Потерян и не найден

Чонгук перерыл всё, каждую социальную сеть, проверил все свои подписки и лайки, но не нашёл ничего. Все его друзья никакого Ким Тэхёна вспомнить не могли, он бы начал думать, что ему парень почудился, приснился, и даже не удивился бы, разве может кто-то вроде него быть настоящим? Но фотографии его, который Чон сохранял каждый раз, натыкаясь на них в интернете, убеждали, что такой человек был, и был в стенах этого института, был здесь ярко и шумно, задевая каждого своим светом. Чонгук отчётливо помнил времена, когда не знать Ким Тэхёна считалось высшей степенью невежества, сейчас же все пожимали плечами и задумчиво смотрели друг на друга. Стоило показать фото — кивали понимающе, но всё равно качали головой и разводили руками. От него давно не было вестей, даже на вечеринках, где всегда был желанным и любимым гостем, которые он, кажется, никогда не пропускал с момента поступления, не появлялся уже долгое время. Совсем на него не похоже. — Извините, — осторожно говорит Чонгук, подходя к старшекурсникам, — вы не знаете, где Ким Тэхён? Он давно в институте не появлялся. — Тэ? Ты видел его сегодня? — спрашивает одни из них у другого. — Ой, слушай… Да я сейчас вообще не вспомню, когда его видел в последний раз. Он болел, нет? — Проект же делал. — Да нет, точно болел, хотя вот ты сказал, и я тоже что-то про проект какой-то вспоминаю, — поворачивается к Чонгуку и пожимает плечами. — Мы не особо в курсе. — Но вы ведь друзья, — хмурится Чон в непонимании. Если бы он сам куда запропастился, Чимин бы ему телефон звонками и сообщениями разорвал. — Друзья, а не его личный GPS. — Вы разве не волнуетесь из-за того, что его давно нет? — Слушай, парень, мы ему не няньки, он мальчик взрослый, не захочет ходить в институт — не будет, Тэ не обязан отчитываться перед нами за каждый свой шаг. Да и ты, собственно, кто? — Чонгук поджимает губы и медленно дышит через нос, приводя мысли в порядок. — Ясно, спасибо. Не могли бы вы дать мне его номер телефона? Он должен был мне помочь с проектом собора, но запропастился куда-то, а я никак не могу с ним связаться, — врёт и не краснеет, но эти три идиота верят, даже адрес Тэхёна называют, потому что он трубку может не взять. Чонгук благодарит и уходит, боясь сказать о том, какие паршивые они друзья. Он ничего не понимает. Как они могли давно его не видеть, если вот — пару недель назад парень видел Кима своими глазами. Да, не того привычного, но какая разница? Это точно был Тэхён, уж его бы Чон узнал из сотни и тысяч людей даже очень похожих, и никогда бы не спутал. Глаза тёмно-янтарные, в которые взглянешь случайно и мгновенно утонешь без надежды на спасение всегда выдавали. И Чонгук в них утонул быстро, увязая телом и душой в бронзовом отблеске. Он так привык к этому, что сейчас, когда желанных глубин его лишили, чувствует себя наркоманом в ломке, который всё отдать готов за ещё одну дозу. Звонить сразу не стал, решил подождать. Но Тэхён не появился ни через неделю, ни через две. Тогда-то Чонгук и запаниковал не на шутку. Старший пусть и не был прилежным учеником, но пары, всё же не пропускал даже после бурных ночей, всегда приходил в институт цветущим и пахнущим, будто не он смешивал пиво с водкой и танцевал на столе. А тут не приходит столько времени и никто, чёрт возьми, не знает почему. — Чимин, ну спроси, ну что тебе стоит? Не могут же они закрывать глаза на отсутствие студента в институте, — клянчит он уже который день. — Боже, ты мёртвого уболтаешь. Хорошо, я попрошу папу. А ты, между прочим, мог бы позвонить этому своему Тэхёну и спросить лично. — Я звонил сегодня, — выдыхает и трёт руками лицо. — "Извините, вызываемый вами номер не существует или набран неправильно",— передразнивает он механический голос, который слышал сегодня раз двадцать, и которой чуть не послужил причиной поломки его телефона. — Сменил номер. — И друзьям не сказал? — Значит не такие уж они и друзья, ты голову себе явно не тем забиваешь, — то, что они не такие уж и друзья Чонгук сам догадался. Может в этом и дело? Тэхён понял, что никакие они ему не друзья и решил от всех отстраниться, словил экзистенциальный кризис раньше обычного. Или просто устал, или спился, или скололся, или в секту попал, или всё и сразу. А может его вообще похитили, чтобы на органы пустить? С каждым днём мысли Чонгука уходили всё глубже, рисуя пугающие картинки. Не мог же он просто сам взять и сбежать, правильно? С чего бы ему, о его жизни большая часть института мечтает. А кто, в здравом уме, не захочет побыть хоть на денёк Ким Тэхёном с вечными авантюрами, кучей приятелей и неутихающими вечеринками, да чтобы ещё и в институте всё, как намази. Здесь вообще все делились на две категории: первые хотели им быть, а вторые хотели быть с ним. Чонгук пока не понял повезло ему или нет оказаться во второй группе. Но теперь идеал, нет, идол и Бог взял и испарился. Вся эта ситуация вводила его в панику, истерику и лёгкое раздражение. Потому что не может человек просто взять и испариться так, что никто даже не вспомнит, когда он пропал. Невозможно это. Невозможно же, правда? — Он документы забрал, — говорит Чимин на первой паре вместо приветствия. — Пришёл в деканат и подал на отчисление. В графе причины написал: «передумал». Всё? Ты успокоился? — хотел бы, да не мог. Что-то не давало покоя, но что именно — понять не мог, как бы не бился. И с этим срочно нужно было что-то решать.

***

Тэхён скитался по неизвестным городам уже не первый день. Ночами было труднее всего и даже не из-за того, что усталость давала о себе знать. Вокруг не было людей, и Тэ чувствовал себя совсем одиноким в этом огромном мире, один на один со своими мыслями, сомнениями, страхами и переживаниями. Он понял, вдруг, что план его обрывался стихийно на моменте отъезда из Сеула, а дальше — пустота. Так далеко загадывать не приходилось, особенно не будучи уверенным в том, что удастся уехать. Теперь бродил без цели и места назначения, просто шёл вперёд, как можно дальше от прежней жизни, но она, будто издеваясь, засела где-то внутри и забыть о себе не давала. То, от чего парень так яро желал убежать, вцепилось в него своими когтистыми лапами и никуда не пускало. Ему не стало легче, счастливее и свободнее. Только хуже. Он не изменился, всё такой же жалкий и пустой, не нужный ни другим, ни себе самому. И поделать с этим ничего нельзя. Вернуться не позволяет ни гордость, ни страх быть отвергнутым, ни обрубленные концы и дотлевающие мосты. Теперь всё чаще приходилось думать о том, стоило ли это всё потраченных сил и времени, действительно ли «свобода» лучше, чем то, что уже было. Раньше были какие-никакие друзья, какая-никакая жизнь — теперь все эти префиксы стёрты, вырваны. Осталась лишь пустота, зияющая и пугающая, от которой уже не сбежишь — сам себя в угол загнал. Тэхён понял, что совсем не был подготовлен к подобному: потерял карту почти сразу, как сошёл с поезда, деньги украли и их теперь еле хватало на проезд в автобусах, едущих чёрт знает куда. Он не запоминал остановки, маршруты и города, это всё было неважно, ему очень много что стало неважно, будто раньше было иначе. Было, вообще-то. Его имидж задорного весельчака, которого совсем не тошнит от алкоголя, который мог перепить даже самых стойких, а утром быть свежее только созревшего огурца. Но всё дело в том, что это был не он. Парень терпеть не мог вечеринки, его мутило от одного запаха спиртного, и пошлые шутки друзей его никогда не забавляли. Просто актёром был отличным, настолько, что настоящего себя потерял. Только вот изначально не находил. Он не знает, как так получилось, с чего началось. Наверное, когда мама отвела его в ненавистную музыкальную школу, или когда отец читал статьи по экономике, или когда бросил их с матерью и сбежал к любовнице... Началось всё это с детства, которое непонятно: было или нет. А жизнь у него была? Ну та, о которой все с таким трепетом говорят, о которой песни поют и книги великие пишут. Нет у него ответов на эти вопросы, у него теперь вообще ничего нет. Ему холодно, да так, что до самых костей, и, как ни укутывайся в кофту, теплее не становилось. Скамейка на остановке скрипит от малейшего движения, тротуары пустые, машин не видно совсем и даже вывески магазинчиков потухли давно, лишь фонари, такие же одинокие, стояли себе тихо. И почему Тэхён решил, что что-то изменится, стоит ему сбежать? Поступил ведь, как последний трус, а у трусов, как водится, только один конец, и далеко не счастливый. — Хэй, у тебя всё хорошо? — слышит он голос негромкий и открывает глаза. Из окна пухлого Фольксвагена Бас с водительской стороны на него смотрел парень с тёмными волосами, из-за тусклого света кажущиеся чёрными-чёрными. Незнакомец этот выглядит немного взволнованно, поэтому Ким оглядывается в поисках причины, но видит лишь тихие пустынные улицы. — Да, я… Я просто жду свой автобус, — говорит Тэхён, прижимая к груди рюкзак. Парень в машине не выглядел угрожающе и смотрел с явным беспокойством, но уже понятно, что его везучим человеком назвать нельзя даже с натяжкой, хотя бы для вида можно и поосторожничать. — Так не ходят автобусы уже, время хоть видел? — хмурится и достаёт телефон, чтобы убедиться. — Сладкий, что там случилось? — слышится из глубины сонный голос, и вскоре появляется вторая голова, щуря глаза. — Да тут парень какой-то, слушай, бельчонок… — а дальше Тэхён не слышит, потому что незнакомец отвернулся и шептал своему кому-то что-то на ухо. Этот «бельчонок» тянется через «сладкого» и выглядывает в окно, оглядывая быстро с ног до головы, будто сканируя. — Привет, тут автобусы редко ходят, долго ждать будешь. Давай, может, мы тебя подвезём? Тебе куда надо? — вопрос просто отличный, знать бы ещё ответ. Ему никуда не надо, подвозить его некуда. Он вздыхает и трёт ладонями устало лицо. У таких, как Тэхён, разве есть место назначения? А право на это? Ему теперь в бездомные подаваться, хотя, кажется, это уже пройденный этап, дома-то нет. — Куда-нибудь, — выдавливает из себя самое точное описание, поднимая измученный взгляд. Незнакомцы переглядываются и расплываются одновременно в улыбке. — Да тебе ужасно повезло, нам как раз туда, — говорит «сладкий» — Запрыгивай, — и Тэхён, как ни странно, берёт и запрыгивает. Терять ему уже всё равно нечего. Убьют и убьют, может хоть тогда станет легче и спокойнее? Бегать никуда не надо будет, думать. Боже, он на всё согласен, лишь бы его лишили этого разъедающего мыслительного процесса. — Меня, кстати, Юнги зовут, — поворачивается водитель и пожимает руку новому попутчику. — А я Хосок, рад знакомству, — он улыбается широко и приветливо, так, будто знакомство действительно радостное. — А тебя? Тэхён дёргается от этого вопроса и от своего собственного имени в голове. Не его это, очередное напоминание о старой жизни, у него вообще ничего своего нет, не было никогда. Даже имя это — не он ведь выбрал, ненавидел его всем сердцем все эти года. Не ему оно принадлежит, а его матери, она ведь придумала и назвала, будто не ребёнок у неё на руках был, а животное. Только ведь животным дают клички без права голоса. Тэхён, может, другое хотел. Не знает какое, но другое. Какой же глупец, сбежать-то сбежал, а груз с собой потащил. — Меня никак не зовут, — отвечает, вызывая этим недоумённые взгляды. — Ну… Ты укладывайся тут, там в мешках пенку, подушку и одеяло найдёшь, а то сонный до жути. Только на полу ложись, а то с сидений упасть можешь с непривычки, — говорит ему Хосок и сам накрывается пледом и укладывается на откинутом пассажирском сидении. — А ты разбуди меня, не веди машину всю ночь, потом целый день проспишь и на голову жаловаться будешь, — обращается он к Юнги, тот фыркает и руку чужую поглаживает, от дороги не отрываясь. — Я думаю остановится в каком-нибудь городе по пути, так что не волнуйся и спи. Спокойной ночи, парень без имени. — Да, спокойной ночи. — И вам… — тянет он, укладывая пенку на пол и ложится. Свет в салоне скоро тухнет, а у него перед глазами, на самом потолке, блестят разноцветные конфетти, переливаются и отблески слабые откидывают на стены. Думается, что они на звёзды похожи. Мотор у Фольксвагена рычит тихо, Юнги орешками хрустит, Хосок уже посапывает мерно, а парень лежит, чувствуя тяжесть в веках и удивляется тому, как легко он готов заснуть в машине с двумя незнакомыми людьми.

***

— Хэй, парень без имени, просыпайся, — слышит он голос осторожный и лениво разлепляет глаза, потягиваясь и садясь, пытаясь понять, что происходит и где находится. У открытой двери стоял Хосок, держа в руках два сэндвича и стаканчик с кофе. За ним жизнь бурлила и кипела, солнце давно уж светит в зените, а парень чувствует себя неожиданно выспавшимся и отдохнувшим. Последние дни спать приходилось в гораздо более ужасных условиях, а тут почти королевские покои. У него даже спина не болит, как раньше. — Тут сэндвичи с курицей, но если ты не ешь мясо, то я могу его вытащить и попросить добавить побольше овощей, и кофе я взял на свой вкус, прости, но если что, то где-то там, в сумках под сидениями, есть термос с чаем и вода, — Хосок передаёт ему всё и, жмурясь, смотрит на небо, скалдывая ладони козырьком. — Тут не очень хорошо с забегаловками, поэтому я не ручаюсь за вкус. — Спасибо большое… А мы где? — Мы сейчас в Конджу, это к югу от Сеула и к юго-западу от Чхунчхона, часах, может, в трёх езды от места, где мы тебя подобрали. Ещё ночью приехали, — Хосок смотрит на парня, осторожно кусающего сэндвичи, с некоторым беспокойством, думает долго, но потом всё же говорит: — Ты ведь расскажешь нам, что с тобой случилось? Ты выглядел, без обид, как собака побитая, мы перепугались за тебя, знаешь как? Бледный весь, исхудавший явно. Он чуть не давится от этих слов. Испугались за него? Это ведь то, что обычно близкие делают, да? Тэхён не особо в курсе, ему такого никогда не говорили, но подсказывал внутренний голос, что переживать за незнакомца — скорее исключение, чем правило. Парень думает и жуёт, поглощая еду с жадностью, будто не ел множество дней и это, в общем-то, была правда. Он ел мало, экономил деньги, а сейчас обычные сэндвичи казались ему самой вкусной едой на свете. А ещё он не совсем понимал, как умудрился оказаться так близко к Сеулу, от которого так долго отдалялся, как он вообще умудрился оказаться в Чхунчхоне, если сошёл с поезда в Пусане? Кажется, потеря карты была большей трагедией, чем он думал. Ему бы даже стало смешно, если бы не было так грустно. Хосок залезает к нему в салон и усаживается на сидение рядом, забираясь с ногами. — О, утречка, — говорит Юнги с улыбкой и тоже лезет внутрь, целуя Хосока в щёку. — Ты как? — Нормально, спасибо… — парни переглядываются, и Хосок нервно ёрзает на сидении. — Можно я расскажу, когда доем? — А, да, конечно, прости, — тут же тараторит виновато. — Он очень любопытный, — усмехается Юнги, и больше они Тэхёна не трогают. Хосок достаёт какие-то нитки и что-то плетёт, его, как понял Ким, парень устроил голову на коленях первого и читал книгу потрёпанную. Если у него сейчас спросят: «Что такое спокойствие?» — он молча укажет рукой на этот момент своей биографии и даже не будет комментировать свой ответ. Здесь, в этом Конджу, в котором Тэхён в жизни не был ни разу, пока за стенами машины снуют туда-сюда люди, ветер развевает белые крыши палаток, а он сидит на полу, замотав ноги в полосатый плед вязаный, съедая уже второй остывший сэндвич под шуршание страниц книги Юнги и тихое мычание Хосока ему ещё никогда не было так спокойно. Это для него, определённо, новое и волнующее ощущение. Да и часто ли люди чувствуют себя подобным образом в обществе незнакомцев? Но, с другой стороны, эти самые незнакомцы уже сделали для него гораздо больше, чем те, с которыми он был знаком множество лет, это ведь говорит о чём-то, верно? Он ест медленно, стараясь подумать о том, что будет рассказывать и будет ли. Красивой истории у него нет, проделанная операция его, как человека, не красит, и, вероятно, раньше Ким наврал бы с три короба, чтобы не выставлять себя в слишком уж дурном свете перед новыми знакомыми, но люди, что рядом сидят, не заслужили лжи даже в самом незначительном количестве. Мало кто сейчас подберёт неясного типа на ночной остановке, позволит переночевать и поделится едой, и платить им за их доброту подобным образом слишком низко даже для него. Да и если он соврёт сейчас, то разве не вернёт это его к тому, от чего так хочется избавиться, как от тухлых яиц в холодильнике? — Я сбежал, — осторожно начинает Тэхён, допивая кофе. — Сбежал от своей жизни, а не от полиции. Это, наверное, очень жалко звучит, потому что я не смог ничего изменить и просто уехал, как последний трус, так что… Если вы осудите меня, то я пойму, наверное, осуждение как раз то, что я заслужил. Глупо, наверное, вот так поступать, но мне правда показалось это хорошим выходом из ситуации. — парни мгновенно отрываются от своих занятий и смотрят с незнакомыми Тэ чувствами на лице. Ему немного страшно, потому что парни молчат, взгляда не отрывая от него. Он ждёт любую реакцию: от смеха до нравоучений о том, что ему стоит вернуться домой. Чего угодно ждёт, но явно не того, что получает. — О, ты не поступил, как трус, вовсе нет, — говорит Хосок, спускаясь на пол и садясь напротив, беря чужие ладони в свои. — Для такого шага нужно куда больше смелости, чем кажется на первый взгляд, уж я знаю о чём говорю, можешь не сомневаться. — Твой побег — шаг к изменению, просто это значит, что там ничего восстановить и исправить нельзя, а из горящего дома принято уходить. И с нашей староны было бы странно осуждать тебя за подобное, — говорит Юнги, тоже усаживаясь рядом, приобнимая за плечи, — Мы ведь тоже когда-то сбежали, совсем как ты. — Тэхён хлопает глазами и смотрит то на одного, то на другого. Это, наверное, какая-то шутка, над которой не ясно, где смеяться? — Можно узнать почему? — спрашивает с плохо скрываемым любопытсвом. Надо же было так натолкнуться на людей с похожей ситуацией. Только вот они, судя по машине и вещам в ней, подготовлены были к этому куда лучше него. — Конечно. Мы тогда в старшей школе учились, когда познакомились, — начинает Хосок. — И когда влюбились, — добавляет Юнги. — Именно, но родители наши не очень, почему-то, обрадовались. Меня дома запирали, и обещали, что мы уедем из города, как только я закончу школу, в которую меня перевели, когда узнали обо всём. — А мои родители были помешенными христианами, священников домой водили, пороли, заставляли молиться часов по пять в день, колени после такого жутко болели, — хмыкает Юнги. — Проще было бы нам подчиниться и расстаться. Хосок бы уехал в другой город, а я… Чёрт его знает, поступил бы на какой-нибудь исторический. — Но мы сбежали, как только закончились выпускные экзамены, старательно играя перед родителями спектакль под названием «я прилежный сын, не позор семьи и вовсе не встречаюсь со своим парнем по ночам в тайном месте», — хихикает Хосок. — И вам не было страшно? — Мне было очень страшно, аж зубы сводило, у нас ведь не было ничего из того, что ты сейчас видишь. Только мы сами. Я тогда, кажется, много плакал, — вспоминает Чон, а Юнги поджимает губы и кивает головой, кладя свою ладонь на его колено и нежно оглаживая, поддерживая. — Но уже почти десять лет прошло, и мы совсем не жалеем об этом решении. Мы не были трусами, я считаю, мы были очень смелыми и, вероятно, немного больными на голову подростками, — Тэхён улыбается и даже тихонечко смеётся, смотря на людей перед собой. Таких искренних, живых и каких-то ещё, они смотрели друг на друга и на Кима абсолютно по-особенному, взгляды их переливались красками, словно стёклышки разноцветные под лучами весеннего золотистого солнца, улыбки такие смелые и открытые, дарящие тепло каждому, кому повезёт их увидеть. Кажется, думается Тэхёну, это то, что другие называют счастьем. То, что ему никогда не было доступно. — А имени у тебя нет, потому что оно с прошлым связано, да? — спрашивает вдруг Юнги, догадавшись. — Так давай тебе дадим новое, чтоб старое не теребило, что не надо. — И правда, как тебе такая идея? — Но я не знаю какое хочу, — хмурится Тэхён, хоть и думал об этом прошлой ночью, но идея ему нравится, даже очень. — Хм… Какие имена ты знаешь? — спрашивает Юнги, явно загоревшись. — Джинён, Минхо, Мэйсон, — перечисляет Хосок задумчиво. — Мэйсон? — Юнги хмурится насмешливо и даже фыркает. — Ты вообще ни одного не назвал. — А может ещё варианты есть? — с некоторым волнением уточняет Тэхён. Как ни примерял он на себя эти имена в голове, ни одно ему не понравилось. Джинёном каждого третьего зовут, Минхо ему просто не нравилось, в младшей школе мальчик с таким именем у него любимую лопатку для песочницы украл, а Мэйсон… По этому поводу вообще комментарии нужны? — О-о! — скачет на месет Хосок. — Как тебе такое: Джаюин*? — Джаюин? — уточняет Юнги. — Джаюин! — кивает в подтверждение. — А мне нравится… — тянет парень, скребя ногтем пятнышко соуса на толстовке. — Правда? — Да, очень, — говорит уже увереннее и даже с улыбкой лёгкой. Красивое имя, и значение ему нравится. Он бы очень хотел стать таким. — Тогда решено, отныне нарекаю тебя Джаюином! — Хосок победно поднимает их руки в воздух под импровизированную барабанную дробь от Юнги и праздничных песнопений от него же. — Но можно я буду звать тебя Юин? — Бельчонок, ну такой момент! — Прости-прости, — виновато тараторит Чон, корча забавную рожицу, стоит Мину закрыть глаза. — Можно, — шепчет совсем тихо Тэхён Джаюин, и они с Хосоком осторожно смеются, когда Юнги кидает на них недовольный взгляд. — Ну вас, я за руль, — машет на них рукой парень и выпрыгивает, закрывая за собой дверь. Юин напрягается и взволнованно хлопает глазами. Юнги за руль, а он куда? Они его накормили, согрели, поспать дали, имя новое, очень классное, помогли выбрать, и теперь оставят тут, их миссия по спасению человека от холодной и голодной смерти закончена, парень очень хочет набраться смелости и попросить у них карту. — А я? — спрашивает против воли, не надеясь абсолютно ни на что. Они ему ничего не должны, уже сделали для него хороших дел, что на год вперёд хватит, но ему выходить из машины со своим потрёпанным рюкзаком не хочется. Тут пахнет приятно, собственные звёзды на потолке и два каких-то неземных парня, с которыми прощаться желания нет. — А ты с нами, — говорит Хосок неожиданно. — Если хочешь, естественно, дело сугубо добровольное. — Мне можно поехать с вами? — ошарашено спрашивает он, бегая взглядом с одного на другого. Если это какой-то сон, то ему явно не хочется просыпаться. — Конечно, вместе всяко веселее добираться в это «куда-нибудь», — хмыкает Юнги, пристёгивая ремень безопасности. Джаюину хочется в благодарных слезах утонуть, потому что вместе действительно будет лучше, пусть и не знают друг друга совсем. Люди эти явно хорошие, парень всей душой это чувствует. Может быть, во время поездки, они поделятся с ним капелькой своего счастья? Можно же ему помечтать хоть немного? — Спасибо, — осторожно говорит, и Хосок широко улыбается, дружественно толкая в плечо. Жест этот впервые за столько лет не выбешивает, а говорит очень много важных вещей. От этого становится легче. Побег перестаёт казаться такой плохой идеей, и становится лучшим решением в жизни. Даже если закончит он плохо, жалеть Джаюин явно не будет, потому что о таких взглядах не жалеют, потому что о чувствах, витающих вокруг так плотно, которые будто кожей своей ощущаешь и можешь ухватить пальцами, не жалеют. И он не станет. — Хочешь сплету тебе фенечку? — спрашивает, вновь открывая коробочку с разноцветными нитками, — Тебе какие цвета нравятся? — он пододвигает её к Юину, позволяя выбрать. Он мнётся неуверенно, а потом тыкает пальцем в розовый и нежно-голубой. Хосок кивает и достаёт их, примеряя на запястье Джаюина. — Я добавлю ещё белый? Должно будет красиво смотреться. — парень активно кивает и улыбается. Ему никогда не плели браслетов.