Мольба о смерти

«Ты сама во всём виновата. Ты не сопротивлялась. Слабая. Безвольная. Глупая». Эта мысль крутилась в голове, не давая отключиться. Оливия хотела только одного — уснуть. Уснуть и проснуться в своей постели, где всё случившееся окажется просто очень плохим сном. Она почти убедила себя в этом. Почти. Сознание, однако, не отступало. Оно шептало, что сон — это ложь. Что время не повернуть вспять. Что ничего уже не исправить. И что виновата только она. Тело горело. Не только от ран — от чего-то более глубокого, что не заживёт никогда. Ей казалось, что запах его одеколона впитался в кожу, в волосы, в лёгкие. Что теперь она будет пахнуть им всегда. Даже если проживёт ещё долго. А будет ли это жизнью? Кафель под ней был холодным. Она этого не чувствовала. Не дрожала. Хотела бы почувствовать хоть что-то, кроме этой тошнотворной пустоты внутри. — Поднимайся, — сказал Лестрейндж. Голос был таким же противным, как и всё остальное. Оливия почувствовала, как её снова начинает тошнить. Нет. Она ничего не слышала. Кроме своих мыслей. Поэтому он резко схватил её за плечо и дернул наверх. Ещё не зажившие порезы вспыхнули болью — яркой, настоящей. Болью, которая была почти облегчением по сравнению с тем, что творилось внутри. — Переоденься, — он бросил ей чистую блузку с длинными рукавами и юбку. Оливия уставилась на юбку пустым взглядом. Юбка. Она больше никогда не наденет юбку. Брюки снять сложнее. Лестрейндж наклонился ближе, проводя пальцами по её талии. Движение было медленным, собственническим. — Знаешь, а мне даже понравилось, пташка. Повторим? Холод пробил её насквозь. Не от его прикосновения — от понимания, что он может сделать это снова. И снова. И она ничего не сможет сделать. Оливия медленно подняла голову. Глаза были сухими. Голос — хриплым, почти безжизненным. — Наложи на меня Империус, — тихо попросила она. — Пожалуйста. Лестрейндж засмеялся — низко, с удовольствием — и запустил пальцы в её светлые волосы. Оливия была разбитой. Униженной. Это доставляло ему особое удовольствие. — Это того стоило, Хорнби? — тихо спросил он, наклоняясь ближе. — Пережить весь этот ужас, чтобы всё равно сдаться? Она не ответила. Только прикрыла глаза. Губы были искусаны до крови, плечи опущены. Сломанная игрушка. Больше ничего. — Гриффиндорцы, — продолжил он, сжимая волосы в кулаке и резко оттягивая её голову назад. — Все вы одинаковые. Глупые. Ничтожные. Оливия медленно открыла глаза. Взгляд был мутным, но в нём ещё теплилось что-то — последний, жалкий огонёк. — Мы не продаём честь, — тихо, почти шёпотом произнесла она. Голос дрожал. — А ты… ты просто пытаешься быть похожим на него. На Тома. Но ты… ты даже близко не стоишь. Хлопок прозвучал резко. Голова Оливии резко дёрнулась в сторону. На щеке мгновенно проступил красный отпечаток ладони. Слёзы, которые она так старалась сдерживать, наконец сорвались. Лестрейндж наклонился ещё ближе, почти касаясь её губами её уха. Голос стал ниже, почти ласковым: — Теперь ты не сможешь сопротивляться Империусу. Даже если захочешь. А знаешь, что это значит, пташка? Он провёл большим пальцем по её покрасневшей щеке, размазывая слезу. — Теперь ты — моя. И будешь моей столько, сколько я захочу. Оливия смотрела в пол. Слёзы капали на кафель. Она больше не плакала от боли. Она плакала от понимания, что он прав.

***

У Дины появилась зависимость от зелья сна без сновидений. Она слишком долго это отрицала. Сначала она говорила себе, что принимает его только иногда. Потом — что это временно. Теперь она не могла заснуть без него вовсе. Прежняя доза уже не работала. Приходилось пить всё больше, и каждый раз, когда она доставала пузырёк, внутри поднималось тяжёлое, стыдливое чувство. Будто она сама себе признавалась в слабости. Она не хотела возвращаться к кошмарам. Не хотела снова видеть зелёный свет, огонь, детский крик, который обжигал уши, и ту боль, от которой она просыпалась с криком, застрявшим в горле, и мокрой от пота спиной. Она боялась этого. И была слишком уставшей, чтобы продолжать делать вид, что справляется. Когда она вышла из башни старост, завтрак уже закончился. Коридоры были полны учеников — они смеялись, толкались, обсуждали Зимний бал и каникулы. Совершенно беззаботные. Дина смотрела на них и чувствовала острую, почти физическую зависть. Она тоже когда-то была такой. Теперь в голове было только одно: Том. Как его остановить. Как не дать ему стать тем, кем он уже почти стал. Он был везде. В каждом её решении. В каждом шаге, который она делала, чтобы его перехитрить. Он всегда оказывался на два хода впереди. И всё равно она продолжала бороться. Уставала до дрожи в руках, до того, что хотелось просто лечь на пол и не вставать, но всё равно боролась. Потому что другого варианта у неё не было. — Ди. Его голос заставил её вздрогнуть. Почему именно сейчас? — Эд, — Дина медленно обернулась. В голове всё ещё звучал холодный голос Реддла: «Ты больше не приблизишься к нему». — Я… не хочу сейчас разговаривать. Диггори выглядел не лучше неё — синяки под глазами, усталый взгляд. Он нахмурился и осторожно коснулся её плеча. — Прости за вчерашнее. Я понимаю, что сейчас не лучший момент, но… — он вздохнул. — Я не хотел тебя обидеть. Дина опустила взгляд. Не хотел. Но обидел. И теперь стоило ему просто стоять рядом — и ей уже становилось страшно за него. Страшно до тошноты. — Всё в порядке, — тихо сказала она и отступила, заставляя его руку упасть. — Не стоит. Диггори помолчал секунду, потом вдруг накрыл её ладонь своей. Тёплой. Настоящей. — Но ты мне нравишься, Ди. Просто… я боюсь. Твоя семья — они никогда не примут полукровку. А я… я не хочу, чтобы ты из-за меня попала в неприятности. Дина смотрела на их руки. На его пальцы, которые держали её так бережно. И чувствовала, как внутри всё сжимается от страха. Не за себя. За него. В носу защипало. Она резко вдохнула сквозь зубы, заставляя себя не моргнуть. Нельзя. Нельзя показать ничего, что могло бы его подставить. Нельзя дать Реддлу даже намёк. И всё равно где-то глубоко, в самом тёмном уголке сознания, шевельнулось что-то холодное и чужое. Хоть немного. Хоть чуть-чуть сделать ему больно — чтобы он сам отошёл. Чтобы сам решил, что она не стоит того. Дина сжала зубы и подавила эту мысль так резко, что внутри всё дёрнулось. От того, что она вообще появилась, стало только хуже. Почему он не сказал этого раньше? Почему именно сейчас, когда уже слишком поздно? Эдвард резко закашлялся и согнулся пополам, хватаясь за грудь. Проклятие сработало мгновенно — Дина это почувствовала. Будто где-то далеко Том улыбнулся. Она не шелохнулась. На лице не отразилось ничего, хотя внутри всё сжалось от ужаса. Чем дольша она будет находиться рядом с ним — тем дольше будет действовать проклятие, медленно уничтожая. Убивая. — Ты прав, Эд, — голос у неё вышел ровным, почти равнодушным. Слишком ровным. — Я больше не хочу тебя видеть. Не хочу общаться. Ничего не хочу. Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Только когда свернула за угол, позволила себе утереть слёзы тыльной стороной ладони. Быстро, почти зло. Слёзы были горячими. Она их ненавидела.

***

Уход за магическими существами она прогуляла. Просидела почти всё занятие в совятне, глядя, как совы прилетают и улетают, и сама не понимая, зачем сюда пришла. Когда возвращалась в замок, меньше всего хотела кого-то встречать. — О, Дина! — Игнатиус Пруэтт догнал её в коридоре. — Слушай, ты не видела Оливию? Она не вернулась вчера в гостиную. Я уже всех спрашивал… — Нет, — Дина нахмурилась. — Наверное, зажималась с кем-то в коридоре. Будто ты её не знаешь. Она сама услышала, насколько это прозвучало грубо. Но остановиться уже не смогла. Раздражение было слишком сильным, а Игнатиус появился в самый неподходящий момент. — Эй, ты чего такая злая? — Он слегка отстал, глядя на неё с недоумением. — Всё хорошо? Ты… ты выглядишь плохо. Дина сжала челюсти. Ей хотелось сказать что-то ещё более резкое. Хотелось, чтобы он просто отстал. Но одновременно внутри шевельнулась вина. Игнатиус ни в чём не виноват. Но нет. Ничего не было хорошо. И хуже всего было то, что она не могла никому рассказать, почему. А как же ей хотелось хотя бы раз выговориться! — Просто устала, — Дина качнула головой, заправляя прядь за ухо. — Хотела найти Оливию. Она должна была… Она осеклась. Хорнби всегда пропадала именно тогда, когда была нужна. А ведь обещала помочь спрятать эту чёртову книгу по тёмным искусствам. — Не кипятись, сейчас найдём её, — сказал Игнатиус. «Не кипятись». Ему было легко это говорить. У него не умирали дети на глазах. Его не пытали. Его не лишали всего, что могло хоть как-то напоминать нормальную жизнь. Он этого просто не знал. — Уже нашли, — тихо отрезала Дина. В конце коридора Оливия разговаривала с Рудольфусом Лестрейнджем. Тот держал её за талию — уверенно, властно, будто она уже принадлежала ему. Оливия улыбалась. Игнатиус скривился. — Рудольфус? Серьёзно? Ладно Блэк, но этот… он же настоящий псих. Дина сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Псих. Один из ближайших людей Реддла. Пока она пыталась хоть что-то сделать, пока пыталась защитить тех, кого могла, Оливия развлекалась с человеком, который мог сделать с ней всё что угодно. И улыбалась. — Ты куда? — Игнатиус рванул следом, но Дина уже не слушала. Она подошла быстро и схватила Оливию за запястье. — Пойдём. Лестрейндж не разжал руку. Наоборот — притянул Хорнби ближе к себе, и ладонь Дины соскользнула. Холод пробежал по спине. — Есть претензии, староста? — Лестрейндж усмехнулся. — Или мне нельзя побыть со своей девушкой? Оливия быстро, почти испуганно улыбнулась. — Дина, всё хорошо. Правда. Я в порядке. — Конечно, в порядке, — Дина резко отступила на шаг. Голос сорвался на низкий, злой рык. — Ты себя прекрасно чувствуешь в объятиях этого ублюдка, Хорнби! Оливия сделала шаг вперёд и попыталась взять её за руку. — Дин, пожалуйста… — Не касайся меня! — Дина отшвырнула её руку с такой силой, что Оливия слегка качнулась. — Иди обжимайся со своим очередным уродом! Развлекайся, раз тебе так нравится! Слова вырвались сами. Дина услышала их и на долю секунды замерла — сама не веря, что это сказала она. Внутри что-то болезненно дёрнулось. Но остановиться уже было нельзя. Под взглядами окружающих она резко развернулась и быстрым, жёстким шагом направилась прочь из коридора, к башне старост. Сердце колотилось так сильно, что казалось — сейчас разорвётся. Она ненавидела себя. Ненавидела за каждое слово. И всё равно не могла вернуться и забрать их обратно.

***

Том захлопнул книгу. Это была последняя. Последняя книга по тёмным искусствам из запретной секции, и даже в ней он не нашёл ничего, что могло бы ему помочь. Он уже несколько недель копался в этих текстах. Искал способы извлечь часть души из живого сосуда, искал информацию о том, как именно работает родовая магия древних родов: не та, что передаётся по крови автоматически, а та, что можно усилить, связать или… перетянуть на себя. Но всё, что он находил, было либо слишком поверхностным, либо опасно неполным. Школьная библиотека его больше не устраивала. В этот момент дверь спальни распахнулась, и Дина ворвалась внутрь, не обращая внимания на защитные чары. Том уже не удивлялся. Она действительно быстро училась — особенно когда была в ярости. Гриффиндорка тяжело дышала. Волосы выбились из прически, лицо горело. Она подошла к столу и с силой хлопнула по нему ладонью. — Меня это достало, Реддл. Хватит. Том отложил книгу и спокойно опёр подбородок о сомкнутые ладони. Их взгляды встретились. Дина смотрела на него так, будто хотела убить. Он это чувствовал — ярость, отчаяние, усталость. Но не мысли. Том никогда не знал, о чём именно она думает. Мог лишь ощутить её эмоции через ту часть себя, что жила внутри неё. Интересно, девчонка вообще понимала, что она — окклюмент, или эта способность была дана ей с рождения? — Ты действительно думаешь, что мне не всё равно? — спокойно спросил он. — Раз я не могу высказаться никому из-за твоего идиотского клейма, — голос Дины был жёстким, почти властным, — то слушать придётся тебе, Томми. Реддл медленно оторял взгляд от книги. Ей удалось удивить его — она говорила его тоном. Без дрожи. Без лишних слов. Он не ответил. Просто поднялся, привычным движением сложив руки за спиной, и посмотрел на неё сверху вниз. Ждал. Дина выпрямилась. Она была ниже его на голову, но сейчас это почти не ощущалось. — Ты уничтожаешь всё, что мне дорого, — сказала она. — Ты ненавидишь меня. И я очень долго это терпела. Угрозы семье. Тот автобус. Ты промыл мозги моей сестре. Заставил её порвать с человеком, которого я… Она запнулась. Том прищурился. — Любила? — тихо спросил он. — Ты не любила его, львёнок. Ты просто хотела, чтобы кто-то был рядом. Это не любовь — это слабость. — А ты вообще знаешь, что такое любовь? — Дина сделала шаг вперёд. Голос дрожал, но не от страха. — Ты не способен чувствовать. Том смотрел на неё несколько секунд молча. Потом медленно, почти лениво улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у большинства людей холодели руки. — Я знаю достаточно, — сказал он тихо. — Я знаю, что ты до сих пор пытаешься меня остановить. И я знаю, что у тебя это никогда не получится. Том не ответил. Только губы его сжались тонкой линией. В следующую секунду он резко схватил её за горло и впечатал спиной в стену. Дина успела только резко вдохнуть, когда её ноги оторвались от пола. В руке у неё блеснул нож — она успела достать его, пока говорила. Клинок со звоном упал на камни. — Ты действительно веришь, что можешь меня убить? — Том наклонился ближе, почти касаясь её лица. Голос был низким, почти спокойным. — Мерлин. Ты до сих пор ребёнок. Дина схватила его запястье обеими руками, пытаясь ослабить хватку. Не получалось. Воздух уже не поступал. — И убью, — выдохнула она хрипло. — Не сомневайся, Томми. Никто не бессмертен. Слово «смерть» он услышал. И что-то в нём резко, неприятно дёрнулось — будто тонкая нить, связывающая их, натянулась до предела. Том сильнее прижал её к стене. Его пальцы сомкнулись на горле плотнее. — Ты всегда забываешь, с кем говоришь, — прошептал он ей почти в губы. — Я не Диггори, который бегает за тобой, как прибитая собака. Я не мальчишка. И знаешь, почему ты до сих пор жива? Он чуть отстранился, чтобы она видела его глаза. — Перед смертью ты увидишь, как я стану повелителем мира. Лордом Волдемортом. Дина смотрела на него снизу вверх. Глаза слезились от нехватки воздуха, но она всё ещё не отводила взгляд. — Перед смертью, — прохрипела она, копируя его интонацию, — ты увидишь моё лицо. Том резко отпустил её горло. Дина тяжело вдохнула и чуть не упала, но он не дал ей опуститься на пол. Вместо этого он наклонился, поднял нож с пола и, держа за лезвие, протянул ей рукоятку. — Убей. Дина, не медля, выхватила нож. В следующую секунду холодный металл уже прижимался к его горлу. Рука дрожала. Она смотрела на него — на эту бледную кожу, на пульс под клинком — и не могла сдвинуть руку дальше. Что-то внутри неё сопротивлялось. Не страх. Не жалость. Что-то более глубокое и чужое. Будто сама мысль об убийстве была неправильной. Том смотрел ей прямо в глаза. И медленно, почти лениво улыбнулся. — Ты гриффиндорка, львёнок, — тихо произнёс он. Его пальцы сомкнулись на её запястье и мягко, но уверенно потянули руку вниз. Нож опустился. — Ты умеешь бороться. Но ты не умеешь убивать. Дина не сопротивлялась. Она смотрела на нож в своей руке так, будто видела его впервые. Плечи опустились. Что-то внутри неё — то самое, что ещё минуту назад заставляло её держать нож у его горла — тихо, но окончательно треснуло. Том отступил на шаг и снова сложил руки за спиной. Будто ничего и не произошло. — Одного желания мало, — продолжил он. — Чтобы убить меня, тебе придётся стать мной. Он чуть наклонил голову, разглядывая её опущенное лицо. — И да. Я обещал тебе новость. Дина медленно подняла на него взгляд. В глазах ещё стояли слёзы, но она уже не плакала. — Ты идёшь со мной на Зимний Бал.