывешивают на выставках на самом нижнем этаже корпуса, и его мечтой является организация собственной выставки лет так через семь. Он говорит об этом с блестящими от далёкого будущего глазами, размахивая руками в разные стороны, и Чонсон думает о том, что, должно быть, это могло бы быть будущим Чонвона, имей тот больше вариантов для собственного развития. Несколько стушевавшись, Рики признаётся, что, вступая в ряды Братства полгода назад, он мечтал о том, как именно эта организация сможет максимизировать его собственные способности, использовать их в безмолвной войне с общим врагом, но – не сейчас. За эти полгода он понял сам для себя, что он не хочет посвятить свою жизнь борьбе с кем-то, и что ему очень стыдно перед собственными родителями, что он был таким упрямым и наглым, и так сильно ссорился с ними, доказывая собственную правоту. Потому что нахождение в этом месте показало ему другую жизнь – ту, которую ему не довелось увидеть в своём маленьком городке. Потому что он такой талантливый, и он хочет воплотить все свои таланты в жизнь, хочет, чтобы его родители гордились им, но гордились не застывшей фотографией на холодной стеле, а им живым, его творениями. Рики рассказывает это удивительно спокойным тоном, голос его ни разу не срывается от переизбытка эмоций, будто он рассказывал это всем десятки тысяч раз, и Чонсон для него – один из многих. Единственный раз, когда голос его выдаёт в нём неуверенность, когда он, окончательно поглотившись собственными мыслями, говорит о том, что не знает, что ему делать дальше, потому что нахождение в Братстве означает для него выход на поле боя в самом конце обучения, и совсем неважно, насколько хорошо он рисует или танцует. И что он чертовски скучает по своим родителям.       Чонсон – не восприимчивый человек, обычно, его трудно задеть чужими историями, но в этот раз, вслушиваясь во всё, что ему скажут, он поддаётся какому-то мимолётному порыву и тянет руку в сторону мальчишки, чтобы обнять. Но тот не даётся, отодвигается в сторону от чужой руки, будто та обмазана ядом, и в глазах его мелькает какая-то непоколебимость и сталь.       – Не надо. – Говорит он и мотает головой из стороны в сторону. – Не надо меня жалеть.       – Почему? – Искренне интересуется Чонсон, но руку убирает обратно к себе.       Рики пожимает плечами.       – Не знаю… Но я рассказал тебе это, не чтобы ты пожалел меня, поэтому не надо. Ты сказал, что хочешь стать моим другом, а все мои друзья знают мою историю. Но мои друзья не жалеют меня, они верят в то, что у меня всё получится, поэтому, ещё раз, не надо… хён.       Чонсон не может побороть сдавливающее чувство в груди. Что-то в том, как именно разговаривает мальчишка, и в том, что именно он рассказывает ему, лавиной поднимает в нём непонимание. Зачем вообще ему рассказывать о себе всё это, если не для поиска утешения, ведь если Чонсону этого не нужно, он и молчит, не говоря никому ни слова. Но он слепо принимает всё, сказанное Рики в этот момент, потому что отчётливо помнит, зачем именно делает это всё.       Рики засыпает первым, когда за окном уже повисает беспроглядная тишина, и та, возникшая из ниоткуда, заставляет Чонсона чувствовать себя неуютно. Слушая беспрерывные разговоры мальчишки на протяжении нескольких часов, сейчас он чувствует себя каким-то по-особому пустым. С каким-то беспристрастным интересом он рассматривает чужое спящее лицо, нездоровую бледную кожу и синяки под глазами, кажущиеся бездонными в искусственном освещении настольной лампы. Он расправляет скомканное в углу покрывало и укрывает им Рики в каком-то совсем ненужном порыве, будто этот ребёнок и правда может заменить ему Чонвона хотя бы ненадолго. Подобные страшные мысли, пришедшие в его голову, заставляют его панически выйти из комнаты, тихонечко прикрыв за собой дверь.       Никто не сможет заменить ему Чонвона. Этого и не нужно, потому что никто не должен быть чьей-то заменой, и Чонвон – незаменим.       Он ложится на свою кровать, чувствуя себя уставшим. Прошлая ночь не позволила ему заснуть, мысли и воспоминания лезли ему в голову, а, может быть, это было всего лишь одним из побочных эффектов вколотого ему блокатора. Он закрывает глаза с боязнью, что там вновь появится родное лицо, не давая спать, но, к собственному удивлению, ничего не происходит, и его с распростёртыми объятьями встречает желанная темнота.

***

      В каком-то беспорядке проходит целая неделя. В его новой жизни всё запланировано кем-то другим, но он всё равно чувствует, что в ней нет никакой систематизации. Иногда его направляют на лекции, иногда его забирают в медицинский кабинет под чужие взгляды и спрашивают, как именно он переносит на себе последствия вколотой вакцины. В его жизни нет распорядка, несмотря на то, что каждая деталь его жизни расписана чужаками.       Он каждый день приходит в столовую, берёт себе бутерброд, сок и салат, высматривает вдалеке два знакомых лица, и Джейк всегда вылавливает его собственное с немым вопросом в собственных глазах, а Сонхун никогда даже не поднимает на него своей головы. Хисына нет. Его не было в первый день, и Чонсон был готов перетерпеть собственный интерес к чужой персоне, но прошла неделя, и его всё ещё не было, и Пак чувствовал, что начинает терять своё терпение. А он даже не имел малейшего понятия, что происходит вокруг. Изредка Рики заходил к нему в комнату ранним утром или поздним вечером, и они вместе либо шли на завтрак, либо разговаривали о прошедшем дне. Чаще всего, говорил Рики, потому что Чонсону нечего было сказать, а ещё, без какого-либо удивления, он понял, что мальчишке жизненно необходимо было выговариваться хоть кому-то. Иногда Чонсон даже посещал лекции, вылавливая на себе недовольные взгляды преподавателей и не обращая на них никакого внимания, но никогда не уточнял у Джейка о собственных индивидуальных практиках, хотя – помнил по словам других людей – должен был. Изначально, он действительно не хотел иметь общих дел с кем-то, вроде Джейка, но после встречи с его парнем, он понял, что не хочет иметь дело с Джейком по совершенно иной причине. Сонхун никогда не смотрел на него, когда он смотрел на Сонхуна, но Чонсон чувствовал на себе леденящий взгляд каждый раз, когда отворачивался в сторону. Казалось, тот оберегает Джейка от Чонсона, не давая второму даже шанса подойти к нему.       И слова, сказанные в один из вечеров Рики, лишь убеждали его в том, что он не хочет связываться с кем-то настолько влиятельным, как Сонхун. Местный принц и будущий глава организации, чьего взгляда, кажется, избегали все.       Он избегает всех, и совсем неважно, насколько отчётливо осознаёт, что такими темпами ему не сбежать из Братства – ему всё равно, в один момент он оказывается в тупике, без малейшего понятия, куда двигаться дальше. Рики разговаривает с ним много и неразборчиво, но ни разу не упоминает вещи, действительно необходимые Чонсону. Иногда Пак спрашивает у него что-то, связанное с главной тройкой, мельком, будто протягивает тонкую ниточку, опасаясь, что та может порваться в любой момент, но Рики просто пожимает плечами.       Единственное, что он говорит ему очень отчётливо: Не думаю, что хоть кто-то расскажет тебе про них чего-нибудь. Никто и не знает о них толком.       Иногда Джейк с Сонхуном вообще не приходят на завтрак, их столик, стоящий чуть в стороне от всех остальных, в такие моменты кажется каким-то одиноким и непривычным, но никто не садится за него, как бы сильно чужие заинтересованные взгляды не глазеют на него. Пару дней из их общего расписания Чонсон отмечает днями, в которые ему следует быть более осторожным – дни, когда, после отсутствия, они возвращаются на свои места, уставшие и недовольные, с осунувшимися лицами и явным нежеланием есть то, что им наготовили наутро. Вся аура их кричит об опасности, и Чонсон, как бы сильно его собственная гордость не хочет вмешаться и сказать хоть что-то, послушно обходит их стороной, как и всё оставшееся Братство.       Хисын появляется в день, когда Чонсон, уставший вести счёт, бросает это занятие к чертям и сидит на своём месте, лениво слушая болтовню Рики. В своей привычной рубашке, застёгнутой на все пуговицы, и со слегка взлохмаченной причёской, большими блестящими глазами, впивающимися в Чонсона, как только тот переводит на него свой взгляд. Чонсон взглядом прожигает в нём дыру, с неверящим выражением смотрит на того, кого искал на протяжении нескольких недель, и напряжение между ними, повисшее в воздухе, потому что никто не хотел проигрывать и первым опускать свои глаза, казалось, окутало всех присутствующих. Рики замечает чужой возросший интерес, удивлённо смотрит то на Чонсона, то на Хисына, а затем слабо ударяет Пака кулаком по плечу, нагибается и спрашивает, что происходит. Сонхун и Джейк, кажется, тоже замечают что-то, поднимают свои головы и утыкаются в Чонсона – один взволнованно, другой с раздражением.       Хисын садится на своё место, слегка откидываясь на стуле, и Чонсон замечает целую груду наклеенных на него пластырей, выглядывающих из-под его рубашки. Но, несмотря на это, всё остальное в нём кажется исключительно нормальным – именно таким, каким запомнил его Чонсон в первую встречу, застенчивым и недоступным.       Чонсон не думает, что делает. Точнее, что-то в его голове переклинивает, и он может думать лишь о том, что Хисын, наконец, здесь, прямо перед ним. Чувство тревоги, засевшее в нём, едва он увидел чужое лицо, подталкивает его вперёд, будто не существует в этот момент никого, помимо Ли. Тонкая рука Рики, повисшая в воздухе и пытающаяся слабо остановить его, остаётся незамеченной.       А что если он опять уйдёт, сбежит, не подойди я к нему сейчас?       – Нам нужно поговорить, – Требует Чонсон, вставая прямо перед Хисыном, и тот переводит на него свой усталый взгляд.       – Давай не сейчас, – Просит Ли, не в силах удерживать настолько интенсивный зрительный контакт.       – Ты не понял меня, – Давит Пак, сжимая кулаки. – Я давно искал тебя, у меня есть к тебе пару вопросов.       – Чонсон…       Чувство беспричинной злости накатывает на него холодной волной, и Чонсон обхватывает спинку чужого стула своими пальцами с такой силой, что его собственное предплечье напрягается до проявившихся на нём вен. Хисын поднимает на него свой взгляд, и Чонсону не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять, насколько сильно раздражён Ли.       Чужой голос в его голове заставляет его собственные ноги подкоситься от неожиданности:       Перестань вести себя, как мудак. Я прошу тебя, давай оставим все твои вопросы на потом. Я устал, Чонсон.       Хисын подрывается помочь, когда Пак отшатывается в сторону, натыкаясь на соседний стол и с шумом сотрясая его, но тот мотает головой из стороны в сторону, выставляет перед собой руки и не даёт Ли подойти ближе. Чонсон крепко зажмуривает свои глаза, а затем открывает – и так несколько раз, прежде чем потемневшая картинка не начинает светлеть в знакомые очертания вокруг.       Все присутствующие смотрят прямо на них, своими хищными взглядами прожигают то Чонсона, то Хисына, и среди сформировавшихся в воздухе шепотков Пак может отчётливо выделить несколько – Я же говорила тебе, что он монстр! и, Не смотри на него! Не смотри! Чонсон смотрит по сторонам, будто впервые выцепляет человеческие силуэты вокруг себя, но никто из присутствующих не смотрит на него, чужие взгляды – предвкушающие – уставлены лишь на напряжённую спину Хисына, что прямо сейчас смотрит строго в одну точку, боясь пошевелиться. Джейк первым отмирает, пихает в бок Сонхуна, и они оба выходят из-за своего столика, по бедру бьют Хисына, и тот неуверенно смотрит на них исподлобья. Сонхун одними губами произносит: «Пошли отсюда», а Джейк, ярко улыбаясь всем присутствующим, хватает Ли под руку и, не торопясь, уводит за собой, практически неживого от предоставленного ему внимания к собственной персоне.       Никто не смотрит на Чонсона, но Чонсон не перестаёт сверлить своим взглядом удаляющиеся спины. Где-то под боком начинают раздаваться чьи-то смешки, чужие разговоры становятся громче, когда троица скрывается за дверью – жизнь снова возвращается в своё русло, но Пак не может побороть неприятный ком, засевший в горле. Будто всё произошедшее – это его вина.       Он не должен испытывать сожаление, эти люди ему никто, но какая-то часть его с упрёком причитает, что всё могло сложиться немного иначе, прояви он хоть каплю терпения к чужим словам. Ему не нравится этот голос смутно просыпающейся в нём совести. Этот же голос учтиво продолжает репликами о том, что он опять всё испортил.       Он продолжает стоять на одном месте, даже когда люди, находящиеся в зале, начинают расходиться по своим кабинетам, а Рики, неуверенный, тянет его за руку, прося идти на занятия. Чувство возникшей пустоты давит на него, он не чувствует никакого удовлетворения за то, что произошло с Хисыном. Даже если этот человек влез в его голову при первой встрече, даже если он рассказал его сокровенную тайну Шим Джейку, даже если каждая их новая встреча сопровождалась какими-то спорными концовками, он не испытывает от произошедшего радости, как бы сильно не хотел убедить себя в обратном.       Он садится за столик и смотрит в одну точку, и не думает ни о чём. Находясь совсем в одиночестве, он игнорирует удаляющиеся голоса последних студентов, недовольные возгласы преподавателей. И время, кажется, замирает для него в этот момент.

***

      – Я убью его! – Рычит Сонхун, диким зверем ходя из стороны в сторону, бросая мимолетные взгляды на сжавшуюся в углу кровати фигуру Хисына, и неуверенного Джеюна, мягко поглаживающего того по коленке.       Собственную руку неприятно жжёт от наледи, покрывшей ладонь, и Пак крепко сжимает её, дробя остатки льда на неровные пластины вдребезги. В комнате повисает тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием Сонхуна и приглушёнными голосами где-то за дверью.       – Я не хотел, – Задумчиво произносит Хисын, рассматривая пятнистое покрывало. – я не думал, что всё так получится. Вы же знаете… я работаю над этим… с профессором…       Джеюн ещё сильнее начинает выводить на чужой ноге разнообразные узоры своими пальцами, и профиль его излучает вселенское сожаление по поводу всего произошедшего. Он старается не смотреть на взъяренного Сонхуна, старается не слушать то, что тот бормочет себе в порыве злости, даже не думает о собственном рекруте, из-за которого и произошло то, что произошло. Он смотрит на Хисына с беспокойством, полностью поглощённый своим хёном, потому что глаза того выглядят далёкими и беспокойными, и Шим даже не знает, где именно блуждает его разум. Он хочет помочь, хочет забрать часть тех переживаний, которыми отныне забита голова Хисына, но не может, потому что это не в его силах. И даже не в силах Сонхуна. Хисыну, в своей голове проживающему тысячи чужих жизней, легко позабыть о своём собственном благополучии.       – Я знаю, – Выходит как-то совсем жалобно, и Ли поворачивается к нему, чтобы улыбнуться. – Ты не виноват.       Хисын поджимает губы, и Джеюн знает, что он совсем не согласен со сказанным. Предыдущая попытка использования собственной силы оставила прошлого капитана их отряда калекой на всю жизнь, и с того самого момента Хисыну запретили применять её где-то, помимо специально оборудованных комнат, лишь с тяжёлым металлическим обручем, закреплённым на его висках. Сила Хисына опасна, потому что человеческий разум – самый хрупкий и самый желанный механизм в борьбе за власть, но сила того ещё и необузданна, оставляющая после себя руины чужих ментальных щитов, и Джеюн знает, что хён чувствует себя бесполезным, пока позволяет своей силе руководить самим собой.       – Я не должен был влезать в его голову, – Хмурится Ли. – но он думал слишком громко, я просто захотел заставить его замолчать. Я виноват в произошедшем и в этот раз. В прошлый он слетел с катушек, когда я попытался коснуться его стенок.       Сонхун останавливается прямо напротив обоих, складывая руки на своей груди. Лёгкий румянец, ярко контрастирующий с его белоснежной кожей, выдаёт в нём невысказанное недовольство.       – Не хочу даже слышать ничего о нём, – Требует, и тон, с которым он произносит это, выдаёт в нём властность. – Просто не будем об этом, и всё.       Иначе я не сдержусь и убью его собственными руками.       – Сонхун, нет.       Пак переводит на Хисына беглый взгляд, сам невольно смущаясь от чужой требовательности. Глаза хёна не перестают пригвождать его к месту, и во взгляде того столько всего невысказанного, что Сонхун понимает сразу же – Хисын слышал все его запутанные мысли, и, кажется, недоволен каждой из них. Сонхун поджимает губы и отводит взгляд в сторону, ощущая на себе чужое пристальное внимание. Джеюн встревоженно смотрит на него, и от факта этой обеспокоенности больнее, почему-то, вдвойне.       – Сонхун-а, сядь… – Следом требует Хисын, но Пак не сдвигается со своего места. Обида и усталость, засевшая в нём на долгие недели, вырывается наружу только сейчас. Сонхун не понимает, почему должен сдерживаться. – Тебе нужно отдохнуть.       – Я не устал…       – Устал ты, не ври. – Вместе с раздраженной репликой Пака, говорит Джеюн. – Я же видел, что ты носом клевал стол, пока мы сидели за завтраком.       Это неправда, потому что Сонхун просто не может устать. Годы бесконечных тренировок и беспрекословной дисциплины заставили его позабыть об этом чувстве. Возможно, его немного потрепала вся происходящая ситуация, возможно, он слишком сильно эмоционально вовлечён в неё, но в этом нет ничего страшного. Сонхун – не ребёнок, и с самого детства его научили, что чувство усталости жалко, пока ты не научишься преодолевать его с гордо поднятой головой.       Он в отрицании отворачивается, вызывая джеюновский громкий вздох где-то под боком. Ничего страшного не случилось, в конечном итоге, Джеюн всё равно примет его позицию, какой бы она ни была, потому что тот – вот такой вот человек, и ему не свойственно высовывать свою голову из песка, когда дело касается человеческих разборок.       – Что ты собираешься теперь делать? – Спрашивает Сонхун у стенки, но обращается точно к Хисыну, и никому из них не нужно лишнего доказательства, чтобы понять это. – Новости долетят до профессора, тебя вновь накачают наркотой до беспамятства…       – Сонхун… – Пытается вмешаться Джеюн, и Пак бросает на него разъярённый взгляд, крепко сжимая свои зубы.       – Что?! Ты знаешь, что будет, так же, как и я! Они просто запрут его в той комнате!       Хисын издаёт многозначительный смешок, но в образовавшейся атмосфере никто не может понять, к чему именно он был обращён. Хисын опускает свою голову и широко улыбается, будто ничего из сказанного не касается его лично, будто сказанные не им слова не причиняют ему боль или хотя бы чувство тревоги. Потому что Сонхун прав, и каждый присутствующий в этой комнате знает это. И неважно, насколько широко влияние Пака в этом месте, пока его собственная сила калечит других людей.       – Я убью его, если тебя опять запрут там, – Произносит Сонхун, и что-то в его голосе не позволяет никому оспорить его решение. – И ты знаешь, что никто не помешает мне сделать это.       В конечном итоге, это решило бы так много проблем.

***

      Чонсон чувствует, что готов на что-то, лишь ближе к вечеру, целый день потративший на то, чтобы бесцельно бродить то по своей комнате, то по привычным коридорам этажей. Он хочет поговорить с Хисыном. Спустя долгое время обдумываний, он приходит к тому, что прояснить ситуацию с Ли просто необходимо, как минимум потому, что это правильно. Чужие остекленевшие глаза не покидают его память несмотря на то, как сильно он старается думать о чём-то другом. Он решает подойти к нему завтра, спокойно объяснить происходящее, и лишь после этого задать интересующие его вопросы. Вспоминая чужую усталость, практически передавшуюся ему сегодня, Чонсон приходит к выводу, что его нынешнее решение – лучшее из тех, что он принимал в этом месте.       То, чего он не ожидает, заворачивая за угол пустого этажа, так это чужих рук, крепко вцепившихся в него и со всей силы вбивающих его в стену за грудки потрескивающейся рубашки. Сонхун смотрит на него презрительным взглядом, выражение его лица не меняется, когда Чонсон, удивлённый и испуганный, пытается оттолкнуть его в сторону и ослабить хватку. Чужая ладонь хватает его за шею, крепко сдавливая, и он понимает – пожелай Сонхун покончить с ним прямо сейчас, ничто не помешало бы ему в осуществлении его плана. Вспоминая слухи о сонхуновских связях, вероятно, местные авторитеты прикрыли бы его задницу, выдумав абсолютное алиби.       Обжигающий холод касается его шеи, и Чонсон понимает, что чёртов Пак Сонхун прямо сейчас использует на нём свою силу. Он пытается кричать, широко раскрывает рот, готовый звать на помощь, но ничего не происходит. Слабый хрип раздаётся едва различимо, но никто всё равно не услышал бы его в этом огромном коридоре.       Глаза Сонхуна полны холодной ярости. И только сейчас, чувствуя, насколько тяжело ему становится дышать, насколько тяжёлыми становятся его веки, Чонсон понимает, что человек, стоящий напротив него, не играет, что прямо сейчас он может умереть от его рук.       К его собственному удивлению, достаточно спокойно он приходит к мысли о том, что подобная смерть оказалась бы жалкой, и никто не оплакивал бы его в этом случае. На его собственном надгробии выгравировали бы что-то наподобие: Любимому сыну, хорошему другу и достойному человеку.       Но у него не было родителей, не было друзей, и человеком он был очень спорным. Так настолько ли важна оказалась бы его жизнь по её окончании?       Чужой взгляд, устремлённый на него, оказывается ответом на все его вопросы.