Часть 6
8 ноября 2021 г., 23:41
***
Неважно, насколько ты силён. Без контроля своей собственной силы, ты бесполезнее младенца и опаснее самого заклятого врага.
– Расскажи мне, что произошло сегодня утром, Хисын-ши. – Холодным голосом произносит профессор, возвышаясь над напряжённой фигурой Ли. – Я думал, что мы уже давно решили этот вопрос. Преуспевал ли Хисын в своих миссиях или проваливал всё напрочь, голос, с которым профессор разговаривал с ним, никогда не менялся. Властный и беспристрастный, но тот, к которому Хисын смог привыкнуть – и от которого больше не шли мурашки каждый раз, когда мужчина озвучивал его имя вслух. Ему нечего сказать. Зная, что за молчание он получит ещё большее наказание, Хисын громко сглатывает и пытается придумать более-менее вразумительный ответ. Руки дрожат, и он складывает их на коленях, отстранённо начиная ковырять ногтем ткань своих брюк. Опустевший кабинет, тишина, повисшая в воздухе – то ли от недавно прошедших занятий, то ли от тревоги, засевшей в груди, Хисын чувствует, насколько душно становится в комнате. – Я не сдержался, – По истечению времени придумать отговорку не получается, и он решает, на свой страх и риск, сказать всё так, как и было. Деревянная указка со всей силы бьёт по столу, прямо перед глазами Ли, и сдержать свою дрожь он уже не в силах. – Я повёл себя, как последний идиот. Извините, сэр, и, конечно же, я готов понести наказание за свою несдержанность. Профессор смотрит на него несколько мгновений, – Хисын нутром может чувствовать тяжёлый взгляд на самом себе – а затем отходит в сторону и взглядом утыкается в пейзаж за окном, бегающих студентов у главных ворот Братства. Чей-то взволнованный крик слышится даже за сотни метров и сквозь толстую стену, разделяющую их с улицей. Хисын упорно смотрит на напряжённую спину своего учителя, но какой-то особой тревоги уже не чувствует. Он знает, какое наказание его ждёт, знает, как оно повлияет на него, знает, к чему приведёт собой. Отсутствие выбора облегчает его жизнь. – Ты не понимаешь, – Выдавливает из себя профессор, и взгляд, которым тот одаривает Хисына, наполнен усталостью и некоторой долей страха. – Хисын. Ты не понимаешь, насколько тяжело мне топтаться с тобой на одном месте. Обычно, до этих разговоров не доходит. Обычно, профессор отпускает его без лишних слов, когда Хисын низко опускает голову и извиняется за отсутствие должного контроля над своей силой, но в этот раз что-то ощутимо меняется. Хисын может чувствовать лёгкие волны паники, исходящие от старика перед ним, обжигающие холодом, отдающие болью в самый затылок. Деревянная указка в руках профессора услужливо убирается в ящик под столом, и Хисын облегчённо выдыхает, что в этот раз всё обойдётся без рукоприкладства. Профессор, не торопясь, проходится по кабинету – размеренный стук от подошвы его ботинок вызывает совсем небольшую дрожь по спине Хисына. Он пытается унять собственное сбитое дыхание и напомнить самому себе, что он не боится. Тяжёлая рука мягко поглаживает его плечо где-то позади, когда звук шагов стихает. – Мне нужны результаты, – Напоминает старик, пальцы на плече Хисына сжимаются в крепкую хватку. – Я жду слишком долго, и я устал организовывать тебе каждодневную пыточную, чтобы унять твою силу. Слишком много сил и финансов уходит на то, чтобы поддерживать твой статус идеального рекрута… – Я понимаю… – Взволнованно отвечает Хисын, морщась от боли. Конечно же, он всё понимает, но это так не работает – он не может побороть демонов в своей голове, даже если и понимает всё до малейших деталей. – Ты не понимаешь! – Повышает голос профессор. – Я вложил в тебя немалые деньги, прямо сейчас я рискую своей репутацией, чтобы пропихнуть тебя на вершину пищевой цепочки, доказать, что лучше тебя нет никого… – Дядя… – Но люди начинают сомневаться, Хисын. Все спонсоры, все эти дети из Братства, – Продолжает тот в том же повышенном тоне. – Как я могу сдержать своё обещание перед твоим отцом, если ты просто никчёмен? Хисын разочарованно закрывает свои глаза – слова об его покойном отце пробуждают в нём давно позабытые чувства печали и ярости. Безмолвным правилом они договорились не поднимать темы, которые могли бы потревожить смутный покой Хисына и вывести его из себя. Он медленно поднимает на старика свой потемневший, словно море перед бурей, взгляд, и тот смотрит на него точно таким же озлобленным в ответ. Ничто из того, что происходило или может произойти, не должно затрагивать память главы семейства Ли. Его сила – это бесконтрольный силовой поток, и иногда он может защитить чей-то разум, а иногда – разрушить его вдребезги. Его сила, по большей части, основана на том, насколько качественно и хорошо он контролирует собственные эмоции, но все вокруг настойчиво продолжают его убеждать, что источник его бед состоит в том, что он испытывает эмоции, как таковые, в принципе, и чтобы обрести покой ему нужно просто избавиться от каждой из них. Словно он не человек, а робот. Монстр, которым они хотят сделать его для собственных алчных целей. Тяжёлые испытываемые эмоции вырывают из него силовую волну, направленную на собственного дядю, и лишь слегка подкосившиеся от неожиданной атаки ноги старика выдают в нём мимолетную слабость, прежде чем тот соберётся и разобьёт волну об стены собственного ментального щита. Следующая атака, сильнее чем все те, что он когда-либо проделывал на собственном племяннике, заставляет Хисына согнуться пополам от нескончаемой боли в висках. – Ты только что попытался напасть на меня? – Несколько неверяще спрашивает его старик. Хисын молчит, но понимает, что действительно не сдержался в этот раз, и если ситуация с Чонсоном была абсолютно непредвиденной, то сейчас он сам хотел этого, хотел причинить боль собственному дяде – и осознание этого заставляет его крепко сжать зубы. Чужой голос в его голове требовательно просит ответа, и Хисын громко соглашается, когда боль в висках начинает сводить его с ума. – Щенок, – Презрительно выплёвывает старик, спустя некоторое время молчания. – это то, как ты благодаришь меня за всё, что я сделал для тебя? Ты всё знаешь, после всех занятий спускаешься в лабораторию, а сейчас вышел из моего кабинета, живо. Хисын возвращается в свою комнату, когда на улице начинает темнеть, чувствуя себя опустошённым до самого дна. Джеюн сидит в углу своей кровати, читая какой-то учебник. Его сосредоточенное выражение лица изредка становится хмурым, и он неосознанно продолжает закусывать собственные губы. Поглощённый во что-то своё, младший замечает его, когда Хисын шумно и недовольно валится на своё место, прикрывая глаза в знак усталости. Джеюн быстренько вскакивает, отбрасывая книжку в сторону, и усаживается на кровать хёна, устремляя в него свой напряжённый взгляд. – Как всё прошло? – Спрашивает, затаив дыхание, и в его блестящих глазах плещется нескончаемая надежда на лучшее. Хисын невольно отводит взгляд в сторону, потому что расстраивать Джеюна не хочется, потому что Джеюн мягок и слишком восприимчив, и, скорее всего, возьмёт всю вину за произошедшее на себя. Вину за то, в чём не был виноват никто, лишь Хисын наедине со своей собственной силой. – Всё, как всегда, – Хисын старается звучать более расслабленно, беззаботно откидывается спиной на подушку, закидывает ногу на ногу, будто в его нескончаемых пытках уже нет ничего особенного. – Старик потребовал подойти к лаборатории ближе к полуночи. Он не может врать Джеюну, потому что тот действительно не заслужил такого обращения, искренне беспокоящийся о своих друзьях, поэтому большую часть времени Хисын просто не договаривает ему об истинном положении дел – рассказать начало истории, небольшую деталь с её середины, сделать вид, что концовки не существовало, лишь бы никто из его друзей не страдал по нему настолько сильно. Зачем страдать по тому, что мы не можем исправить? Хисын бросает Джеюну небольшую подбадривающую улыбку. – Мне… очень жаль, – Тихо произносит младший, спустя какое-то время абсолютного молчания. – Жаль, что всё опять получилось вот так вот. – Почему ты всегда извиняешься? Хисын улыбается ещё шире, натянуто и несколько с пожирающей его пустотой внутри, а Джеюн открывает рот, готовый начать свою тираду, а затем, более неуверенно, закрывает его, робко отводя взгляд в сторону. – Я чувствую, что в этом есть и моя вина тоже, – Выдавливает из себя он. – Я должен был более ответственно подходить к своей роли куратора… Думаю, что ничего из произошедшего не случилось бы, уделяй я больше времени новичку. Просто я… я так сильно радовался, когда твой контроль над силой улучшился, а сейчас всё опять стало хуже… И в этом опять вина моего рекрута… и моя, получается, тоже. Хисын нервно поглядывает на поникшего младшего, не зная, как именно его переубедить во вбитом в голову. Он слегка дотронулся до ментальной защиты Пак Чонсона, на что тот сначала сорвался с цепи, а затем излишне чувствительно отреагировал на конечное вмешательство в свой разум Хисыном, но даже, исходя из этого, лишь слегка коснувшись натянутых до предела мыслей новенького, он мог чувствовать лишь явные претензии, страх и нетерпение к самому Хисыну, недовольство, с которым тот подошёл к нему за столом. Ни капли вины Джеюна. – Нельзя до конца понять человеческий разум, – Утешающе произносит Хисын, чувствуя, как в груди неприятно тянет. – И твоей вины в произошедшем нет, Джеюн-а, поэтому перестань корить себя за всё вокруг. Джеюн лбом утыкается прямо в хисыново плечо, и старший широко раскрытыми глазами пялится в одну лишь точку, боясь даже подышать как-то иначе. Хисын рассматривает тусклую обложку учебника по генетике, лениво перебирая взлохмаченные волосы младшего. Размеренно сопящий на его груди Шим расслабляет его до той степени, что тревожность, преследующая его по пятам целый день, исчезает в одно мгновение, принося на её смену утешающее тепло. От младшего слегка подрагивающими волнами исходит усталость, окутывает всё его тело тонкой пеленой холодности и уныния. Хисын вопросительно хмурится, но старается убедить себя в том, что явно посеревшая аура Джеюна – результат чересчур близкого общения с Сонхуном, и Шим не разрушает самого себя изнутри. – Джеюн-а, – Тянет Хисын, наклоняясь поближе к младшему, чтобы разглядеть его лицо. – Давай спать. Сегодня был тяжёлый день. – Не могу, – Ноет младший, нехотя отстраняясь от Ли. – Завтра профессор будет спрашивать итоговые вопросы по генетике, и, если я завалю, отец прибьёт меня. Хисын закатывает глаза, удерживая Джеюна на месте. – Всё ты знаешь. Если завтра не сдашь ты, то кто вообще сдаст? – Хён, – Устало и немного раздражённо выдыхает Шим. – я серьёзно. Ты бы слышал, как был рад отец, когда узнал, что у меня появился собственный рекрут. Я не могу разочаровать его, завалив дурацкий экзамен. Хисын раздражённо отстраняется, сам до конца не в силах понять, почему любые новости об отце Джеюна вызывают в нём целую волну негодования. Это даже не его семья, не его отец – и, несмотря на то, насколько сильно он привязался к мальчишке, их вместе связывало совсем небольшое количество вещей. Но он всё ещё переживал о нём до непозволительного сильно, хотел высказать всё накопленное его отцу, сказать, что так нельзя. Бессонные ночи, переполненные зубрёжкой, усталостью и иногда слезами – и этого всегда оказывается недостаточно. Будто сам Джеюн, в конечном итоге, просто оказывается недостаточным для громкого имени своей семьи. Идеальная учёба, идеальные вылазки, идеальные отношения с людьми, готовыми зубами вцепиться в его шею, чтобы разорвать клочья, – не человек, просто кукла для осуществления своих собственных, неосуществлённых когда-то планов. Возможно, именно по этой причине Хисын привязался к нему настолько сильно, находя мальчика просто слишком похожим на самого себя. Его рука ещё сильнее взлохмачивает волосы Джеюна, и мальчик отодвигается в сторону, недовольный. Его блестящие глаза сужаются под непонимающим взглядом Хисына, и он руками поправляет превратившееся гнездо на своей голове. Хисын издаёт короткий, но искренний смешок. – Ты – милашка. – Перестань, – Отрезает Джеюн. – я с тобой о серьёзном, а ты, как всегда. Как я могу стать для вас опорой, если вы даже не можете воспринимать меня всерьёз? Ты и Сонхун… В груди Хисына что-то неприятно сжимается, и он становится серьёзным в одно мгновение. Ему не хочется, чтобы Джеюн верил в неправду. Возможно, у него есть основания, чтобы думать определённым образом, но основной причиной, по которой Хисын с Сонхуном относились к нему именно так, было нежелание их наблюдать за тем, как меняется Шим. Джеюн – хороший, и, являясь единственным лучиком надежды в их тройке, он, сам того не осознавая, пробуждал в них светлые чувства тоже. Возможно, каждый из них просто очень устал, и этот разговор был, в принципе, неизбежным. Возможно, рано или поздно, всё накопленное внутри на них выльет и Сонхун, и сам Хисын – осталось лишь терпеливо подождать. – Джеюн-а… – Расстроенно тянет Хисын. – Что Джеюн-а, хён? – Вырывается у Шима, и он валится обратно к себе на кровать. – Я не прошу многого, просто все вы… хоть раз посмотрите на меня так же, как смотрите друг на друга. – Я просто не хочу смотреть на то, как ты меняешься, – Просто отвечает Хисын. И в этом есть львиная доля правды, но, как и всегда, с определённой степенью недосказанности. – А Сонхун… он просто любит тебя. Ты же знаешь, ему плохо даются признания… и у него особый язык любви. Джеюн выдыхает, отводя взгляд в сторону, берёт в руки книжку, силясь упрятать дрожащие ладони от зоркого взгляда хёна. Джеюн как спичка – быстро загорается, и быстро затухает. Просто раньше до подобных разговоров не доходило, потому что Шиму, в принципе, нелегко говорить кому-то о своих искренних чувствах, даже если эти кто-то – его ближайший друг и возлюбленный. Сегодняшний день из каждого из них выбил по несколько неожиданных признаний – должно быть, в последние дни разыгрались магнитные бури. Или они просто не выдерживают натиска эмоций. – Извини. – Тихо произносит Шим, упрятав покрасневшее лицо за книжкой. – Ты же знаешь, я не имел ввиду ничего плохого. – Не извиняйся, – Отвечает ему Хисын со слабой улыбкой на лице. – Тебе давно пора было высказаться. Только обещай, что следующий раз произойдёт не через три года. Мы всегда здесь, чтобы выслушать всё, что тебя беспокоит. Джеюн не поднимает на него свой взгляд, напряжённо разглядывая исчерченные мелким шрифтом страницы, и Хисын, словно ветром нагнанное, может чувствовать от него всё тот же холод и уныние. Джеюн, до этого похожий на солнце, тепло и дом, сейчас слишком уж сильно напоминает холодный и дождливый Сеул. – Хён, я достаточно хорош? – Словно сам себя перебарывая, нервно закусывая губу, произносит Шим. Достаточен ли Шим Джеюн? Он идеален. Повзрослевший на книжках, говорящих ему о том, как делать правильно, а как нельзя, Джеюн представлял собой наглядный пример выращенного в домашних условиях красивейшего вида цветка. Никогда не говорящий слова «нет», улыбающийся своей яркой улыбкой, он стал олицетворением всего самого прекрасного для всех членов Братства. Хисын не думает дважды, поэтому слова, которые вырываются из него, наполнены искренностью. – Конечно, – Хмурится он. – Сын маминой подруги. Возможно, причина, по которой Хисын так сильно ненавидит отца Джеюна, заключается в том, что тот просто принижает собственного сына. До той степени, что он даже не в состоянии увидеть, насколько невероятен Джеюн. Того не вытягивают, не прикрывают и не распространяют ложные сплетни о могущественности, но каким-то образом он всё равно встал на один уровень с местным Асом и единственным сыном главной шишки этого места. И он всё ещё остаётся добрым и внимательным – те качества, которых так явно не хватало Хисыну с Сонхуном. Джеюн смеётся каким-то звонким, но невесёлым смехом, будто выдавливая его из себя, при этом головой находясь в совершенно другом месте. Хисыну хочется встряхнуть его со всей силы, лишь бы младший очнулся, услышал его искренние слова, потому что он прав, пра-а-ав, и кто угодно может подтвердить им сказанное. – Что-то случилось? – Отец, – Отрезает Джеюн, и старшему не нужно большего, чтобы понять, что происходит, потому что проблема всегда состояла в одном лишь человеке, но Шим отчего-то решает продолжить: – Мои оценки упали, а вчера профессор всё-таки позвонил ему и рассказал обо всём. Про мою успеваемость, вылазки и о том, насколько я ужасен в роли куратора. Хисын неуверенно подаёт свой голос, лёгкой волной направляет утешающие мысли в сторону потревоженного ментального поля младшего, но его слова противоположны, просто потому, что так нужно, и ему следует направить Джеюна в нужном направлении. – Но за всё время ты так и не связался со своим рекрутом. Джеюн издаёт нервный смешок, а затем, падая, лбом утыкается в собственную подушку. – Я знаю, хён. Знаю, но мне так страшно. Он ненавидит меня за то, что я сделал свою работу, и я не могу избавиться от мысли, что он просто свернёт мне шею во сне, подпусти я его к себе ближе. – Ему тоже страшно, – Почему-то это вырывается из Хисына с лёгкостью, будто он действительно верит в собою сказанное. Он помнит тот день, когда произошла драка в столовом зале, помнит, как не сдержался от того, чтобы остановить обезумевшего новичка, помнит страх, который попутным ветром ударил его по лицу, когда тот поднял свою голову, чтобы взглядом пересечься с его собственным. – Просто возьми его под контроль. Может быть, это решило бы большинство нынешних проблем. – Я не могу, – Упрямо настаивает Джеюн, его слабый голос ещё сильнее приглушается из-за ткани подушки, и Хисыну требуются неимоверные усилия, чтобы расслышать всё сказанное. – Конечно, ты можешь, – Недовольно парирует старший, фыркая в ответ. – У тебя просто нет другого выбора. Либо ты берёшь себя в руки и идёшь решать все накопившиеся вопросы, либо мальчишка просто переубивает всех вокруг из-за своих проблем с гневом. В комнате повисает тишина. Хисын ожидает какого-нибудь ответа, возражения или согласия со сказанным, но Джеюн, кажется, в один момент выдыхается. Его слабое дыхание и немного ускоренное – Хисына. И без какого-либо удивления Хисын чувствует возвращающуюся к нему усталость и слабую какофонию голосов в своей голове. Слишком много времени до полуночи, чтобы не сойти с ума. Возможно, всё было бы лучше, поселись Хисын навсегда в лаборатории – металлический шлем на его голове прекращает нескончаемый поток чужих мыслей в его голове. Жизнь в лаборатории, а пару часов для встречи с друзьями он смог вымолить бы у своего дяди. – Хён? – Неуверенно бурчит Джеюн, спустя какое-то время, когда Хисын окончательно выпадает из реального мира. – Да, Джеюн-а… – Согласись я на встречу с новичком, ты бы пошёл вместе со мной? – М-м? – Переводит он взгляд на неподвижную макушку младшего. Голос Джеюна звучит яснее и отчётливее – мальчишка перестал душить себя собственной подушкой. – Я? Зачем там быть мне? Опять молчание, но на этот раз непродолжительное. Джеюн думает, и этот мыслительный процесс практически осязаем в плотном воздухе над ними, а Хисын просто не видит смысла быть ещё и там. – С тобой спокойнее, – Поясняет младший, переворачиваясь на спину. – И с тобой я могу быть уверенным, что он не задушит меня голыми руками. Хисын смеётся, громко и искренне, немного резко, потому что действительно находит чужие слова смешными. И всё-таки, Джеюн – милашка, как бы сильно тот не старался опровергать всем известные факты. Джеюн тоже неуверенно смеётся в ответ, чуть косясь на своего хёна. – За этими просьбами тебе бы к Сонхуну, – Припеваючи произносит Хисын, вылавливая чужой взгляд своим насмешливым. – Если я позову Сонхуна, то он первым придушит новичка, и ему даже не будет нужна для этого причина. – Говорит, а затем ещё раз повторяет: – Говорю же, с тобой спокойнее. Хисын ничего не говорит, но, всё-таки, соглашается со всем сказанным. От рук Сонхуна ещё никто не уходил живым, не хотелось бы несчастных случаев на территории учебного корпуса. Даже если имя новичка фигурировало во всех нынешних проблемах, тот… не заслуживал такого конца? Никто не заслуживал. Они ещё все успеют побывать пушечным мясом на поле битвы, все успеют настрадаться вдоволь. И если тот откажется идти на перемирие с Джеюном, что ж… это его собственный выбор. Никто не будет принуждать его к этому, но однажды карма вернётся к нему в трёхкратном размере. Хисыну нравилось думать об этом в таком ключе, не переходя на ненужные мысли о насилии. Джеюн тоже замолкает, но на этот раз, высказавшийся обо всём, что тревожило, со спокойствием. Хисын позволяет себе расслабленно выдохнуть, откинувшись на подушку. До полуночи ещё оставалось время, и, несмотря на тишину, вызывающую в нём неприятное чувство, ему хотелось этого. Разобраться со всем происходящим в его жизни, понять, что он может сделать дальше.
***
Чонсон позорно валится на пол, пытаясь обхватить замёрзшую шею руками, когда Сонхун ослабляет свою хватку, отходя в сторону и высматривая что-то по сторонам. Его ледяное выражение лица не меняется, когда Чонсон неловко поднимается на ноги и отряхивает свои штаны. – Не попадайся мне на глаза, – Выдавливает из себя Сонхун, шипит, словно змей. – В следующий раз я сожму руку крепче, и ты сдохнешь. Чонсон не может побороть страх и адреналин в своей крови, не может понять, что вообще произошло только что. Шея тянуще болит, и, скорее всего, ему придётся столкнуться с последствиями этого, в виде синяков, на следующий день. Чьи-то голоса эхом отдаются где-то вдали длинного коридора – Чонсон замершим взглядом рассматривает недовольное лицо Сонхуна. Слова Рики всплывают в его голове, до этого воспринимающиеся чем-то далёким. Чёртов ублюдок, чуть запоздало врывается в его виски бьющаяся мысль, и он со всей силой сжимает свои кулаки, чтобы успокоиться. Сонхун выглядит неживым, кажется, боящийся проявить даже каплю ненужных эмоций или просто не умеющий делать этого. В тёмном освещении коридора его кожа, и без того бледная, выглядит практически прозрачной, и Чонсон задаётся искренним вопросом – а человек ли стоит перед ним сейчас? Сонхун убирает свои руки в карманы брюк, несколько лениво разминает затёкшую шею. Всё, что он делает перед Чонсоном, наводит на мысль, что ему просто всё равно на произошедшую ситуацию, и, несмотря на то, что в голове Чонсона всё ещё присутствует мысль о том, что он заслужил подобное отношение, беспристрастность второго Пака настойчиво выводила его из себя. Всё было бы проще, продолжи тот драку с ним, избивай он его или покрывай с ног до головы самыми непристойными словами, но Сонхун, вспыливши единожды, словно вновь покрылся толстой коркой льда – и чёрт знает, о чём именно он сейчас думал. – Что ты вытворяешь? – Выплёвывает Чонсон, продолжая растирать больную шею. – Совсем свихнулся? Сонхун переводит на него свой взгляд, но даже в том, как именно он делает это, есть своя доля превосходства и насмешки. Всем своим существом он кричит о том, что Чонсон никчёмен, и хуже него никого нет. – Скажи «спасибо», что я не придушил тебя прямо сейчас, – Отвечает Сонхун размеренным тоном, и если Чонсон прямо сейчас пытается выровнять своё бешеное дыхание, то первый кажется абсолютно спокойным. – Давно пора было сделать это. Чонсон не выдерживает и в пару шагов пересекает всё расстояние между ним и Паком, пальцем утыкаясь в чужую грудь. Второй смотрит на него с видимым сомнением, рассматривает свысока, как какую-то вещь, а затем рукой отталкивает его от себя в стену. Чонсон подскакивает к нему сразу же, пальцами вцепляясь в грудки чужой рубашки, и встряхивает, сильнее предыдущего отталкивая Пака от себя, на что тот, не имея для себя никакой опоры, спотыкается и падает, и звук этот каждому из них кажется оглушающим. Чонсон тут же вскидывает перед собой руки и говорит: – Я не хочу с тобой драться. Просто потому, что это вызвало бы много ненужного шума. И просто потому, что он и так уже достаточно натворил в этом месте. Сонхун, готовый напасть в любой момент, видимо расслабляется от чужих слов и быстро поднимается на ноги. Неловкость между ними практически осязаема. Оба, уже прошедшие стадию ярости, выдохлись прямо сейчас, смотря друг на друга с непониманием. К собственному удивлению, Чонсон высматривает в чужом расслабленном лице невероятную усталость, тёмные круги под глазами, кажущиеся бездонными на фоне бледной кожи, и именно это, отчего-то, заставляет его смягчиться. – Слушай, – Начинает он, сделав невольный шаг назад. – не знаю, что нашло на тебя, но я не хочу наживать себе врагов в этом месте. Меня, если честно, вполне устраивает вариант, в котором мы просто не пересекаемся друг с другом. И всё, конец истории. – Неужели ты не понимаешь? – Вновь распаляется Сонхун. Его лицо искажается в гримасе нарастающего гнева. – Мы просто не сможем не пересекаться друг с другом. Я надеялся, что всё так и будет – я вполне бы смог ненавидеть тебя издалека, но Джеюн… то есть Джейк – твой куратор, и ты всегда будешь возвращаться к нему. Чонсон смотрит на него широко раскрытыми глазами. В мгновенном порыве Сонхун делает шаг навстречу, но сдерживается и замирает на одном месте. – Я до сих пор готов выбить из тебя всю дурь, лишь бы ты перестал портить жизни дорогих мне людей… – Да я шёл, чтобы извиниться перед Хисыном, пока ты не решил использовать на мне свой режим Терминатора! – Повышает голос Чонсон. Сонхун затихает после сказанных слов, смотря на новичка как-то совсем по-новому, исподлобья и немного загнанно. Всего на долю секунды его лицо искажается в неуверенности и следующей за ней уязвимости, прежде чем его выражение вновь не покроется слоем льда. – Не говори ерунды, – Отмахивается он, но уже гораздо тише. – Никому не сдались твои фальшивые извинения… – Фальшивые?! – И Хисын-хён… сегодня его не будет, поэтому можешь не стараться. Чонсон, готовый начать тираду, замолкает, как только Сонхун произносит последние слова – открывает и закрывает рот, словно выброшенная на берег рыба. – Хорошо, – Сомневаясь произносит он, стараясь избегать сонхуновского внимания на себе. Сонхун готовится сказать ещё чего-то, его решительность, осязаемая в воздухе, заставляет Чонсона поднять на него свой вопросительный взгляд. Но он решает отмолчаться. А затем удушливый пузырь, который невольно возник над их головами за всё время их разговора, будто бы лопается в одно мгновение – и дышать становиться легче. – И всё-таки, – Выдавливает из себя Чонсон, когда Сонхун уже готовится уходить, повернувшийся от него в совершенно другую сторону. – ты чуть не задушил меня, когда увидел, несколько минут назад… Ты считаешь, это нормально? Он просто не может побороть в себе засевшее чувство обиды и нелепости от произошедшего, и, возможно, будь на его месте кто-то другой, менее горделивый и более продуманный, он бы отпустил Сонхуна просто так, не спрашивая очевидно импульсивного парня о чём-то, что может распалить того ещё сильнее. Но Чонсон не был другим человеком – и абсолютно точно он не был менее импульсивным, чем второй Пак, поэтому, когда Сонхун поворачивается к нему, немного встревоженный и далёкий от чужих слов, Чонсон встречает его взгляд более спокойно и уверенно. – Я же сказал, что ты заслужил это… – Огрызается тот. – И это всё? Твоё оправдание? Чонсон может видеть, как окончательно меняется лицо Сонхуна от сказанных им слов. Как выражение уязвимости, которое тот испытал, говоря про Хисына, сменяется отстранённостью – выстроенной стеной, которую не обойти и не проехать. Сонхун поджимает свои губы и вздирает к верху свой подбородок – и Чонсон не может побороть в себе мысль о том, насколько красивым является мальчик напротив. Будто бы одна из фарфоровых кукол, выставленных на всеобщее обозрение в доме у Госпожи. – Ну да? – Задаёт вопрос Сонхун, выглядя при этом несколько выбитым из колеи. Чонсон щурит свой взгляд, силясь понять, действительно ли тому никогда в жизни не перечили другие люди. – Или мне начать перечислять всё, что ты натворил в этом месте за две недели нахождения здесь? Чонсон морщится от сказанных слов, но решает отмолчаться. В конечном итоге, Сонхун всё равно оказывался правым – он действительно во многое ввязался за крайне малый промежуток времени. – Знаешь, – Несколько колеблясь, произносит Сонхун, не сводя с него своего пристального взгляда. – Хисын попадёт в серьёзные неприятности лишь из-за того, что ты не смог услышать его слова с первого раза. А Джейк целую неделю разгребает последствия кураторства над тобой. И если мне потребуется убить тебя, чтобы обеспечить им спокойствие, я приду к тебе поздней ночью – и моя рука не дрогнет. Покой моих близких – достаточная веская причина для тебя? – Я не просил, чтобы меня привозили в это место, – Огрызается Чонсон в ответ, делая несколько импульсивных шагов навстречу к Паку, но тот даже не сдвигается со своего места. – И я не просил, чтобы мои секреты распространялись без моего ведома лишь потому, что твой друг не умеет держать язык за зубами, так что не пытайся выставить меня виноватым во всём происходящем. Поэтому если хоть кто-то встанет на пути к моему освобождению и спокойствию моих близких, моя рука не дрогнет тоже – и для этого мне даже не потребуются мои способности. Сонхун слегка приподнимает бровь, не выглядя впечатлённым чужой тирадой, и будто бы не замечает значительно сократившейся дистанции между ними. Раскрасневшийся и разъярённый новичок не вызывает в нём ничего, но, к собственному удивлению, он прекрасно понимает сказанное им. – Я тебя понял, – Со смешком отвечает Сонхун, оголяя ряд аккуратных зубов. – Встретимся на поле боя, если ты доживёшь до окончания первого этапа обучения. Глаза Чонсона расширяются в удивлении от услышанного, и ему хочется спросить, о чём именно говорит Сонхун, но он решает промолчать. Коротко кивает, а затем окончательно сокращает оставшуюся дистанцию, плечом задевая другого – а затем уходит в направлении зала для практик, куда угодно, лишь бы уверенно и красиво. А вернуться в обратную сторону он всегда успеет, лишь бы не при этом заносчивом засранце.***
Хисын открывает свои глаза, когда Джеюн уже спит, откинув учебник куда-то в сторону. На улице темно, и Ли, осторожно передвигаясь по комнате, всматривается в опустевший пейзаж за окном и в ярко-горящий первый этаж второго корпуса. Он не будит Джеюна, перебарывает в себе желание даже укрыть его покрывалом – из одного лишь страха потревожить сон младшего, наткнуться на ничего непонимающий взгляд и столкнуться с ещё одной болью в своём сердце. Тишина успокаивает – не как обычно, выжирает изнутри, а всерьёз позволяет выдохнуть с облегчением. Он смотрит на время, чтобы с разочарованием осознать, что до его похода в лабораторию остались долгие полтора часа. Вопрос о том, чем занять ему себя до этого времени, по-прежнему оставался висеть в воздухе, но он не желал сидеть в комнате. По правде говоря, участившиеся вылазки и засекреченные испытания над его собственным разумом начинали медленно выедать из него весь интерес к собственной жизни. Всё всегда сводилось к желанию покончить со всем этим, как можно быстрее, или не вылезать из этого чёртового подвала никогда. Он знал, что конец для него – и для всех них – настанет ещё не скоро. Любимейший дядя любил рассказывать ему все последние новости с самых фронтов их тайных баз, лишь бы не сидеть с единственным племянником в полной тишине, а Хисын никогда не умел говорить жёсткого и уверенного «нет». Именно поэтому он знал, что вариант с поселением в подвале – наилучший для всех. Даже если осознание этого мучило его днями и ночами, он планировал брать себя в руки и двигаться дальше. Дядя говорил, что Хисын должен быть зрелым и сильным, чтобы они смогли выиграть эту, пока что невидимую взору обычного человека, войну. Дядя говорил, что его силы хватит на то, чтобы контролировать разумы населения целого города, но для этого ему необходимы постоянные тренировки. С устройством, которое они постоянно цепляли ему на голову в лаборатории, распространение его возможностей увеличивалось в сотни раз, но для этого тоже требовался безупречный контроль над собственной силой. В теории, разработанной дядей, конечно же. На практике это не работало от слова совсем, потому что в обычные дни Хисыну требовались невероятные усилия лишь для того, чтобы не сойти с ума от голосов, наполняющих его голову. Хисын выходит из комнаты, почти не взяв с собой ничего, лишь бы пройтись и проветрить загруженную голову. Голоса в его голове фоном создают хаотичный гул звуков, но он слишком привык к этому, чтобы хоть как-то реагировать. Никого нет, весь этаж опустел без надобности вставать по утрам и идти на занятия. Изредка чьи-то голоса и смешки раздаются за плотными дверями чужих комнат, но Хисын проходит мимо, совсем неуверенный, правда ли это или очередные игры его сознания. Поглощённый в собственные раздумья, он проходит целый этаж, а затем спускается ниже, прямиком к входной двери, ведущей к выходу на улицу. Комендантский час уже действовал, а он не был Сонхуном, которому простили бы подобные нарушения правил, поэтому он сдерживает самого себя и идёт дальше по коридору, высматривая знакомые стены и кабинеты, которые он выучил практически наизусть за всё время нахождения на этой базе. Иногда ему хотелось исчезнуть, а иногда он ещё мог это контролировать. Иногда в его голове поселялась навязчивая мысль о том, что встреча с отцом была бы неплохим его исходом, а иногда он верил, что надежда ещё есть, и в его силах исправить происходящее. Он усаживается на скамейку у одного из кабинетов, вытягивая перед собой ноги и прикрывая глаза. Ледяной ветер, пробивающийся сквозь старые оконные рамы, морозит оголённую шею, и Хисын съёживается, ладонями потирая захолодевшую кожу. Он не думает о том, как переживёт сегодняшнюю ночь, но мысли о том, что он не хочет вставать на занятия завтра, поглощают его с головой. Завтра утром он вновь будет привычно вымотанным и больным, с практически непреодолимым желанием оторвать себе голову и выкинуть подальше. Всё это – привычно, и ему не нужны жалкие надежды о том, что всё будет лучше. Вылазка, вылазка, очередной срыв, ночь, проведённая в подвале, опять вылазка. Возможно, ему просто хотелось бы разнообразия, чтобы не сойти с ума и не убить кого-нибудь в округе. Вопрос оставался невысказанным: действительно ли он оказывался безумцем, позволяя себе даже мысли о подобном?
