Они и их зарисовки жизни.

      Блондин быстрым шагом направился в уже знакомую для себя квартиру, попутная набирая смс Киёми, чтобы тот открыл дверь. Он был зол, вряд ли его когда-то таким кто-то видел. Даже Сакусу на мгновенье передернуло, когда, открыв входную дверь, он увидел «горящий гневом» взгляд Атсуму. — Он объяснил? — Нихуя не объяснил. Я ему нос сломал. — Как он сделал это? — Телефон мой взял. Пароль надо менять. Атсуму швырнул телефон в кресло, что тот даже отскочил немного и, если бы не мягкая поверхность, то он бы разбился вдребезги. — Я тоже не рад, Атсуму. Успокойся. — Успокойся? Охуеть, Киёми. Ты такой спокойный, ебать — Не матерись так много. — Это мне, блять, решать, — Да успокойся уже. Ничего не сделать. — Да заткнись нахуй. — Мия, ты не прихуел ли? Атсуму сдержать уже себя не мог, ему срочно надо было куда-то деть свою агрессию. Блондин был в ярости и орал на брюнета, а тот в очередь тоже. Атсуму это злит еще больше. Бесится, хочет что-то сделать, а что именно? Прижимать Киёми к стене? Да. Киёми оказался просто поджат, а Атсуму удерживал его руки, дабы не получить ими по лицу за столь наглую выходку — Мия делает это с нескрываемой злостью, целует грубо, кусает чутли не до крови. Его зрачки расширенные, в них отражаются тёмные кудри и недовольный взгляд напротив. Но сопротивления нет. Как и ответа. Ацуму больше и не нужно. Ему достаточно. Взгляд у Атсуму холодный, не смотря на теплый оттенок глаз. — Да закрой свой рот, блять. Хотя бы ты не беси меня. Киёми молчит, впервые он видит настолько злого парня. Обычно, тот не был так зол, скорее расстроен или просто разочарован. Но никогда не кричал и не затыкал брюнета. От прикосновений по коже расходятся щекотливые мурашки, и Киёми неосознанно поднимает голову чуть выше, открывая доступ к собственной шее. Даже в этом простом жесте, когда невероятно мягкие подушечки пальцев прижимаются к пульсирующей сонной артерии, он чувствует столько власти, что легко представляет себе, как ладонь Мии сжимается на его горле, перекрывая доступ к кислороду. И хотя это должно пугать, должно вызывать желание держаться как можно дальше от всего, что связано с этим, Сакуса испытывает абсолютно противоположные этому эмоции. Одного взгляда глаза в глаза и обжигающего кожу дыхания достаточно для того, чтобы понять, что рука блондина уже сжимает шею Киёми, хотя тот сам еще не до конца понимает происходящее. — Атсуму… — доигровщик понимает, что его голос слегка дрожит. Парень отвлекается от своего занятия только для того, чтобы перехватить чужие запястья и уже завести их Сакусе над головой и сжать так крепко, чтобы на коже сразу проступили алеющие следы пальцев. Если бы руки не были заняты, то Атсуму бы порвал висящую футболку на теле Киёми. И он сделает это, но позже. Его губы и язык теперь ненасытно терзают соски: облизывают, затягивая в горячий рот, чтобы обласкать влажно, измучить податливую плоть. Свободная рука фривольно сминает талию волейболиста, сжимает его пальцами. Киёми реагирует абсолютно на всё. На каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Каждый укус, багрово-красной меткой застывающий на шее. Ему страшно и приятно одновременно. Его дыхание становится всё более прерывистым, каждая мышца напрягается до предела и прочувствовать её под одеждой становится даже слишком легко. Сакуса являет собой сгусток оголённых нервов и до этого момента даже не подозревает о подобной чувствительности. Киёми чуть отклоняется назад от жадного поцелуя, будто сдаётся, будто признаёт свое поражение, но на самом же деле отвечает. Целует в ответ, позволяя вести, оставляя инициативу за связующим, но вместе с тем жадно сминает чужие губы своими. Влажный звук поцелуя заводит едва ли не хлеще, чем все предыдущие действия вместе взятые. Атсуму рывком отпустил руки Киёми, а у того они неприятно заболели. Больно. С глухим стоном, тающим во вдохе, Киёми отклоняет голову назад, повинуясь руке, что тянет за волосы, цепляясь за сильные плечи. Треск разрывающейся ткани заставляет вздрогнуть. — Да, он все же ее порвал. — Опускает взгляд на мгновение и уже через секунду чувствует, как болезненно ноет в паху от одного вида Атсуму, прижавшегося губами к его груди. Доигровщик рвано выдыхает, борется с желанием запустить пальцы в чужие волосы и знает в этот момент только одно: об этом он еще долго будет вспоминать. Концепция меняется, и Киёми теряется на мгновение. Провожает расплывчатым взглядом блондина, пока почти обнажённая грудь вздымается от шумных вдохов, и замирает подобно взявшей след борзой. — Вниз. — Атсуму груб, Киёми это не нравится. Но повинуется. Киёми, до этого момента стоящий к дивану полубоком, чуть сгорбленный, зацелованный и слегка чумной, теперь поворачивается к нему лицом. И медленно опускается на одно колено, не сводя взгляда с чужих глаз. Смотрит пристально, внимательно, буквально в самую душу. Встаёт уже на обе ноги и замирает на несколько секунд. Ведёт напряжёнными плечами, проводит коротко языком по собственным губам. Даже в такой позе он выглядит достойно. Даже стоя на коленях и глядя на Атсуму снизу вверх. Сакуса буквально подползает, застывая между чужих ног и все ещё не разрывая зрительного контакта. Мягкие губы чуть приоткрыты, а на щеках виднеется лёгкий румянец. Длинные пальцы тянут вниз язычок молнии, и в этом действии нет спешки. Есть выдержка и нарочитая медленность. Он оттягивает резинку боксеров, мягко высвобождая крепкий, обвитый выступающими венами член с крупной головкой. Держит на раскрытой ладони, наслаждаясь тяжестью. А затем подаётся ближе, прижимается влажным языком к покрасневшей головке и ведёт до самого основания. Размашисто, мокро, с нажимом. И при этом снова держит этот блядский взгляд глаза в глаза. Сакуса скользит пальцами по чувствительному стволу почти бережно и лижет. С наслаждением, едва ли не смакуя вкус, смачивая собственной слюной. От соприкосновения влажного следа с воздухом чувствительную кожу обжигает, и он дразняще проводит самым кончиком языка, повторяя очертания венок. Ему нравится? Доигровщик едва ли не трётся о крепкий стояк щекой, вдыхая терпкий запах. Горячий язык сменяется мягкими губами, когда он обхватывает головку. Когда ласкает её, берёт неглубоко, оттягивая момент перед тем, как насадиться ртом глубже. Больше. До основания. Вобрать в себя настолько, чтобы уткнуться в лобок, удерживая свободную ладонь на тыльной стороне бедра. Нарочито медленно, давая прочувствовать, делая всё так аккуратно, чтобы ни в коем случае не задеть зубами. Первый широкий мазок языка по толстому, крепкому члену вызывает у Мии шумный вдох и не менее шумный выдох, едва ли не со свистом. Тянет закрыть глаза, чтобы сосредоточиться на своих ощущениях, но чёрта с два он лишит себя подобного зрелища. Его прилежный Киёми работает языком слишком усердно, сосёт качественно, старательно: через минуту дыхание Сакусы уже сбивается ко всем чертям, надламывается, заставляя глотку издавать протяжные и надрывные звуки. Он не торопит, пока Киёми словно любознательный ребёнок на выставке рассматривает его экспонат, пока нерешительно тянет руки, пробует на вкус, но когда тот срывается в бешеный темп…  — Блять, — грубая ругань соскальзывает с губ машинально, но ничто иное просто не способно передать более полно ощущения от происходящего. Теперь к общей симфонии звуков добавляется не только нецензурная лексика, но ещё и низкие, протяжные стоны. Они смешиваются с влажными, причмокивающими звуками скользящих по члену губ, и от этого блондин натурально дуреет, полноценно сходит с ума. Его пальцы, до этого лишь слегка сжимающие волосы на затылке, начинают требовательно направлять усердно двигающуюся голову, принуждая брать ещё глубже, принимать крепкий хер до самых гланд, давиться им, едва ли не закашливаясь. Мощные бёдра в том числе подключаются к процессу: Атсуму вскидывает их вверх в такт движениям, вдалбливая сочную головку на полную длину, натурально натягивая брюнета на колом стоящий член. В какой-то момент он добавляет в процесс больше смака: останавливает доигровщика, когда тот насаживается до самого конца, и заставляет замирать в таком состоянии сперва на несколько секунд, а потом и вовсе полноценно на полминуты. Ему нравится смотреть на то, как лицо его краснеет от нехватки кислорода, на то, как он задыхается, отчаянно пытаясь втягивать ноздрями воздух, а потом резко ослаблять хватку, позволяя выпустить изо рта большую, истекающую влагой плоть.  — Открой шире свой рот, — голос сотрясает воздух, и интонация говорит о том, что на смягчение рассчитывать не приходится. Как было бы славно спустить густую сперму на это запыхавшееся личико, думает Атсуму, размазать вязкую субстанцию по натруженным, сложенным, в недовольную линию, губам. Кажется, ему всё же надоедает насиловать рот брюнета: он волоком дотягивает его за шкирку до стола, сметает агрессивно все принадлежности, на нём располагающиеся, и толкает Киёми на безукоризненно блестящую поверхность. Переворачивает на живот, резким движением спускает брюки вместе с бельём до щиколоток, обнажая крепкий зад, и тяжёлой рукой бьёт наотмашь по ягодицам, оставляя пылающий след — настолько сильный и ощутимый, что при желании с него можно было бы отпечатки пальцев снять.  — Как ты понимаешь, никаких лубрикантов под рукой у меня нет, так что тебе лучше как можно старательнее обсосать мои пальцы. Не успев договорить, Атсуму тут же утыкается пальцами в чужие губы, беспардонно всовывая их глубоко в рот. Он снова трахает его, только теперь уже рукой, порождая тем самым влажные, хлюпающие звуки, пачкает её старательно слюной, и уже через минуту эти самые пальцы вновь оказываются возле сжатой, неразработанной дырки.  — Тебе придется позаботиться об этом в следующий раз, — с предвкушением добавляет он, оскаливаясь. — Ты и твоя задница должны быть подготовлены в любой момент, когда я снова буду зол. И снова грубые руки перехватывают изящные запястья, удерживают ладонью на уровне поясницы, когда другая, освободившаяся, начинает медленно поглаживать указательным пальцем напряжённые мышцы входа. Требуется совсем немного времени, чтобы фаланга проникла внутрь, прямо в горячий и тесный плен жарких стенок. На удивление Атсуму не торопится; чёрт знает, проявляет ли сострадание сейчас или же просто решил замедлить лихой темп, и всё же он разрабатывает его, медленно движет пальцем внутри, регулярно добавляя больше влаги в качестве смазки. Вскоре к указательному пальцу добавляется второй, за ним третий, и парень постепенно наращивает темп. Киёми стонет низко сквозь стиснутые зубы, когда пальцы толкаются внутрь. Сильно, грубо, преодолевая сопротивление мышц, потому что дьявольски сложно расслабиться. Доигровщик выгибается в спине, упирается лбом в поверхность стола, шипит, когда парень проталкивает их глубже, когда к одному пальцу прибавляется другой. Собственные руки плотно сжаты в кулаки и он изнывает от невозможности вцепиться хоть во что-нибудь, поэтому всё, что ему остаётся, это подмахивать бёдрами и сдавленно стонать. Киёми загнанно дышит, потому что саднящее от безумной долбёжки горло не позволяет ему вдохнуть глубже. Смотрит перед собой, поводит сведёнными за спиной руками, сжимая и разжимая кулаки. Он абсолютно, мать его, голый, на столе своего дома, перед парнем, которого ОН должен заставлять краснеть и стонать, а в данный момент именно Атсуму прижимается каменным хером между раздвинутых в стороны ягодиц, в то время как его сильная рука сжимает ему запястья едва ли не до синяков. Дальше всё происходит крайне стремительно: Мия начинает давить членом на сопротивляющееся кольцо мышц, увеличивая силу нажатия всё более явно, и в какой-то момент тело сдаётся, с пошлым мокрым звуком пропуская крупную головку внутрь. Парень реагирует на это протяжным стоном и резко откинувшейся назад головой. Рука Мии резко оказывается на волосах Сакусы: он наматывает короткие пряди на фаланги и начинает требовательно и грубо тянуть их на себя, заставляя насаживаться задницей на член. Ещё несколько мгновений и он входит до самого конца, заполняет без остатка, и Киёми судорожно выдыхает. Снова глухо рычит, зверея окончательно, резко подаётся назад, выскальзывая практически из узкой дырки, а потом стремительно, сильно и грубо врывается вновь. Потом ещё раз, ещё и ещё, пока мощные бедра не начинают двигаться словно поршень или, что ещё вернее, отбойный молоток. Киёми вскрикивает. Проносится скулежный стон, который четко дает понять Атсуму, что надо становится. Он перегнул палку. Связующий останавливает темп и двигается медленнее, принося удовольствие уже в мере. Он замечет, что пол под брюнетом весь в белой жиже. Тот кончил и не один раз. Атсуму заканчивает и сам. Переводя дыхание, тот извиняется, что не уследил и не смог контролировать себя. Киёми же, как и обычно колко ему отвечает: -Я тебе отомщу.