Разговор со счастьем

В тот день было особенно холодно, наверное, наверху шёл дождь или даже снег. Какие всё-таки загадочные слова, как же так, что с неба может пойти вода? Она бы определенно была чище той, что они носили со здешних колонок. Ах, если бы в подземном городе существовал дождь, можно было бы вдоволь напиться или заварить чая. Однако здесь внизу греться было нечем, спасало только старое, порванное в некоторых местах одеяло. — Голодный? — если честно, то безумно хотелось есть. — Нет, — всегда отвечал Леви, хотя уже лежать становилось неудобно из-за выпирающих костей. — Врунишка, — улыбка мамы становилась слабее с каждым днём, тонкая кожа словно холст жутко натягивалась на лицевых костях, — у нас осталось четыре булочки — две обычные и две с сахаром, — считать мальчишка мог только до пяти, но хотелось, чтобы булочек было больше. Леви точно знал, что нельзя брать с сахаром, такие были на особый случай. Они обязательно их съедят, когда мама выздоровеет, например. Подумаешь, жёсткие, зато с сахаром. На вес золота, как говорила Кушель. — Что такое золото? — она глухо засмеялась, но не потому, что вопрос Леви показался ей глупым, а потому, что вся ситуация была по-грустному забавной. — Из него делают драгоценности и украшения. Когда люди любят друг друга, они обмениваются золотыми кольцами. Хочешь знать, почему именно так? — Леви слабо кивнул и пододвинулся ближе, с носом залезая под одеяло, — вот интересно, почему люди не обмениваются на свадьбе ожерельями, чем тебе не драгоценность? Но ожерелье не сможет привести тебя к твоей судьбе, а кольцо — сможет. Оно ведь круглое, вот и прикатится, — договорила Кушель и пожала плечами, сама плохо верит в эту легенду, но почему-то помнит. — Где твоё кольцо, мама? — шёпот вывел её из мыслей, но сам вопрос заставил задуматься снова. — Не знаю, — также тихо ответила Кушель и устало прикрыла глаза. Это был последний раз, когда женщина могла что-то долго рассказывать. С каждым днём силы покидали её, заменяя интересные истории на краткие «да» и «нет». Хотел бы Леви тоже поделиться с ней чем-нибудь, да только знал он немного.

***

— Ну что встала как ослиха? Воду неси! — отец метался из одной комнаты в другую, вся его рубаха была в отвратительных коричнево-красных пятнах крови, некоторые уже успели засохнуть, вот так долго продолжался этот ужас, — Варвара! — А как же... лекарка? — нельзя же так, откуда ему вообще знать, как это делается. — У тебя, может, денег много, лекарку ей подавай! Помогай лучше, дура с водокачки! — обычно слова папы обижали её, но сейчас сердце и ушные перепонки ранили только истошные крики мамы. Варвара трясущимися руками, пролив половину, принесла таз в комнату и обомлела. — Мам? Мамочка? — она посмотрела ей в глаза и не узнала в них родной мамы— только боль и безумие. — Ты как? — отец сел на кровать, откинув одеяло. Невозможно. Невозможно, чтобы в людях было столько крови. Все подножие кровати было красным. — Не бросай Варвару только! — она схватила Расса за грудки, тот одарил жену непонимающим взглядом, — обещай! — Нет-нет, в первый раз всё нормально прошло, ты справишься, — и снова ужасные звуки. Не выдержала. Выбежала из комнаты, села на кухне в углу и пальцами заткнула уши так, что аж больно стало. Крики всё равно было слышно, но на этот раз они звучали так, будто Варвара тонет, а мама отчаянно пытается своим зовом выманить её у воды. Только непонятно, кто из них утопающая. Тогда девочка начала биться головой о дверцу шкафчика и читать молитву. Их ведь целых три, хоть одна из них должна помочь — Мария, Роза, Сина. — Сбереги, укрой и сохрани. Когда Расс замечал на улицах участников культа стен, говорил: — О-о-о, это уже отдельный вид отчаяния. Сегодня Варвара на шестом году жизни познала это отчаяние. Когда уши благословила тишина, у неё на руках оказалось это — что-то квакающее, склизкое и фиолетовое. — Умой её и не урони, поняла? Она медленно кивнула и пересела с пола на табуретку, что стояла у подоконника. Там остывал ещё один таз с кипяченой водой. Девочка взглянула на укатанное в кровавой простыне существо и забыла всё, кроме своего имени. В голову пришла гениальная на тот момент идея — поменять две буквы. Ещё около трёх лет им приходилось спать на простынях с пятнами крови их покойной мамы, пока отец не сжалился и купил новые. С Барбарой Варвара справлялась неплохо: она не злилась на сестру, когда та подолгу плакала, тем самым мешая спать. Старшая ложилась рядом и тоже начинала реветь, рано или поздно одна из них засыпала. Варвара понимала Барбару, сочувствовала ей, потому что знала, что её ждёт, что ей будут говорить, за что упрекать. Она завидовала младшей сестре лишь по одной причине — возможность не знать мамы. Многое давалось сложно, но тяжелее всего было помнить, насколько тепло и спокойно было в её объятьях, как хорошо она умела утешать, какими советами делилась. Сейчас Варвара замечала, что все эти шесть лет она как губка впитывала всё, чему её учила мама, брала с неё пример, наблюдала. Она предчувствовала, что нужно учиться, пока есть та, кто может чему-то научить. Больше всего пугало, что мамы просто не стало. Вот она ходила по комнате, подол чёрного платья колыхался от её движений, фартук издавал странный свистящий звук, когда она вытирала об него влажные руки. Девочка долго не могла смириться с тем, что мама больше не придет. Варвара думала, что сейчас откроется дверь, и она услышит, как женщина напевает плавную мелодию. Даже просыпаться по утрам было интересно, а с какой песней мама сегодня зайдёт домой? Но теперь приходилось слушать громкие шаги отца, который не удосуживался снимать обувь в доме и даже не старался ходить потише, когда Барбара спала. Расс, по-видимому, решил оторваться по полной и начал делать всё наперекор жене. Некоторое время он помогал, хоть и сам знал немного, а потом сёстры были полностью предоставлены сами себе. Варвара часто представляла, что они с младшей сестрой растения, не требовавшие особого ухода, растущие сами по себе — крапива и сорняк. Сами решали, что есть хорошо, а что плохо, когда можно врать, а когда лучше сказать честно. Варвара, на правах старшей сестры, ввела три главных правила: 1. Если чувствуешь себя плохо — говори сразу. 2. Если хочешь есть — говори сразу [а то дальше хуже будет!] 3. Не разделяться на улице. Первые серьёзные проблемы появились, когда отец дал Варваре три монеты и приказал купить хлеба и крупы. Тогда девочка со страшным осознанием того, что не умеет считать, с сестрой пошла в сторону торговых лавок. Варвара понимала, что у неё есть три монеты, сжимала их в ладошке, отчего рука потом пахла железом, но абсолютно не понимала, как этим распорядиться. Сначала их растолкали взрослые, наверное приняли за попрошаек, но ведь у них всё-таки было целых три монеты. Лишь когда народ слегка расступился, Варвара неуверенно подошла к лавке, успела даже порадоваться тому, что в свои восемь лет ей не нужно было вставать на цыпочки, и протянув монеты, сказала: — Можно, пожалуйста, одну буханку хлеба? У нас три монеты, возьмите, сколько нужно. Хлеб стоил одну монету, об этом знали все, кроме Варвары и Барбары. Бессовестная торговка увидела в этом выгоду, и поэтому когда девочки вернулись домой с одной лишь буханкой, второй серьёзной проблемой стал гнев отца. — Вот и жрите теперь две недели хлеб, дуры! — Барбара вздрогнула и заплакала от звука пощёчины, и если разрыдаться её заставило одно лишь звучание, то что же нужно было делать Варваре, которой эта пощёчина досталась? В ту ночь она засыпала с вопросом — что же делать? Действительно, что делать восьмилетней девочке, чтобы обеспечить безопасность себе и своей сестре? Она тихонечко повернулась на бок, чтобы не разбудить еле успокоившуюся Барбару, взяла из-под головы маленькую подушку и крепко обняла её. — Нужно научиться считать и драться, — вывод дня.