Say my name

      — То есть ты… ты ведь врал мне все это время, — горько бросает Джинси, завязывая тонкий шелковистый шарф на шее, — использовал меня для прикрытия. Тогда… тогда в театре, на опере, — парню горько, и он старается не смотреть в глаза Каю после всего того, что тут было, — когда ты якобы уходил в туалет… а потом выяснилось, что пропали драгоценности из музея при театре. Я ведь прикрыл тебя тогда, я бы ни за что не поверил бы, что ты способен на…       — Ты такой глупый… — хочет сказать Кай, но Джинси его сразу перебивает, не дает и слово вставить:       — Ну... ну конечно! Я же глупенький сын богатых родителей, которого запросто можно обвести вокруг пальца… — он почти хнычет, облизывая губы, — самое ведь грустное и обидное в том, что ты… обвел. Я доверился, а ты… У тебя получилось, поздравляю..!       — Послушай… — отреченно качает головой, — Твои родители тебя обманывают…       — Что? — Джей вдруг замирает, прислушиваясь, прекращая любые свои движения, — в каком смысле его родители его обманывают? Эти святые, хоть и излишне строгие и чопорные люди? — он совсем по-детски выпячивает губы, задумываясь, — они в церковь ходят каждое воскресенье!       — Джей… ты… — с трудом сглатывая, Мин оборачивается едва отрываясь от клавиш ноутбука, — ты… хочешь сказать, ты не догадывался? — вдруг хихикает, — а я думал, ты умный человек… я ведь столько нитей протягивал в главах, сколько подсказок оставлял… Все вы одинаковые, на сюжет глаза закрываете, приходите только за поревом…       Шлепок по голой заднице заставляет Мина прикусить язык: потом он почти игриво мычит, подставляя ягодицы чуть выше, к руке господина Чона с закатанными рукавами рубашки.       Кто бы, блять, мог подумать, что лежать животом на его бедрах так, сука, приятно. Вставка: лежать на коленях Джея абсолютно голым, потираясь вспухшим членом о шершавые брюки под собой и подаваясь задницей выше к его разгоряченной руке, которая не прекращает его ласкать… Точнее, прекратила, стоило Чону услышать плот-твист.       Новый шлепок бросается жгучей улыбкой в Мина, и он еще чуть больше приподнимает таз, игриво виляя упругими бледными ягодичками с розовыми пятнышками от ударов: он не видит лица Чона, потому что опять устремляет взгляд в экран ноутбука, но, готов он спорить с кем угодно, в отражении он видит его лукавую ухмылку и прикушенную губу.       Горячая рука медленно поглаживая, проходится по голой липкой спине, отчего Мин едва выгибается, ощущая на себе чужие пальцы: скользкие, вымазанные в смазке, медленно ползущие к заду, цепко сжимающие ягодицы, потом снова прыгающие вверх-вниз, звонко хлопая его по мягкой плоти.       Юнги ежится, удобнее устраиваясь на колене Джея, как бы случайно потираясь членом о ткань, ощущая, как руки Чона раздвигают его ягодицы, аккуратно движутся, пробираясь, глубже…       — Нет, не хочу даже слушать тебя, — он сжимает губы, истерически закрывая уши, — твой кредит доверия исчерпался, когда я узнал, что тебя разыскивает Интерпол. Когда я узнал, что даже твое имя — фальшивка! Думаю, как и вся история твоей бедненькой жизни. А я, дурак, сочувствовал… Даже… даже твое имя…       — Не я его придумал, — закуривая, Кай присаживается на подоконник позади себя, выглядит он даже слишком спокойным, — твои родители… — пытается объяснить, но парень снова перебивает:       — Блять! — он ругается редко, но тут не выдерживает: хочется вырвать себе уши, только бы ничего не слышать, — только не говори мне, что… нет! И слышать не хочу!       — Ты знаешь, что я прав, — молодой человек напротив склоняет голову, и Джинси быстро глядит на его бледное лицо: раньше он… раньше он не видел Кая таким — переставшим хотеть бороться. Принявшим ситуацию… Он не видел его таким раздавленным.       Пусть так. Так будет лучше. Легче уйти.       Даже, нет, не так — так будет возможно уйти.       Джинси сглатывает, еще раз бросая на него взгляд: Кай сознательно не смотрит в ответ, сосредоточившись на грязном паркете. Том самом, где не так давно они бились в горячих конвульсиях, чувствуя разряды электрошоком, целовали друг друга, ласкали друг друга… Он почти признался в любви — какой идиотгап9....///////\       — Бля-я-я-ять, — тянет Юнги, вскидывая руками по клавиатуре, оставляя неаккуратные буквы и символы прямо в черновике, потому что дальше он почти не может писать, руки его немеют, и он разводит их в стороны перед собой, отодвигает ноутбук подальше от себя.       Пальцы мистера Джея напористо и ритмично трахают его прямо в зад, и он все больше закусывает губу и сорвано дышит, и так нещадно хочется извиваться, выгибая поясницу, хватая Джея за пальчики где-то там, сзади, засовывая их все глубже и глубже, но вторую руку мистер Чон держит на его спине, почти обездвиживая, прижимая плотнее к своей же ноге.       — Ты... ты больной ублюдок, да? — Юнги закатывает глаза, приоткрывая рот, пока тело его покачивается взад вперед от толчков, и он тянет шею вперед, чувствуя, как надуваются вены на ней, — тебе нравится доводить меня, нравится?       — Моя самая большая награда за тяжелый труд на работе, — тихо замечает, продолжая свои движения внутри тугих стеночек студента, — ты сам ответил мне «Да», когда я предложил тебе довериться мне.       — Дже-е-ей, — почти мурлычет опуская голову, предпринимая еще одну попытку приподняться, но Джей звонко шлепает его по ягодице, оставляя почти мгновенный красный след.       Припадает ниже насколько это возможно и, высовывая язык, тянется к раскрасневшийся влажной коже на ягодицах, проходясь по ней самым кончиком, отчего Юнги вздрагивает, вытягивается в напряженный провод, и когда Джей оставляет еле ощущаемый укус, тяжело выдыхает продолжая насаживаться на пальцы, потягиваясь копчиком ниже, виляя задом.       -О-о-о! — оповещает Мин, когда Чон попадает прямо по простате.       Ехидно улыбается, чуть наклоняясь, ускоряя движения рукой: видеть, как парень выгибается в волнах ощущений, как тонет в экстазе, теряется в мыслях для Джея и правда высшая награда; он и сам сорвано дышит, чувствуя как собственный пенис рвет по швам трусы, упирается в плотные брюки, несильно вонзаясь куда-то в живот Юнги и так сильно стремится оказаться снаружи, что начинает пульсировать еще в нижнем белье, его таз едва заметно подается вперед, но Джей сдерживает себя от последующих движений, чтобы не возбудиться еще больше.       Блять, как же сладко.       Чон еще раз шлепает Юнги по заднице, напирая с большим напором и силой — настолько, что Юнги хватается за покрывало кровати, притягиваясь ближе, опираясь на нее, располагая свой животик точно на остром колене мужчины.       Юнги долго нужно было привыкать, чтобы он, наконец, перестал смущаться и стал тем, кто он есть на самом деле — парнем, который обожает секс. Может быть, это и привлекло Чона тогда, в первый раз? Почувствовал внутренний потенциал?       Хотя, если говорить о чем-то внутреннем, то там у него действительно привлекательно жарко… Джей прижимает животик Мина к колену, надавливая, слушая медовую музыку для ушей: хриплые стоны, почти что скулеж — от этого рвет крышу. Юнги крепко хватает покрывало под собой, кусает его, прежде чем поднять свой зад выше, по направлению движения пальчиков мужчины.       Толчок, толчок, толчок… Он сходит с ума.       Хочется одновременно и сбежать от Джея подальше, потому что ему кажется, что он не выдержит этого всего, но и в то же самое время это настолько сладко, настолько хорошо, что он не против навсегда прилипнуть к этой кровати и к нему самому.       Чон чувствует, как тело младшего напрягается, почти выпрямляется — жестко хватает за его член в последнюю минуту свободной рукой, сжимая головку… спина Юнги выгибается, когда Джей впивается в его загривок губами, добавляет клыки, присасывается языком, выцеловывая заднюю поверхность шеи; хочется укусить еще сильнее, но он лишь несильно добавляет клычки, заставляя Юнги покинуть это измерение, сжаться, а потом, искривляясь, застыть. Он шумно кончает, приподнимая голову, чувствуя, как кости проходят сквозь кожу, как она с треском рвется по швам, которые не зажили с прошлого раза, и потом заново зарастает свеже наложенными, крупными, тугими стежками огромной стальной иглой, а его душа на самое мгновение вылетает из тела, бьет щелчком по голове, залетает обратно, а все вокруг так кружится… кружится…       Мин окончательно приходит в себя, когда слышит собственное тяжелое дыхание, ощущает, с каким трудом потоки воздуха проходят через его легкие и то, как лицо его упирается в кровать, где у рта появилось мокрое пятнышко от собственной слюны… еб твою мать... приходит в себя, когда чувствует теплые мягкие поглаживания на своих ягодицах, на внутренней стороне бедра... на пояснице... и это те же самые пальцы, которые вытрахали из него всю дурь и почти выбили душу.       Когда пальцы мягко ползут на поясницу, ему хочется их скинуть, но не потому что это неприятно. Наоборот.       Ему хочется скинуть их, потому что это опасно.       Все еще тяжело, но уже тихо дыша, он медленно поворачивает голову к Джею: он уже тоже спокоен, опирается на кровать о свой локоть, мягко проходясь самым кончиками по его телу. Библейская, блять, картина: иссиня черные волосы растрепаны, челкой опадая на лоб, облизанные губы едва приоткрыты в ухмылке, через расстегнутую рубашку цвета самого дорогого шампанского слегка видно грудь. Как вишенка на тортике — подтяжки со стальными ремешками.       Блять. Будьте моим пастором, мистер Джей, а я стану ведомым. Приму вашу веру и стану Джеерианцем ордена Святого Чона. Покажите мне Бога, Святой... стоп, стоп...       Все это очень опасно. Потому что Мин Юнги еще не хотел поцеловать кого-то так же сильно, как господина Джея. Именно сейчас. Хотелось бы привстать, потянуться, мягко положить руку на его щеку и прыгнуть в поцелуй, затянуть его за собой и уложить на кровать рядом с собой. Тот самый тип поцелуев влюбленных парочек: долгий, медленный, уносящий в сон.       Чтобы он тоже мягко и нежно поглаживал кожу, чтобы они переплетали пальцы, чтобы они уснули вместе — вот так, нос к носу. Как же это по-дурацки, слащаво, слишком приторно, слишком нереально, как розовая мечта, транслируемая кем-то через текст. Мин прикусывает щеку изнутри, когда с позором признает, что хочет целовать мистера Джея не только во время секса, ведь по-другому у них не бывает. Он хочет целовать Джея не во время секса, не для секса.       А просто так. Без повода и без продолжения.       Да, Мин Юнги, ты влип по самые яйца… кстати, о них: неплохо было бы вытереться.       — Как ты еще не обкончал тут все вокруг? — ищет взглядом полотенце, чуть приподнимаясь, — или я настолько непривлекательный, что то, что только что тут было, для тебя не столь весомый повод, чтобы достать свой член?       Джей молчит, потому что отчего-то не знает, что ответить, лишь упирается своим темным взглядом и безмолвной улыбкой в румяное лицо Мин Юнги; пусть он думает, что для этого есть разные весомые причины, пусть он думает, что он поехавший, чокнутый, сумасшедший, имеющий дикие кинки и ненормальные фетиши, типа практики воздержания. Все это все равно будет более нормальным, чем тот факт, что… он ощущает что-то странное каждый раз, когда они с Юнги вместе.       Стоит немного отгородиться и понаблюдать, ведь так?       — Когда ты успел превратиться в такую вредную сучку? — улыбается, — а, ты же всегда таким был, — сглатывает, начиная подниматься с постели, — кажется, я обещал подбросить тебя до работы?       — Ну да, уговор был такой, — Юнги ищет взглядом одежду, соглашаясь, — первый пункт в списке дел господина Чона: заработать много денег; второй: превосходно выглядеть; третий: трахнуть Мин Юнги пальцами так, что он почти потеряет сознание; четвертый: подбросить его до вонючей работы, чтобы жизнь ему медом не казалась. Мистер Джей, вы так продуктивны сегодня, не хотите ли написать пост об этом в инстаграмме?

***

      — О, родная парковка, — Мин глядит через окно, поправляя легкую ветровку, — если бы мне кто-то сказал, что я начну испытывать нежные чувства к асфальту с разметкой на заднем дворе магазина, в котором работаю…       Джей медленно останавливает машину у входа, держит руку на руле, чуть приглушая музыку— в этот раз он решил не ставить The Weeknd: от греха подальше. Дорогие часы блестят в свете заката, когда он опускает руку с руля, перенося локоть на боковую дверь и вполоборота глядя на студента.       От мужчины сложно оторвать взгляд, еще сложнее оторвать задницу от сидения машины и уйти от него, ведь потому что… а что если этот раз был последним? Что если Джею больше не хочется продолжать все это? Наскучило? Он выполнил свою цель? Теперь нужна новая?       Надо было слушаться маменьку: до свадьбы ни-ни. Правда, она говорила это его сестре, но какая разница?       — Ну… — неловко прочищает горло, хватаясь за рюкзак на коленях, — спасибо, что подбросил…       Да не за что… а теперь выметайся из тачки побыстрее, удали мой номер, потому что ты вдруг стал мне противен, я взял все, что хотел, теперь ничто в тебе меня не интересует, так что надеюсь, что ты не привязался ко мне за это короткое время, тебе лучше побыстрее меня забыть, потому что я себя не на мусорке нашел, чтобы проводить время с подобными тебе. Опять придется отмываться от твоего запаха бедности, неудачник. Ты ведь знаешь, в каких кругах я общаюсь, ты не из моего мира, скорее экзотическое блюдо, как кишка краба, например, которая мне не понравилась. Я возвращаюсь к сочным стейкам из мраморной говядины — ты же видел Ким Сокджина и как он по мне сохнет, и ты еще надеешься на какие-то шансы со мной? Ты ведь и сам заметил, что я сегодня даже ширинку не расстегнул, потому что я настолько брезгую и ты для меня теперь непривлекательный кусок мяса, который я решил пожалеть напоследок неплохим таким фистингом, который, скорее всего, будет первым, единственным и лучшим в твоей жизни…       — Юнги? — в который раз зовет Чон, и Юнги, наконец, отвлекается от мыслей:       — А? Что?       — Я говорю, что позвоню тебе завтра, как проснешься после смены, хорошо? — он чуть склоняет голову, аккуратно кладя свою руку на руку Юнги.       И это, блять, в миллион раз хуже, чем если бы он прямо сказал все те слова напрямую; в этих словах нет ничего, что могло бы так подействовать на него, но то, каким голосом и какой интонацией он это проговорил… Мягкое прикосновение к руке... Это не просто вселяет ебучую надежу, это воспламеняет ее со скоростью калифорнийских пожаров в пиковое лето, блять, и все внутри сгорает сухой соломой, заглушая своим горящим треском голос разума.       Забудь, Юнги, тебе с ним, кроме секса, больше ничего и не светит.       Поэтому наслаждайся тем, что есть, и постарайся вырвать сердце из груди, чтобы оно, бля, переставало биться так сильно.       — Хорошо, — он неожиданно сильно смущается, отводя взгляд.       Юнги хочет притянуться и поцеловать его на прощание. Но они не целуются просто так, они же не встречаются, как все эти счастливые люди, которым повезло найти друг друга в какой-то определенный момент своей жизни… Мин резко прерывает свои мысли и, кивая головой, выходит из машины, с трудом заставляя себя не обернуться напоследок.

***

      В магазине как обычно жужжат люминесцентные лампы, от сигаретного прилавка за спиной отдает фиолетовым неоновым свечением, а из колонок над ухом слышится американская музыка, которую Юнги уже давно перестал замечать на фоне.       Здесь течение жизни всегда как-то замедляется и становится совершенно другим: тихим, спокойным самым обычным, как будто и не с ним происходит господин Чон и все события, связанные с ним, здесь абсурдность этой ситуации воспринимается даже еще сильнее, как будто это и впрямь чей-то рассказ…       — Эй, хён, — ближе подходит напарник со шваброй в руке, прерывая ход мыслей Мина, — ты слышал, что на выходных на следующей неделе пройдет концерт под открытым небом?       — Что? Какой? Хотя, я все равно не пойду… — пожимает плечом, опять утыкаясь в телефон.       — Он бесплатный, — усмехается Тэхён       — Где проходит? — выпрямляется на стуле, — кто поет?       — Я не помню, кто-то с Запада, — парень облокачивается на невысокий прилавок с кассовым аппаратом на нем, — Я хотел бы сходить, но… но мне не с кем. Суть не в том, чтобы пойти на какого-то конкретного исполнителя, а в том, чтобы развеяться… с этими ночными жизни не видишь. А у нас выходные совпадают.       — У, приглашаешь меня на свидание, Тэхённ-и? Но у меня есть... — он хочет вырвать свой язык с корнем, когда до него доходит, что никаких «У меня есть.»… Никого у него нет. Они не встречаются с Джеем, они не парочка. Секс-партнеры, так что…       — У тебя же был кто-то, кажется? — быстро меняется в голосе Мин, едва заметно вытягивая руки перед собой, будто потягиваясь.       — Ключевое слово «был», — горько усмехается, перекрещивая руки, — все это было бесперспективным с самого начала. Не стоило и пытаться. Мы разные.       — Знаешь, у меня есть фанфик, где герои точно так же думали, а в итоге сошлись и стали самой влиятельной парой преступного Баттер-тауна, — он проводит рукой по воздуху, чуть приподнимаясь, — город лежал у них перед ногами, а они гордо переступали через склоненные головы, плечом к плечу, рука в руке… Они были потрясающи, — подытоживает он, мечтательно глядя вдаль, — тоже гетеро, кстати, так что надежда есть. Померли, правда. Но зато вместе — романтично же?       — Что значит «тоже гетеро», м? — Тэхён улыбается так игриво и так многозначительно, что Юнги на миг застывает: они никогда не обсуждали его ориентацию, да он и никогда бы не подумал, что Ким тоже с ним в одной голубой лодке… Это что получается…       Выносящее мозг и сводящее с ума «Hello, welcome!» автоматическое приветствие на входной двери обрезает любые возможности Мина задать младшему примерно тысячу вопросов — все это теперь как сложное уравнение, в котором слишком много неизвестных; из-за стеллажей сбоку доносятся уверенные шаги ночного посетителя, но Юнги лишь цепко держится взглядом за слишком лукавого Тэхёна, что щурится в ответ.       Но его довольное, расслабленное, несерьезное лицо вдруг как-будто ломается, сереет становится деревянным, безэмоциональным. Сначала Юнги не может понять причину, но потом видит вошедшего человека, и крысиные мысли теперь бегают в его светлой голове, точно хомячки в своих вращающихся колесах.       — О... привет, — как то неловко здоровается Чонгук, быстро глядя на замолчавшего Кима, — Юнги… я…       Юнги смотрит на них двоих тихо, спокойно. По очереди. Рассуждая. Анализируя.       — Если дословно, то Чимин тебе передал, что в следующий раз засунет тебе в кхм… задницу… ботинок, потому что чужие тетради с чужими лекциями брать, как он сказал, поступок обосранной гниды, которой он желает вечного жидкого поноса… Вот... — тяжело вздыхает, сглатывая, потирая затылок, — у него завтра пара, когда конспекты будут проверять…       — И поэтому ты здесь, да? — продолжая думать, Юнги чуть приподнимает подбородок, — почему он сам не пришел?       — Устал после тренировки, а мне было по пути… Ты какой-то странный, хён. Дай мне тетрадь, я пойду уже…       — Почему ты не хочешь находиться здесь? — щурится, медленно ведя взглядом к       Тэхёну, который почти что сжался, отвернув лицо к противоположной стене, — здесь есть кто-то, кого ты не хочешь видеть?       — Да…? Ты..? Дай тетрадь, я спать хочу… — он аккуратно смотрит на Кима напротив, — привет, Тэхён.       — Ага, — тихо отвечает, беря в руки швабру, — привет.       Тэхён вдруг уходит вглубь зала намывать и так чистые полы, оставляя соседей по квартире вдвоем. Юнги чувствует, что он вот-вот решит задачку, которую только что подкинул ему Тэ.       — Чонгук, — твердо говорит Мин, наконец, спускаясь под прилавок, к рюкзаку, — ты ничего не хочешь мне сказать?       — Ну да, это я съел твой бич-пакет, хотя ты грозился отгрызть руку всякому, кто позарится на него… — признается после небольшой паузы, отводит взгляд, — тебе левую или правую руку дать?       — …Ах ты гаденыш… — пропускает меж губ, — мне эту бичку с Японии одногрупник привез… Ладно. Ступай с миром, — протягивает тетрадь, — я принял, но не забыл. И я не закончил.       — Я тебе говорил, что ночные смены заставят поехать тебя кукушкой, — выдыхает младший, отступая назад.       Когда автоматическая дверь за Чоном закрывается, и магазинчик снова погружается в благостное состояние ненарушаемой тишины и спокойствия, Мин срывается с насиженного сидения, в несколько быстрых шагов настигая кудрявого Кима, что теперь просто опирался на швабру, глядя перед собой.       — Ё-Бэ-Нэ! — в нетерпимости замечает Мин, почти трясясь от собственного открытия, — это никогда не было сложным уравнением, всегда легким примером в одно действие — как дважды два! И я сложил, Тэхён! — он возбужденно потрясывает напарника за плечо, — твои странные разговорчики в прошлый раз, интересное поведение Чонгука, который отказывался знакомить нас с Чимином с его девушкой — якобы девушкой! Я такой придурок! — продолжает Мин, пока сердце его вырывается из груди от нетерпении, — Блять! Потому что никогда и не было никакой девушки! Таён и Тэхён, блять, как я раньше не понял! Блять… вы что? Встречаетесь? Встречали..сь? Какого хуя, блять, объясняйся, Ким! — Юнги резко разворачивает стоящего к нему спиной Тэхёна, но с удивлением обнаруживает, что он почти что плачет, чуть прикусывая нижнюю губу.       — Рад за твои дедуктивные способности, можешь использовать эту ситуацию в своих фанфиках в будущем, — почти с обидой начинает говорить Тэ, едва сдерживаясь, — это ведь дохуя драматично, разве нет? — шмыгает носом, отставляя швабру, скрещивая руки, — прости… это было грубо.       — Тэхён…?       — Ты прав, мы… встречались, но какая теперь разница? Это в прошлом, говорю же. Мы разные.       — Но… но в чем проблема, почему…?       — Потому что, Юнги, Таён все-таки существует, — сглатывает, — и парни, похоже, ему не нравятся. Ну, я-то точно.

***

      Вместо будильника с утра Чонгук отчего-то слышит бряканье бутылок в рюкзаке и захлопывающуюся дверь; чуть приоткрывает глаз, делая вид, что все еще спит — видит бодрого Юнги, стаскивающего с себя рюкзак:       — Ты проснулся, я знаю, — энергично проходит в комнату Гука, почти беспардонно садясь на его кровать, — давай, просыпайся, божий одуванчик, пора добавлять метку «кризис ориентации» в данное повествование, — усмехается, — у тебя выходной, я знаю, так что его ты проведешь в компании меня и какого-то дешевого пойла.       — Ты разве не хочешь спать после смены? — нехотя парень отворачивается к стене, натягивая одеяло на голову.       — У меня сейчас как будто вечер, какой спать? — Мин тормошит младшего, хватаясь за одеяло, — давай, подъем, салага, ты многое от меня скрывал.       Чон отчего-то понимает, что Мину стало все известно, и от этого становится тяжко и противно, как будто наружу всплыло то, что он закинул в сундук и бросил на дно океана, надеясь забыть… но с другой стороны… Чонгук знает, что это не даст покоя ни ему, ни Юнги, все это выковыривает в груди скважину, которая круговыми витками прорезает в нем дыру.       — Он… он тебе рассказал? — голос такой слабый, что хочется стереть сказанное и заново произнести слова вслух, но уже более уверенно: так, будто бы это не так уж сильно и тревожит.       — Я сам догадался, — Мин расстегивает рюкзак, доставая бутылки, — я проницательный, ты не знал?       — Ты? Проницательный? — усмехается, — ты не замечал ухаживания своей бывшей пассии на протяжении года, когда вы еще в школе учились…       — Это другое. И вообще это не правда. И было давно, — быстро отрывает, — а теперь рассказывай.       Потягиваясь, Чонгук поднимается, разлепляя еще сонные глаза; на душе кошки скребут, да так неприятно, что как будто вот-вот предстоит сдать экзамен, к которому готовился на протяжении ноля минут и тридцати секунд; даже волнительно как-то, но стоит ему вспомнить… вспомнить улыбку Тэхёна, его смех, его нежные прикосновения, внутри становится куда спокойнее, будто кто-то зажигает там маленький огонек, прогоняющий мрак неприятных ощущений.       — В-общем, — медленно начинает младший, беря бутылку с алкоголем из рук Мина, который устраивается на кровати удобнее, — это… это случилось весной, — он ловит взгляд хёна, — в этом проклятом магазине…       …Я шел с универа пешком, потому что забыл проездной, а лишних денег, как всегда, не было. К тому же была хорошая погода, и мне так легко дышалось после холодной затянувшейся зимы, что я решил, что прогуляться до дома пешком не будет плохой идеей.       Знакомые тротуары встречали свежестью молодых листьев на деревьях и запахом только распустившихся цветов на клумбах, но яркое солнце, вскоре сменившееся тучами, подсказало мне, что, кажется, вот-вот пойдет дождь, и мне немного осталось наслаждаться весенним днем: так и случилось — уже через пару минут хлынул ливень, застилающий глаза и вымачивающий сразу до самой последней нитки, до самых костей; капли, капающие с моих волос, не давали мне нормально выпрямиться и разглядеть что-нибудь впереди — только слабые очертания вывесок в посиневшем и мокром пространстве, которое смазывалось размытыми линиями дождя. Сразу набежали грязные лужи, мои кроссовки стали неприятно хлюпать, и я чувствовал, что внутри ботинок вода, от которой мои носки вымокли насквозь; и даже машины на дорогах начали ехать едва ли быстрее меня, а водители по-смешному вытягивали свои шеи к лобовому стеклу, чтобы хоть что-то разглядеть впереди.       Продрог я в ту же самую минуту, решил уже было, что скончаюсь прямо на месте, но потом я вспомнил, что нахожусь совсем рядом с тем продуктовым магазинчиком, в который не так давно устроился работать мой сосед по квартире Мин Юнги. Я знал, что в день он не работает и вряд ли я его там встречу, но, когда страх холодной смерти под дождем шепчет тебе на ухо, что осталось совсем недолго, я решил воспользоваться таким значимым знакомством с продавцом этого магазина и прибедниться, чтобы меня хотя бы не прогоняли, пока я пережидаю капризы природы.       Так смешно — это была его первая или вторая неделя в этом магазине, он неловко ходил меж полок, изучая товар, таская коробки, пока его начальник недовольно и издалека руководил им: мол, поставь туда, это не трогай, это нужно было убрать на склад, а там нужно поменять ценники… Меня они сначала как будто бы не заметили, и мне это играло только на руку: как я и думал, Юнги я там не встретил, но, раз уж меня не замечают, то тогда, наверное, мне даже не придется проситься погреться — думаю, это и так было понятно, что я прячусь там от дождя.       Но он подошел ко мне первым, подкрался из-за спины, пока я смотрел ровно перед собой на улицу через окна, по которым стекали потоки холодной воды.       — Ты… Чонгук, да? — сказал он тогда, немало меня испугав: я-то ведь, вроде как видел его впервые.       Думаю, по моему сменившемуся лицу, он понял, что я пытаюсь понять, что происходит или достать его лицо из воспоминаний — вдруг мы уже знакомы, виделись раньше? Но он просто усмехнулся, легко продолжая:       — Я позавчера стажировался с твоим соседом по квартире, Мин Юнги, — улыбнулся он, как будто бы чуть смущаясь, — ты заходил к нам, чтобы отдать ему ужин, а я стоял в кладовке, вот ты меня и не видел… — объяснил, — но Юнги про тебя половину ночи прожужжал.       — Сказал что-нибудь хорошее? — я неловко усмехнулся, избегая его взгляда, что было странно для меня.       — Вообще-то, он ныл, что ты накануне съел все его пельмешки, о которых он думал на протяжении всех пар, — смеется, вгоняя меня отчего-то в смущение; в свое оправдание я могу сказать, что действительно был тогда голоден, а этот Мин Юнги и так навернул две порции до этого.       — Тебе бы не стоило гордиться тем, что ты постоянно ешь мою еду! — прерывает рассказ Юнги, делая очередной глоток неприятного пойла с высоким содержанием алкоголя.       — Не перебивай меня! — шикает Чонгук, поправляя подушки за собой, — и ты правда съел всю пачку тогда!       — Я купил ее на свои деньги..! Это было мое законное право!       — Тебе что, жалко пельменей для своего младшего брата?! Для макнэ нашей квартиры?!       — Не жалко, но мог бы хотя бы спросить?! Я тогда с пар не шел — бежал! Я слышал шепот ангелов, когда представлял, как закину их в кипящую воду, чувствовал за своей спиной крылья! И что в итоге? Ты даже кастрюлю за собой не помыл.. — голос его стихает, становясь драматичным, — это было ужасное место преступления: ароматный запах, наполняющий нашу квартиру, мутная подсоленная вода с лавровым листом, в которой еще совсем недавно нежилось прекрасное тесто, обволакивающее сочное мясо… соус на столе, готовый облачить в свои объятья… А самих пельменей… уже не было…       — Тебе интересно слушать дальше или нет? — недовольно прерывает Чонгук, поднося бутылку к губам.       — Ладно, валяй! — машет рукой, затем ложась на кровать, — раз уж в этой главе автор вспомнил про второстепенных персонажей, рассказывай историю полностью.       — …Что?..       — Не обращай внимания…       Несмотря на недовольный взгляд начальника, он все равно утащил меня в подсобку, чтобы напоить чаем и отогреть дрожащего меня после столкновения со стихией. Даже плед дал — это было внимательно и даже мило с его стороны, хотя мне все равно почему-то было неловко, будто я занимаю слишком много пространства и привлекаю слишком много внимания — его внимания, да еще во время рабочей смены.       Но вскоре это забылось, растворилось, как сахар в чае, и заглушилось спустя несколько глотков крепко заваренного чая с бергамотом и пару-тройку забавных историй того кудрявого парня с интересным лицом, которое хотелось долго рассматривать. Мы обменялись контактами, и я думал, что этим мы и ограничимся, но он написал мне в тот же день, в восемь вечера, сразу, как закончилась его смена. Спросил, как я себя чувствую, не заболел ли из-за дождя.       Мы переписывались какое-то время, и я даже не заметил, когда наступил тот момент, когда его сообщения я стал ждать больше любого другого события, происходящего за день. Тэхён оказался очень умным и начитанным парнем, и хоть порой я не всегда понимал его шутки, мне хотелось узнать его лучше и… общаться с ним не только в интернете: у нас было много схожих интересов, и мне казалось, что обсуждать это вживую куда более увлекательно.       Иногда с содроганием в душе я спрашивал у Юнги, как у него дела на работе, надеясь хоть что-нибудь услышать о Тэ, но мой сосед говорил, в основном, про просроченные сосиски и барахлящий аппарат для мороженого, который, по его словам вот-вот и загнется; только единожды я услышал от Мина, что Тэхён стал часто с кем-то переписываться и улыбаться в телефон, и тогда я понял, что то, что я чувствую к Ким Тэхёну не вполне типично для меня.       То есть… я всегда встречался с девушками. Мне нравились девушки, я влюблялся в них, целовал их, в будущем видел себя в полноценной семье с женой и детьми, мне невозможно было представить самого себя с парнем, но… с Ким Тэхёном я себя представлял. Я думаю, это было не столько влечение, сколько интерес, который мне непременно хотелось заглушить и удовлетворить. Утолить, как жажду в солнечный день.       Думаю, Мин Юнги даже не заметил, когда я аккуратно задавал вопросы на эту тему, ведь он мой единственный друг-гей, который мог бы меня просвятить в этом щекотливом вопросе, но мне было так неловко и стыдно, что все свои расспросы я прикрывал якобы интересом к фанфикам, которые он без конца строчил…       — Ах ты вот, значит, как, да! Вот ты! Как! Я думал мы друзья! — с обидой эмоционально бросает Юнги, жестикулируя, — ты только… только делал вид, что тебе интересно читать мои рассказы?!       — Успокойся и слушай дальше! — чуть сердится, направляя серьезный взгляд на расплывающегося от выпивки соседа на кровати.       В конце концов, именно его работы и… побудили меня действовать более решительно. В том смысле, что самое страшное может произойти в том, что я собираюсь сделать? Никто же ведь не умрет. Так я думал.       Мы встретились, наверное, спустя месяц после постоянной переписки, и уже на той первой встрече я знал, что нравлюсь Тэхёну не только в качестве друга — это чувствовалось в его взгляде и мягкой улыбке. То, как он наклонял голову... поправлял волосы и облизывал губы. Такие вещи не проговариваются вслух, но они почему-то сразу очевидны для обоих.       Мы начали в кофейне, продолжили в баре и закончили в клубе, и чем темнее становилась ночь, чем больше мы выпивали, тем ближе становились друг к другу: не только в плане общения. Наши тела. Их как будто притягивало друг к другу.       Возможно, я и правда слишком легкомыслен в плане поцелуев, для меня они действительно значат не так много — особенно, с человеком, которого ты видишь второй раз в жизни. Для меня тот наш первый поцелуй не значил многого, хотя по всем канонам он был романтичным: мы возвращались домой из клуба веселые, натанцевавшиеся и почти что уже протрезвевшие, и раннее весенне солнце уже проклевывалось из-за горизонта, скромными лучами ложась на самые верхушки еще темных гигантов-небоскребов, которые едва блестели в своем ночном освещении. Тэ шагал рядом, чуть запинаясь и я, придерживая его, хохотал: в тот момент мне и правда было хорошо, но мне не доставало завершения вечера.       Ким это понял, думаю, по моему взгляду и замеревшему в его направлении лицу. Он притянул меня к себе, прижался грудью и коснулся своими губами моих. Я уже говорил, что в тот момент я не придал значения этому моменту, я лишь ловил эти новые для себя ощущения, которые захлестнули меня волной и перевернули что-то в моем сознании. Я совру, если скажу, что мне не понравилось — нет, наоборот. Этот поцелуй был, наверное, одним из самых волнительных в жизни.       Тэхён целовал меня невероятно мягко и нежно, даже не пробуя зайти дальше, мы едва соприкасались языками, едва обнимали друг друга руками, и хоть было хорошо, я первым разорвал поцелуй: мне нужно было все обдумать и понять, что я чувствую. Все же это был первый поцелуй с парнем, и мне необходимо было определиться, как я ко всему этому отношусь. Ответ не находил меня, и я, неопределившийся, решил плыть по течению.       И это течение из раза в раз уносило меня в его объятия. Мы стали встречаться чаще. Больше общения с ним, больше интереса, больше появляющихся чувств, которые я не мог идентифицировать и… и больше поцелуев. Намного больше.       Они становились все более раскованными, я бы даже сказал опасными: для меня опасными, но я не мог отказать себе в этом удовольствии. Ким увлекал за собой, и я позволял себе растворяться в нем. И мы становились все ближе и ближе…       Мой первый секс с парнем случился в конце мая, в его крохотной съемной комнате на окраине Сеула в выходной день. Поздно вечером. Все как у всех: я пришел к нему, чтобы мы вместе посмотрели фильм, который, естественно, не досмотрели. Это было дико необычно для меня, но все происходящее возбуждало так сильно, что я не мог сопротивляться. Я до сих пор вспоминаю его милое лицо, когда я аккуратно и медленно входил в него, вспоминаю его подбадривающие слова и легкие прикосновения к лицу. И его полуоткрытый манящий рот, когда мы кончили почти одновременно. Это было горячо.       Я никогда не забуду ту ночь, потому что именно тогда поцелуи для меня вдруг стали значить нечто большее; в том смысле, что каждый раз, когда он притягивался ко мне своими губами, я чувствовал нечто необъяснимое внутри, то, что волнами проходилось по всем моим органам и вибрациями отзывалось в каждой косточке. Всему этому невозможно было не придать смысл…       Лето было горячим не только из-за рекордной температуры на улице, но и из-за наших встреч. Из-за Ким Тэхёна. Мы виделись у него, мы встречались у меня на квартире, когда не было соседей. Однажды он даже снял какую-то дешевую гостиницу, чтобы мы не боялись быть замеченными и могли больше раскрыться друг перед другом… Было волшебно. Порой я так не мог насытиться им, нашей связью, что наша близость длилась часами.       Но несмотря на все это, я все еще не понимал, что чувствую внутри себя. Мне нравилось целовать Тэхёна, нравилось заниматься с ним сексом, но было ли в этом что-то большее? Я имею ввиду… неужели, я действительно гей? Бисексуал? Или это затянувшаяся игра на интерес? Познание самого себя? Эксперимент? Могу ли я встречаться с парнем, если всю жизнь считал себя гетеро, видел себя с девушками? Я чувствовал, что и для Тэхёна этот момент становился все более важным, острым. Он никогда не давил на меня, но я знал, что он ждет от меня каких-то слов и решений, нельзя было постоянно находиться в таком подвешенном состоянии.       Прошло уже немало времени с момента наших встреч, когда Мин Юнги вдруг объявил, что у него есть проходки на знаменитую в нашем городе вечеринку «Темная ночь» — на нее почти нельзя было попасть простым бедным смертным, вроде нас, но его ухажер постарался на славу, и глупо было отказываться от приглашения, хотя мне пришлось увиливать от друзей, ведь я не был готов к тому, чтобы меня с Тэ видели вместе. Мы пошли туда, и этот вечер… стал роковым.       В этот вечер, когда я смотрел на такого красивого Тэхёна, к которому меня все больше тянуло, которого я хотел исцеловать, я вдруг понял, куда все это может привести. Я, наконец, осознал, что начинаю влюбляться в парня и испугался так сильно, что запаниковал.       Возможно, я выпил слишком много, но поток мыслей и чувств накрыл меня мощной ударной волной. Такое случается, когда ты пьяный: картинка мира вырисовывается перед тобой как будто бы своем реальном виде... ну или так кажется.. так или иначе, я выложил ему все — слова криво ложились на язык, сбивались, прерывались моим истерическим плачем, но смысл он уловил: мне страшно было признавать себя тем, кто я есть, мне страшно быть рядом с ним, и я не могу это принять, я не готов вступать в такие отношения и я не готов к тому, к чему это может привести. Я сказал ему тогда, что лучше прекратить эти встречи, но он молчал так, будто бы еще надеялся, что я передумаю или забуду завтра, когда протрезвею. Но хоть я и был пьяным, я четко осознавал, что говорю. Выпивка просто придала храбрости.       Он до последнего не воспринимал мои слова всерьез. Но потом я добавил, что последние несколько недель общаюсь с девушкой по имени Таён и у нас, кажется, что-то наклевывается. Вот тогда он и ушел. Возможно, что-то сказал напоследок, возможно… я не слышал, потому что плакал и убеждал и его, и себя, что у меня к ней есть чувства, хотя я не был в этом уверен на сто процентов. Тогда мне казалось, что это правильный выбор. Что это безопасно.       Таён, действительно, хорошая девушка: заботливая, милая, умная… но… но поцелуи с ней никогда не становились значимыми для меня.       — Не знаю… не знаю, почему я все еще с ней, — Чонгук лежит на боку, вяло продолжая: его хорошенько унесло от этой выпивки, которую он влил в свой голодный желудок, но все же он благодарен Юнги — если бы не рассказал это хоть кому-нибудь, лопнул бы.       — Подонок, — хлопает Юнги с закрытыми глазами — тоже уже пьяненький, — если Таён такая хорошая, а ты особо ничего к ней не чувствуешь, то ты подонок, что продолжаешь с ней встречаться и вселяешь в нее надежду… Подонок еще и потому что встречался с Тэхёном, играя с его чувствами… но… — он зевает, — я могу тебя понять, я же проницательный… Нельзя делить все на черное и белое… мир многогранный… ты просто познавал себя в разных ситуациях, а теперь не можешь понять, кто ты.       — Ты давно психологом стал, хён?       — Парень, слушай, если ты пишешь рассказы, то в зависимости от контекста, ты и психолог, и архитектор, и искусствовед, и историк, и врач, и детектив… — он распрямляет спину, удобнее устраиваясь на кровати, — черт, а история... такая красивая... Хоть и грустная. Но не законченная. Нужна развязка. Мощный финал. Впечатляющий.       — Юнги-хён, но я… как ничего не знал, так ничего и не знаю, — хнычет, закусывая губу, — я не могу понять, что мне нравится и что мне нужно… Я… мне страшно совершить ошибку или… если я ее уже совершил, страшно ее не исправить и сделать только хуже…       — Кто не ошибается, тот не живет. Кто живет, тот ошибается, и это нормально.       — Но я… я не хочу… я не хочу чувствовать боль, — Гук тянется взглядом к парню, когда замечает, что Юнги о чем-то глубоко задумался, — и не хочу, чтобы кто-то другой ее чувствовал из-за меня.       — Тогда становись буддистом, — усмехается горько, — основа страданий — наши желания. Отрекайся от желаний и живи себе спокойно.       — Но если я не хочу отрекаться от желаний?       — Тогда смирись с тем, что придется жить с болью.       Неожиданно сильно и резко это отзывается в груди Мин Юнги; до этого его прогрела выпивка, но теперь собственные слова режут не слабее алкоголя. Сердце бьется сильнее, когда он мыслями обращается к господину Чону, и оно стуками выбивает:       Я так соскучился по Джею, я так соскучился по Джею, я так соскучился по Джею.       Он — его желание, и он его боль, ведь… нужно признать, что мистера Чона не интересуют отношения с бедным студентом и никогда не будут интересовать, а он по своей воле не сможет отказаться от встреч с ним, потому что…       — Чонгук, — слабо замечает Юнги хриплым, засыпающим голосом, когда рука слабо достает телефон из джинс и медленно открывает переписку с мистером Дж., — это… прости… что перебиваю… но я…       Блять, он должен был быть готов к этому, должен был защищать себя, поставить на сердце пин-код и забыть пароль, но Чон, похоже, профессиональный хакер, быстро взломавший его с первой попытки.       — Я, кажется, влюбился в мистера Джея, — он не смотрит на младшего, — знаю, это неправильно и глупо, и мы сейчас о тебе говорили, но вся твоя история меня так затронула, и я задумался… — больно тикает в сердце, когда пальцы печатают текст Чону:       «Я соскучился, мистер Джей»              — Но ты так красиво говорил о поцелуях, — поджимает колени ближе к груди, — о легкомысленности и значимости… Вчера… перед сменой… когда мы были вдвоем… я… я понял, что хочу, чтобы каждый мой поцелуй с ним был… другим. Не таким, какие у нас сейчас…ты понимаешь?       Губы младшего дрожат:       — Я мечтаю, чтобы у меня такие поцелуи были с Таён, хотя бы один... тогда бы... но… но я знаю, что этого никогда не случится, потому что…       — Тэхён…?       Хнычет, кивая головой.       Юнги решает ничего не отвечать младшему — возможно, тому действительно нужно больше времени, чтобы все обдумать и понять. В конце концов, некоторым требуются годы, чтобы принять себя, у него же прошло всего несколько месяцев с тех пор, как он открыл эту грань самого себя.       Мин сглатывает, вновь обращая взгляд к телефону, где вырисовывается фраза, выдающая его с потрохами.       Затем медленно стирает текст смс, блокируя экран телефона: возможно, ему действительно нужно воспользоваться своим же советом и принять тот факт, что желание быть с Джеем будет сопровождаться с болью от невозможности этого… поэтому он выбирает пока что наслаждаться тем, что есть, выбирает безопасный вариант для себя; прямо как Чонгук.       — М-да, Гуки, — грустно замечает Юнги, — во всей этой истории не планировалось метки «драма» и «неразделенная любовь».       — А они вдруг появились?       — А они вдруг появилась, — подтверждает.