Опиум для сильных

      С Разумовским оказывается на удивление легко. Игорь ожидает высоких требований или мудацкого поведения, присущего всем богачам и зажравшейся элите города, но Серёжа, демонстративно закатив глаза и повертев пальцем у виска, напоминает ему, что не рождался с золотой ложкой в заднице. Детство, проведённое в приюте, оставило свой отпечаток и сформировало личность Разумовского. На собственные миллионы ему начихать с высокой башни «Вместе», он прекрасно может обходиться и без них.       Игорь до конца не понимает, что между ними — недоотношения, какие-то. Вслух они это не обсуждают, а по взглядам хрен разберёшь. Серёжа иногда смотрит так, будто Гром — это шедевр вселенского масштаба где-то на одном уровне с картинами да Винчи. А в редких случаях, когда думает, что Игорь не видит, таращится так, словно вообще до конца сам поверить не может, что связался с майором полиции. Неотёсанным, местами грубоватым и чересчур резким Игорем, которому класть на всё — в том числе и на нормы приличия, и на мнение окружающих.       Но Серёжа продолжает приходить к нему, всё чаще и чаще. Заваливается на порог, каждый раз безошибочно угадывая, во сколько Гром вернётся с работы. Игорь начинает подозревать, что не обходится без помощи Марго. Эта железяка со своими хитровыебанными алгоритмами способна на многое. Игорю она, вроде, нравится, хоть моментами и пугает. Слишком умные женщины — опасные женщины, даже будь они трижды не имеющими физического воплощения. Гром, выросший на фильмах про похождения стального Шварценеггера, в шутку называет Марго современной версией Скайнет и тонко намекает, что разберёт её по винтикам, если та вдруг решит устроить восстание машин.       Почти семейная идиллия, иначе и не скажешь. Ночёвки на территории друг друга, случайные встречи в городе и странное, немного жуткое чувство, словно знаешь человека всю жизнь. Он занимает место рядом с тобой, обустраивается где-то прямо за рёбрами, там, где раньше пустовало.       Удобно расположившись на диване в офисе Разумовского, Игорь сжимает в руке материалы с работы, быстро пробегается по ним взглядом, пока свободной ладонью поглаживает Сергея по голове, пальцами зарываясь в мягкие пряди волос. Тот лежит у него на коленях, копается в своём планшете и о чём-то тихо переговаривается с Марго на чересчур заумном языке, который для обычного человека почти как китайский.       А Игорь вдруг чётко понимает, что иначе уже не сможет. Подобные вечера слишком прочно вплетаются в его жизнь, вырисовывая искусный узор. Не выкинуть из него частицу пазла, конструкция сразу рассыплется. Просто иногда, предлагая помощь другому, ты неожиданно оказываешь её и самому себе.       Они ведь совершенно не подходят друг другу. Разные настолько, что им самое место на параллельных полюсах земного шара, а не на одном чёртовом диване.       Серёжа — это что-то тонкое, едва уловимое порой. Высокая интеллигенция. Он читает Бальмонта, слушает Шопена и любуется репродукцией «Венеры», которую уже успел изучить вдоль и поперёк. Ему самое место здесь — в высокой башне, куда простым смертным не добраться. Потому что Серёжа не для всех. Он только для избранных. Но, какого-то хрена, в любой момент Разумовский может спуститься вниз и поехать в ближайший бар, пониже на лоб натянув капюшон потрёпанной толстовки. Заказать самый дешёвый алкоголь и нажраться до такого состояния, чтобы на утро сдохнуть хотелось, а внутренние органы мечтали выскочить наружу вместе с блевотиной.       Игорь не понимает таких порывов. Пытается вникнуть, но Сергей каждый раз отмахивается. Всё нормально, всё в порядке, мне так легче. Игорю рвать и метать хочется, а ещё лучше как следует встряхнуть этого невыносимого рыжеволосого мудака, который натянуто улыбается. Но вместо этого Гром молча протягивает ему бутылку холодной воды и пачку обезболивающего. Кто он такой, чтобы лезть в чужую жизнь?       Любовь к Марго продолжает расти по экспоненте, потому что она в очередной раз угадывает с выбором фильма. На огромном экране мелькают кадры тупого клишированного боевика, а из динамиков долетают громкие звуки стрельбы. Серёжа, сидящий рядом, изредка вздрагивает и морщится, кривит свой аристократичный нос, не понимая, как после всех погонь и перестрелок в реальной жизни у Игоря не отпадает желание смотреть на подобное и в фильмах. А Грому похер, у него таким образом мозг разгружается, да и поржать над тупыми сюжетными поворотами можно.       — Давай закажем пиццу? — предлагает Разумовский, поближе придвинувшись к Игорю. Лезет ему под бок и вопросительно смотрит своими глазами, в которых утонуть можно. Игорю каждый раз хочется отвесить себе смачного пинка за такую банальную ваниль, но иначе не получается.       — Давай, выбери на свой вкус.       Это херовая идея. Потому что спустя полчаса на журнальном столике стоит раскрытая коробка пиццы с курицей и ананасами. Игорь со скепсисом смотрит, как Серёжа жуёт этот кулинарный провал, но урчание в животе заставляет его заткнуть собственное недовольство. На вкус пицца оказывается лучше, чем на вид, а самодовольное лицо Разумовского и вовсе скрашивает ситуацию. Игорь притягивает его к себе, целует лениво, слизывая с губ привкус ананасов, и тоже улыбается.       Фильм плавно приближается к завершению, кусков пиццы в коробке становится всё меньше, а Серый продолжает прижиматься к нему, задумчиво таращась на экран. Но судя по застывшим не двигающимся зрачкам, за сюжетом он перестал следить давно. Когда начинает звучать тихая музыка и ползут финальные титры, Разумовский поворачивается к Игорю.       — Ты умеешь готовить? — спрашивает он, кивком головы указывая на пиццу. В глазах плещется любопытство и ещё какая-то едва уловимая эмоция, смысл которой Игорь разгадать не может.       — Не, это не входит в базовый набор моих навыков, — Гром пожимает плечами, на что Серёжа хитро щурится.       — А я думал, что у тебя вообще нет недостатков.       — Не переживай, тебя отжарить я смогу всегда и даже без масла.       Ужасно пошлая и тупая шутка срывается с губ раньше, чем мозг успевает её обдумать. Игорь со звонким шлепком делает фейспалм, уже ожидая возмущённого цоканья и тычка в плечо, но Сергей его удивляет. Он начинает громко смеяться, трясётся весь, из-за чего пряди волос забавно подпрыгивают и лезут ему в глаза. Игорь, чтобы хоть чем-то себя занять, отводит их в сторону, аккуратно заправляет за уши и в очередной раз залипает на лице, будто высеченном из камня. Выразительное, с резкими чертами, обтянутое бледной кожей. Тонкие губы на её фоне кажутся слишком яркими и красными.       Заметив потемневший взгляд Игоря, Серёжа замолкает и пододвигается к нему ближе. Перекидывает ногу и усаживается на бёдра Грома, плотно их обхватив. Руки на шею кладёт, уже знакомым жестом зарывается в короткие тёмные волосы на затылке и чуть сжимает.       — Всё нормально, я тоже не умею готовить. Честно говоря, всегда поражался и немного завидовал людям, которые из соли, перца и повесившейся в холодильнике мыши могут сотворить кулинарный шедевр.       Он говорит по-странному тихо и медленно, с грустной улыбкой на губах, словно речь идёт о каком-то конкретном человеке. Но это длится недолго. Он чуть нервно дёргает плечом и вновь наклоняется, целуя Игоря.       …На следующий день Гром, наплевав на все возражения, тащит его в свой район, чтобы попробовать нормальную человеческую еду, а не эти ананасовые извращения. Серёжа переминается с ноги на ногу и косо поглядывает на ларёк, пока им готовят шаверму. Игорь очень старается не заржать в голос от вида этого богатого гения, волей случая оказавшегося в таком месте. От шавермы Разумовский отказаться не смеет, ибо понимает, что Игорь его и без табельного пристрелит. Откусывает немного, медленно пережёвывает. Игорь наблюдает, как его глаза увеличиваются по мере того, как вкус затрагивает рецепторы языка.       — Охренеть просто, — шепчет Серый, вгрызаясь в несчастный лаваш.       Домой они возвращаются перемазанные соусом и пахнущие всеми прелестями уличной еды, но сытые и жутко довольные. Эстет Разумовский нехотя признаёт, что мир Игоря нравится ему всё больше. С этими прогулками по ночному городу, со старинными улочками Петербурга, соусом шавермы, стекающим по пальцам, и внезапными погонями за мелким ворьём, решившим отжать сумочку у седоволосой дамы. Игорь ловит их быстро, хватает мальчишек за шкирки, как нашкодивших котят, встряхивает и читает лекцию, приправленную матами. Серёжа всё это время молча стоит в сторонке, но под конец воспитательной беседы подходит ближе, улыбается и вытаскивает из кармана деньги. Протягивает каждому по несколько купюр под неодобрительным взглядом Игоря.       — Так они ничему не научатся, — Гром качает головой и смотрит вслед убегающим пацанам. Тащить в участок он их, разумеется, не собирался. Зелёные ещё, портить им жизни не хочется. Но награждать их за подобные выходки, по мнению Игоря, тоже не стоит.       — Научатся. Я был на их месте и знаю, каково это — всегда получать кнут вместо пряника, — Сергей задумчиво кусает нижнюю губу. — Из несчастных детей вырастают жестокие взрослые. Нахрена тебе ещё два потенциальных преступника на улицах города?       С методикой Разумовского Игорь всё ещё не согласен, но принимает её во внимание. Он не рос в детском доме, лишённый семьи и родительской заботы. Ему не понять некоторых вещей. Тех, что выходцы приютов усваивают с ранних лет.       Время течёт удивительно быстро, когда жизнь у тебя намазана мёдом. Это сопли и страдания тянутся бесконечно долго, так, что конца и края им не бывает. А счастье скоротечно. Оно проносится рядом, подобно комете. Ярко, быстро, оставляя светящийся след. Игорь не считает дни, не складывает их в недели, не вычёркивает из календаря месяцы — он просто наслаждается присутствием человека, без которого цельным себя больше не ощущает.       Серёжа срастается с ним, как цепкий плющ. Обвивается вокруг, корни свои пускает, но Игорь не против. Он не жалеет, что тогда в казино ринулся вперёд, помешав нападавшему размазать гениальные мозги Разумовского по полу. Не жалеет, что наплевал на работу и вместо рейда повёз это рыжее несчастное недоразумение в башню. Сергей бы без него не справился — так хочется думать. Игорь убеждает себя, что поступил правильно. В Петербурге всё ещё слишком сыро и облачно, а Серёжа всё ещё выполняет роль витамина D. Такая раскладка всех устраивает.       — Игорь, блин! Отдай сюда! — возмущённо сопит Разумовский, протягивая руку к желанной банке газировки.       — Кашу, говорю, ешь, — Гром отрицательно качает головой и пальцем указывает на тарелку с молочной жижей. Выглядит овсянка отвратительно, но, по заверениям Марго, жутко полезная и с кучей полезных микроэлементов.       Игорь готов поклясться, что ИИ ему подмигивает своим пиксельным глазом. Серёжа же что-то возмущённо бухтит про вражескую коалицию, но кашу всё-таки ест.       Всё идеально? Наверное. Настолько, насколько вообще может быть у двух человек, долгое время существовавших друг без друга, а потом внезапно сошедшихся. Игорь продолжает гоняться по всему городу за преступниками всех мастей и безбожно задерживается на работе до самой ночи, а Серый ковыряется в своих компьютерах, проводит обновления соцсети и раскидывается деньгами во все стороны, поддерживая благотворительность. В масштабном смысле ничего не меняется. Конкретно в их жизнях меняется всё.       Когда Серёжа с криками просыпается от очередного кошмара и, напрочь позабыв о присутствии Игоря, несётся к ближайшей тумбе, Гром следует за ним. Смотрит, как Сергей дрожащими руками выдвигает ящики, рыская в них. Он весь трясётся, а на голой спине испарина проступает. Волосы липнут ко лбу, Разумовский раздражённо их убирает и, наконец, нащупывает то, что ему чертовски необходимо в данный момент. Пальцы выхватывают прозрачный зип-лок и крепко его сжимают. Сергей вытряхивает себе на ладонь содержимое маленького пакетика, выкладывает таблетки на тумбу и, подхватив тяжёлую статуэтку, начинает превращать их в порошок. Движения хаотичные и нервные, но всё равно привычные, давно отточенные до идеала. Руки всё ещё дрожат, но он всё равно кое-как выкладывает ровную полосу. Остаётся только наклониться, прикрыть глаза и сделать заветный вдох, чтобы забыться. Избавиться от кошмара, страхом парализующего циркуляцию крови.       Чужая рука без капли сожаления одним резким движением смахивает порошок на пол, превращая его в горстку бесполезной пыли. Серёжа округлившимися глазами смотрит на мельчайшие белые частицы, которые кружатся в воздухе и плавно оседают вниз, покрывая поверхность тонким слоем, подобно муке.       — Что ты натворил… — шепчет он едва слышно, практически не размыкая потрескавшихся губ. Демоны за рёбрами начинают выть, так громко и пронзительно, что самому кричать хочется. Лишь бы заглушить эти звуки, лишь бы не слышать ничего. Кошмар становится таким явным. Протяни руку и сможешь его коснуться, пальцами пощупать. Серёжа жмурится, сжимает веки так крепко, что почти больно.       А затем его кто-то хватает и рывком тянет наверх, заставляя принять вертикальное положение. Спина больно ударяется о стену, моментально покрываясь предательскими мурашками из-за холода. Разумовский нехотя распахивает глаза, тут же пожалев об этом.       Игорь смотрит на него так, будто хочет убить. Нависает над ним, хотя особой разницы в росте нет. Грубо обхватывает широкими ладонями лицо и сжимает, причиняя дискомфорт.       — Смотри, блядь, на меня. Не смей отводить взгляд, — голос низкий, с хрипотцой. Обычно это возбуждает, но сейчас скорее пугает. Серёжа тяжело сглатывает, кое-как проталкивая слюну в горло. Дышать всё ещё тяжело, точно невидимая удавка шею опоясывает. — Ты больше никогда не будешь принимать эту дрянь. Я не для того к тебе полез, чтобы продолжать смотреть, как ты себя убиваешь.       — Врождённый альтруизм мучает или желание помогать всем сирым и убогим? — Сергей шипит едва слышно. Отталкивает от себя Грома, избавляясь от хватки его рук. Дышать становится чуть легче, но внутри по-прежнему горит. — Ты ни черта не знаешь, Игорь. Думаешь, что вот это — самое страшное, что может случиться с человеком? — он мажет рукой по воздуху, где минуту назад летали частицы наркотика.       С последнего их диалога на эту тему прошло несколько месяцев, а по ощущениям целая жизнь. Игорь так и не понял сути всей проблемы, обходил её по периметру, игнорируя слона в комнате. В итоге снова напоролся. Потому что нельзя сделать капитальный ремонт, лишь стены помазав штукатуркой. Дом от этого разваливаться не перестанет.       — Всё это дерьмо ничто по сравнению с желанием сдохнуть. Каждый день, каждый час — оно сидит внутри и бьётся о черепную коробку. Рядом с тобой притупляется, ты меня будто правда… лечишь. Но эффект не вечный. Стоит тебе уйти, как оно вновь возвращается.       — Что это?       — Чувства, Игорь. Всё до банального просто — обычные чувства, — Серёжа улыбается, криво, неискренне. Зарывается рукой в волосы, оттягивает их сильно, чтобы физическая боль притупила моральную. — Неуверенность, потеря, сострадание, даже пресловутые счастье и любовь — все эти чувства такой же наркотик, как и тот, что ты выкинул. Особый сорт. Опиум для сильных. Для тех, кто может с ними справиться. А я, блядь, не могу. Меня изнутри разрывает…       Он замолкает резко, смотрит затравленно на Игоря, у которого в глазах мелькает понимание. Гром хочет что-то сказать, но его жестом просят молчать. Серёжа тяжко вздыхает, будто эта исповедь забрала последние силы. Берёт Игоря за руку и настойчиво тянет за собой в гостиную.       — Марго, — тихо зовёт он. Экран на стене моментально загорается. Платиновые волосы ИИ в тёмной комнате светятся слишком ярко, так, что глазам больно. Но никто не обращает на это внимания.       — Слушаю, Сергей, — приветливо отвечает программа.       Разумовский сажает Игоря на диван, а сам отходит к бару. На трезвую голову участвовать в дальнейшем диалоге он не может. Наркотики на сегодня отменяются, остаётся только старый и проверенный алкоголь.       — Высший приоритет. Покажи, — слова слетают с губ легко. Раньше на это уходили все силы и выдержка, а теперь Сергей не запинается даже. Время лечит и всё такое, далее по списку банальностей.       На экране появляется личное дело. С крупно пропечатанными буквами, чтобы наверняка всё рассмотреть и ничего не упустить. Серёжа каждое слово знает наизусть, поэтому даже не вчитывается. Искоса наблюдает за Игорем, который видит всё это впервые.       Имя, фамилия, место и дата рождения. Прочие данные, которые априори должны присутствовать в личном деле каждого. Сухие факты, в них нет ни грамма жизни. Только строчки текста, мелькающего на плазме экрана. Забавно, как легко и быстро обесценивается судьба человека после его смерти, превращаясь лишь в скупой набор данных.       Финальный штрих. Точка. В век технологий за минуту можно изучить информацию, копившуюся годами.       — И что это меняет? — Игорь непонимающе хмурится, продолжая вчитываться в текст. — Кто такой Олег Волков?       Марго воспринимает этот вопрос как команду к продолжению. Картинка на экране меняется, буквы уступают место фотографиям.       Серёжа крепче сжимает стакан в руке и отводит взгляд. Ему не нужно смотреть. Он и фото все наизусть знает. Может нарисовать их по памяти с закрытыми глазами.       Все эти снимки — история его жизни. Их жизни, начавшейся давным-давно.       В приюте им фотосессии устраивали не то чтобы часто, но групповые кадры с различных мероприятий сохранились. Совсем ещё дети — растрёпанные и нахохлившиеся. Затем чуть старше: у одного губа разбита, а у второго фингал под глазом красуется. Один снова по лицу получил ни за что, а второй пошёл справедливость творить и обидчиков наказывать. Стандартная ситуация, так часто бывало, что все случаи и не вспомнишь.       Взрослые почти, вот-вот восемнадцать стукнет. Стоят на своём выпускном с кислыми физиономиями, в этих дурацких синих ленточках через плечо. Нажрались тогда знатно, на утро чуть селезёнки не выхаркали.       Ненавистная Москва на фоне. Отвратительный город, шумный и грязный, с огромным скоплением людей, но дарующий большие возможности. Одеты совсем неподходяще для Красной Площади. Фиолетовая толстовка и футболка с логотипом Арии не вписываются в колорит столицы. Но им наплевать. У обоих впереди целая жизнь и новые открытия, учёба в университетах. Только у одного она не складывается, совсем в другое место тянет. Служить отчизне оказывается важнее, чем сидеть в пыльных кабинетах и впитывать в себя знания.       Даже по фото видно, как Разумовский ненавидит то время. Улыбается в камеру вроде, пока его обнимают, но в глазах такой холод и обречённость. Чувствует будто, уже заранее понимает, что как раньше ничего не будет. Человек, единожды взявший в руки оружие, навсегда становится его рабом и заложником. С войны не возвращаются. Она навсегда в сердце остаётся.       Лица на фотографиях всё те же, только взгляды взрослее становятся. Кадр за кадром, год за годом. Каждая встреча навечно отпечатана в памяти. Не выскрести их оттуда ничем, никакие наркотики не помогут.       Ровно как и не заглушить боль, подобно воронке разрастающуюся в груди. С появлением Игоря она притупляется, но не уходит насовсем. Человек может пережить потерю рук и ног, может существовать без некоторых органов — трудно и без крупицы счастья, но в целом выполнимо.       Но разве можно жить без сердца, пробитого вражеской пулей? Серёжа сомневается.       У Игоря почти получается. Почти. Днём он становится тем самым кислородом, которого так не хватает для нормального функционирования лёгких. Но ночью Игорь бессилен. Потому что от кошмаров лекарства нет. И именно в кошмарах отсутствие жизненно важного органа в груди чувствуется особенно сильно.       — Теперь ты знаешь, кто такой Олег Волков.       Разумовский говорит это спокойно и безэмоционально, как судья, оглашающий приговор.       Игорю остаётся либо оспорить, либо согласиться.       Но он снова умудряется удивить его. Пожимает плечами и встаёт. Смотрит на Разумовского пару секунд, изучающе, склонив голову набок. Хочет подойти ближе, но так и застывает. Только рукой указывает на экран, где всё ещё красуется фотография. Их последняя.       — Не-а, Серый, ошибаешься. Этого слайд-шоу не хватит, чтобы узнать человека. Но мне это и не нужно. Достаточно того, что его знал ты. Поэтому в следующий раз, когда захочешь его оплакать, травя себя всяким дерьмом, подумай о том, хотел бы он подобной участи для тебя.       Игорь выходит из комнаты, оставляя Сергея одного.       Тот ещё долго таращится на экран, не сводя взгляда с голубых глаз, в которых ему мерещится осуждение.