Опиум для сильных

      Серёжа цеплялся за руку Игоря, как человек, выброшенный за борт посреди шторма и не умеющий плавать, цепляется за спасательный круг, отчаянно пытаясь не утонуть. Не захлебнуться в собственном страхе и ужасе, которые ураганом врываются в сознание и парализуют мысли.       Гром что-то сказал, успокаивающе сжал ладонь и напоследок бросил предостерегающий взгляд, прежде чем уйти. Сергей смутно разобрал «я вернусь позже» и «вам есть, что обсудить».       Вообще-то нет, нихрена. С призраками обсуждать нечего. Они давно захоронены где-то там, в глубинах памяти, отпеты молитвами и свечками за упокой. Призраки, будто вылезшие из самих кошмаров, не должны стоять рядом и смотреть так, словно ничего и не было. Словно не прошло больше двух лет с того момента, как они виделись в последний раз. Словно не существовало сухой красной надписи «погиб» в личном деле и ночей, заполненных жалящим одиночеством.       Олег, стоящий напротив, не выглядит, как вылезший из могилы мертвец. Он высокий и подтянутый, как и обычно. В чёрной кожаной куртке и потёртых джинсах, будто им снова по двадцать и за спиной нет прожитых лет. Серёжа бы засомневался в реальности происходящего, только вот никаким сверхъестественным силам не обвести вокруг пальца алгоритмы Марго, да и Игорь его видел. Вряд ли это массовый глюк.       На шее у Волкова клык болтается — тот самый, подаренный когда-то давно Разумовским. И это, пожалуй, единственное сходство с копией, которая месяцами дурачила Серёжу, играя роль человека, считавшегося мёртвым. У того — другого Олега — волосы были чуть длиннее, растрёпанными прядями торчали во все стороны и лезли на лоб, как само олицетворение хаоса. У настоящего Олега (настоящего ведь?) они коротко подстрижены, и лицо не такое обросшее, тёмные волоски в щетине один к одному. Он вообще выглядит до обидного бодрым и свежим, точно и не с войны вернулся, с идеально ровной спиной и ногами, расставленными на уровне плеч. Серёжа испытывает иррациональное чувство зависти, потому что самому хочется согнуться, как немощному старику, и желательно опереться обо что-то, ибо ноги совсем не держат.       — Серый?       От звука чужого голоса Разумовский вздрагивает. Моргает, трёт глаза пальцами, всё ещё сомневаясь в реальности увиденного. Но тёмный силуэт не исчезает, наоборот даже шаг в его сторону делает, становится ближе. Серёжа не выдерживает.       — Сукин ты сын! — кричит он, налетая на Олега.       Размахивается, кулаком целит ему прямо в идеальный профиль лица, чтобы стереть эту вышколенную маску, но промахивается. Волков легко уклоняется, руку перехватывает, аккуратно сжимая пальцами чужое запястье. От этого простого касания тело током прошибает, кожа начинает гореть в том месте, где её поглаживают.       — Я ненавижу тебя, Волков! — он хочет вырваться, второй рукой пытается отпихнуть, но его тело тисками сжимают, притягивают к себе ближе, не позволяют пошевелиться. Серёжа елозит и выкручивается, как несчастная букашка, вляпавшаяся в липкую паутину. Пинается ногами, локтями давит, умирая внутри каждый раз, когда чужие горячие ладони знакомыми успокаивающими жестами гладят напряжённые мышцы. — Где ты был, Олег?! Где ты, мать твою, был?       Истерика подкрадывается тихо на бархатных подушечках лапок, как беспризорный кот. Сворачивается клубком за грудиной и когтями впивается в сердце, заставляя его биться быстрее. От злости и обиды глаза начинает жечь, горячие предательские слёзы едва не катятся по щекам, но Сергей наступает на горло собственным чувствам и давит их на корню. Его лицом вжимают куда-то в плечо, в чёрную кожу куртки, от которой пахнет сигаретами, порохом и знакомым одеколоном. Серёжа продолжает вырываться, но уже не так активно. Ощущает ладонь, касающуюся затылка. Проворные пальцы зарываются в его рыжие волосы, массируют кожу головы, действуют, как обезболивающее, иглой введённое прямо под эпидермис.       — Ты не имел права так поступать со мной… — голос становится тише, сползает до уровня шёпота. Ноги наливаются свинцом, своей тяжестью тянут вниз. Он буквально виснет на Олеге, цепляется за него, чтобы не упасть. Они вместе опускаются прямо на холодный пол, оплетают друг друга подобно ползучему плющу, чтобы ни миллиметра расстояния между ними, чтобы кожа к коже и дышать одним кислородом. — Я думал, что ты погиб, Олег.       Разумовский шепчет ему эти слова куда-то в сгиб шеи, отодвигает воротник куртки и носом вжимается в горячую кожу. Прикрывает глаза, ноздрями втягивает запах, преследующий его в кошмарах, а теперь вдруг ставший лучшей панацеей. Излечивает за доли секунды, по полочкам всё в голове раскладывает, мысли выстраивает в ряд. Горло всё ещё саднит от криков, но зияющая дыра в груди постепенно затягивается, зарастает новой кожей. Зашивается грубыми рубцами — быстрыми и торопливыми, но со временем они рассосутся.       — Прости, — хриплые ноты разбиваются об ушную раковину, и Серёжа невесело улыбается. Простое короткое «прости» многие считают спасительной пилюлей, исповедью, которая может искупить грехи и вернуть всё на круги своя. — Ты не должен был узнать об этом… так.       Серёжа чувствует, как холод пола пролезает под одежду, колючими иголками впивается в ноги, но наплевать вообще. Смерть от обморожения не так страшна, как постепенное моральное разложение, длящееся месяцами. Разумовский с трудом отстраняется, так, чтобы между лицами появились крупицы расстояния. Смотрит в голубые глаза напротив — кристально-чистые, как Балтийское море в разгар лета. Поднимает подрагивающую ладонь и кладёт её на колючую щёку. Ощущения реальные, совсем не такие, как во снах. Серёжа пальцами обводит черты лица, в очередной раз поражаясь их идеальности. Олег глаза прикрывает, жмурится, и длинные пушистые ресницы бросают маленькие тени на загорелую кожу.       — Я каждое утро просыпался с мыслью, что тебя больше нет. Сдохнуть хотел от несправедливости, потому что какой смысл в новом дне, если ты не рядом?       Разумовский продолжает проводить кончиками пальцев по впалым щекам, по идеально ровному носу, по сухим потрескавшимся губам. Снова тонет в бесконечной синей глубине, когда Олег открывает глаза. Тянется вперёд, лбом прижимается к его лбу и выдыхает горячий раскалённый воздух, звенящим электричеством повисший между ними.       — Я похоронил себя вместе с тобой, Олег, — говорит он тихо, но чётко. Так, чтобы каждое слово клещом пролезло под кожу и осталось там навсегда. Так, чтобы сидящий рядом человек наконец понял, что он всегда для него значил. — А ты говоришь мне «прости», словно это может что-то изменить…       Он отстраняется, выпутывается из смешного подобия объятий и, пошатываясь, кое-как встаёт. Смотрит на Олега сверху вниз и, вопреки воле, вспоминает, как сам вот так же валялся на полу перед тем вторым, умоляя его прекратить. Страдал, задыхался в своей агонии, пока подсознание разыгрывало грандиозный спектакль. Эта тварь нашла слабое место, воспользовалась им и проникла внутрь, а тот, кто единственный мог ей противостоять, находился где-то далеко, градом пуль осыпал противников и сражался за прогнившие идеалы, хотя должен был быть рядом.       Простым «прости» от такого не отделаться. Нельзя прилепить пластырь к огромной дыре на стекле и надеяться, что паутина трещин не поползёт дальше.       — Серый, я всё объясню.       — Не называй меня так больше! — практически шипит, резко дёрнув головой. За последнее время он привык слышать эту вариацию имени совершенно другим голосом и от другого человека. Смешивать две свои жизни — прошлую и настоящую — теперь кажется кощунством. Как в исторический музей заехать на скейтборде и изрисовать картины граффити.       Серёжа, еле передвигая ногами, добирается до необходимой сейчас выпивки. С громким чавкающим звуком вытаскивает пробку и пьёт красное вино прямо из горла бутылки. На что-то покрепче его вряд ли хватит, хочется сохранить остатки трезвого ума. Он садится на пол, длинные ноги вперёд вытягивает и спиной облокачивается на диван. Ни на секунду не сводит взгляд с замершего Волкова, словно тот снова исчезнет, если моргнуть.       У Олега на лице странное выражение обречённости и, пожалуй, вины. Он снова шепчет тихое «прости», рукой в короткие тёмные волосы зарывается и сильно дёргает, точно это может привести его в чувства. Тонна невысказанных слов тяжёлым грузом давит на язык, и Олегу приходится напрячься, чтобы не вывалить всё разом.       Он никогда не был многословным, предпочитая разбираться с делами и решать их, а не обсуждать. Но сейчас, усевшись на пол рядом с Разумовским, он начинает говорить. Сперва тихо и медленно, боясь ранить, задеть неосторожным словом, но постепенно голос становится твёрже и громче, а интонации нарастают. Он рассказывает о двух годах, проведённых в чужой стране. О бесконечных днях, когда кроме горячего песка и палящих лучей солнца ничего больше не было вокруг. Рассказывает о непрекращающихся миссиях, следующих одна за другой. О товарищах и сослуживцах, которые гибли от вражеских пуль, алой кровью заливая бескрайнюю пустыню. Олег рассказывает о тотальном одиночестве, сковывающем по рукам и ногам. Когда даже окружённый кучей людей, он хотел залезть в петлю и вздёрнуться, потому что того самого единственно-нужного рядом не было. И только клык, висящий на шее, приятным холодом ложащийся в ладонь, напоминал, что там — за пыльным горизонтом, где небо большую часть года затянуто серыми тучами, его ждут.       Олег продолжает говорить, уставившись взглядом в одну точку перед собой. Не замечает даже, как Серёжа пододвигается к нему ближе, так, чтобы их колени касались. Очередное доказательство того, что Волков живой и настоящий, а не плод воспалённого сознания. Разумовский делает пару глотков вина, пока свободной ладонью машинально поглаживает руку Олега. Просто, чтобы чувствовать его. Своим глазам он всё ещё не верит до конца.       Он молча кивает и слушает о том, как последняя миссия сорвалась. Как весь отряд Волкова полёг где-то на окраине Сирии, мёртвыми телами устилая пустыню. Как сам Олег вырубился на несколько часов, а когда пришёл в себя, уже официально считался мёртвым. И исправить ничего не мог, это даже на руку сыграло. Пришлось сцепить зубы, покрепче сжать автомат и пойти дальше творить справедливость, нести её в массы, отстаивать идеалы своего государства.       Он лишь надеялся, что Серёжа ни о чём не узнает раньше времени. Но Серёжа узнал. И Олег повторяет уже приевшееся, набившее оскомину прости, прости, прости, потому что это единственное, что он сейчас может сделать. Время назад ведь не отмотать.       Когда слова заканчиваются, а на очередной порыв банально не хватит дыхания, Олег замолкает. Продолжает таращиться куда-то вперёд, прожигая дыру в противоположной стене. Чувствует, как Серёжа крепко сжимает его руку и прижимается к нему боком. Почти как в детстве. Только тогда они были невинными подростками, а теперь у них обоих на руках кровь.       Олег знает, что происходило в городе. Олег видел сводки новостей. Олег помнит птиц, которых Серёжа рисовал в своих тетрадках.       — Знаешь, а ведь он тоже по тебе скучал, — говорит Разумовский едва слышно, словно если хоть немного повысить голос, тот второй снова проснётся.       Олег смотрит на него внимательно, в полумраке комнаты различает голубую радужку глаз и облегчённо выдыхает.       — Для его же блага, ему лучше больше никогда не высовываться. За то, что он сделал с тобой… — голос у Олега твёрдый и решительный.       Он понимает, что проебался по всем фронтам, но на те же самые грабли больше не наступит. Волков схватывает налету, он учится на своих ошибках.

***

      Игорь не возвращается ни на следующий день, ни через неделю. Ему чертовски везёт — дел на работе вдруг сваливается столько, что Гром едва успевает их разгребать. Петербургская преступность, дремавшая месяцами и дающая ему передышку, решает разом проснуться. Игорь целыми днями бегает по городу, изредка заскакивает на работу, чтобы оформлять грёбаные отчёты о задержаниях, а домой возвращается поздними ночами, чтобы быстро принять душ и вырубиться на пару часов до следующего насыщенного дня.       На сообщения Разумовского он не отвечает, звонки старательно игнорирует. Не видит в них больше смысла, что ли. Быть третьим колесом в катящейся телеге не хочется. Его задача была максимально простой — не позволить хорошему человеку, одному из немногих в городе, окончательно рухнуть в стагнационную яму. Всё, курс терапии закончен и может считаться удачным. Пациент здоров, а причина всех его болезней и недугов живая-здоровая вернулась домой. Говорить больше не о чем.       Игорь давит в себе сдавливающую тисками боль и забивает голову работой. Так проще, так привычнее.       Возвращаясь домой поздно ночью, последнее, что он ожидает — это увидеть у своего подъезда блестящую хромированную Бугатти, которая в старом питерском дворе смотрится как слон в посудной лавке. Игорь почти разворачивается, чтобы свалить скорее прочь, но успевает заметить человека, стоящего возле машины.       Волкову этот автомобиль не подходит совершенно. Слишком яркий и пёстрый, слишком в стиле Разумовского. Всё равно, что взрослого зрелого человека посадить за руль игрушечной машинки.       Игорь возводит глаза к тёмному небу над головой, мысленно проклинает всю бренность мироздания и, смачно сплюнув себе под ноги, подходит к своему незваному гостю. Не зря ведь пёрся через весь город, наверняка хотел что-то важное обсудить. Ментальное здоровье своего друга, к примеру. Возможно, Игорь даже расщедрится и даст ему пару советов на тему того, что не стоит убеждать близких людей в своей безвременной кончине. От этого они могут слететь с рельс и пуститься во все тяжкие, пропадая в питерских наркопритонах.       — Ну и? Так и будем друг друга разглядывать? — нетерпеливо спрашивает Игорь, когда молчание слишком затягивается.       Он смотрит на Волкова в упор, оценивающе, как на потенциального преступника. Почему-то с мирным населением этот мужик у него не ассоциируется вообще. От улыбающегося парня с тех фотографий ничего не осталось. Он весь какой-то хмурый, напряжённый, а во взгляде война. Если присмотреться, можно увидеть, как пули летают с пронзительным свистом и бездыханные тела валятся на землю. Игорь далеко не профи в составлении психологических портретов людей, но в Олеге ему мерещится что-то хищное, дикое, до конца не прирученное. Загрызёт, если потребуется. Сколько волка не корми, он всё равно в лес смотрит — так, вроде, говорят.       — Ты не отвечаешь на его звонки. Он волнуется.       — Подрабатываешь его секретарём или штатным психологом?       Оба прекрасно понимают, о ком идёт речь. И оба намеренно не произносят его имени, будто клапан, сдерживающий их от чего-то непоправимого, тогда сорвётся.       Игорь суёт руки в карманы джинсов и лениво пинает носком ботинка маленький камушек. Волков задом прислоняется к дверце машины и на её фоне кажется одним сплошным чёрным пятном.       — Наверное, мне стоит поблагодарить тебя за то, что был рядом с ним, — если бы словами можно было подавиться, то Олег бы уже корчился от спазмов в горле. Он морщится, плечами передёргивает, пытаясь избавиться от сковывающего ощущения. Ревности нет, скорее привкус собственного провала, который всё ещё не заглушить ничем.       Гром скептично смотрит на него пару мгновений, затем вдруг делает широкий шаг, оказываясь напротив. Они одного роста, и это, почему-то, жутко раздражает.       — Ну а, где был ты, когда он в тебе нуждался?       — Пытался не сдохнуть, — отвечает Олег, растягивая губы в кривой усмешке. — Харкал кровью и давился песком, жил мыслью о том, что смогу к нему вернуться. Но знай я, что с ним происходит — на коленях бы пополз.       — Так драматично, меня почти проняло, — Игорь отзеркаливает его улыбку и отходит назад так же быстро, как и подошёл. Желания разговаривать больше нет. Хочется завалиться на ближайшую горизонтальную поверхность, крепко зажмуриться и вычеркнуть из памяти этот диалог, а вместе с ним и предыдущие несколько месяцев.       Игорь добирается до входных дверей, протягивает руку, но резко останавливается.       — Проверь всё в башне и выкинь нахрен дрянь, которую найдёшь. Он умудряется очень быстро пополнять свои запасы, — непрошенный совет слетает с губ прежде, чем Игорь успевает его обдумать.       Олег не выглядит удивлённым, больше похож на человека, смирившегося с неизбежным. Значит, уже знает. Отлично, так даже лучше. Будет, кому за Разумовским присмотреть.       — Он не принимает уже ничего, нашёл… новое пристрастие, — Олег снова улыбается, но не так ядовито. Красноречивым взглядом окидывает Игоря с головы до ног, как экспонат, выставленный в музее. — Возможно, ты действительно тот, кто ему нужен. Но перед тем, как захочешь вернуться, съезди в наш детдом. Поспрашивай, его личные вещи посмотри — с них там пылинки сдувают, как со святого Грааля. Сам сложишь два и два.       — Зачем?       — Потому что только так ты поймёшь, каково это — любить одну его часть и ненавидеть другую, — Олег открывает дверцу машины. — Если ты сможешь принять его таким — я уйду. Мне достаточно будет того, что он в безопасности.       Волков уезжает, с пронзительным визгом стирая покрышки об асфальт. Игорь ещё долго смотрит ему вслед, пока шестое чувство внутри истошно орёт благим матом.       В памяти совершенно внезапно всплывает картинка с Разумовским, сидящим напротив окна в его квартире. Глаза привычного голубого цвета на долю секунды становятся ярко-жёлтыми, хищными.       Игорь сглатывает ком в горле и качает головой, избавляясь от наваждения. Всё ведь не может быть настолько запущенно?

Когда я смотрю внутрь себя Мне не нужно что-то скрывать. Если ты что-то ищешь во мне, то ничего не обнаружишь, Но кто же враг? Я не знаю, чему верить Живя среди теней.