Say my name

      неизвестный номер:       привет, Юнги :)       Он смотрит в телефон с подозрением, едва задерживаясь в коридоре по пути из ванной в комнату, потирая свои влажные волосы полотенцем:       — Что за хуй? — удивляется он вслух, прищуриваясь, еще раз перечитывая сообщение.       неизвестный номер:       только тс-с!       неизвестный номер:       никому) это Ким Сокджин, помнишь такого?       — КАКОГО ХУЯ! — Мин почти начинает бежать в комнату Пака, — Чимин, бля!!! Мне написал СА-АМ КИМ СОКДЖИН!       Дверь в комнату соседа он распахивает без раздумий и стука, врывается внутрь непрошенным гостем и натыкаясь затем, как на штыки, на пожирающий взгляд Чимина… потом на еще один взгляд — не такой злобный, но перепуганный и удивленный.       Да, в этой гейской квартире слишком непривычно видеть прекрасные девичьи глазки:       — Ой, привет Соён, — Юнги чуть смущается, пожимая плечиками, чуть заигрывая с ней (по-гейски).       — Привет, Юнги, — девушка начинает улыбаться, чуть прикрываясь одеялом, пряча под ним свою улыбку.       — Как у тебя дела? — чуть подходит ближе, — я слышал, ты начала ходить в вечернюю школу актерского мастерства?       — Да, знаешь! — чуть приподнимается, — ты не поверишь, кто будет вести у нас один из курсов…! Ты же помнишь Ли Фан…?! Я теперь…       — То есть ни тебя, Соён, — медленно начинает Чимин, грустно вздыхая, переводя потом взгляд на друга, — ни тебя, Юнги… не смущает, что мы… ну, голые сейчас?       — Вы же под одеялом, — фыркает, подходя к кровати, садясь, — я быстренько! Мне же тут! — он снова начинает улыбаться, — НАПИСАЛ САМ КИМ СОКДЖИН! Соён, только никому не говори!       — А мне, значит, можно говорить? — Чимин хихикает.       — Ой, да, бля, тебе все равно никто не поверит после того, как ты всем в универе растрындел, что бухал с самим Бан ПиДи, — Юнги снова приближает телефон к себе, — НО КИМ СОКДЖИН!!! Мы познакомились с ним на том благотворительном вечере, где…       — … где мистер Джей выебал тебя в номере люкс на последнем этаже?       — Скажи, охуенно? — хихикает, смотря затем на Соён, — мистер Джей… это мой… — поднимает глаза в потолку, размышляя.       — Его ебырь, — отрезает Пак, чуть приближаясь к девушке.       — Ну, да, ебырь, — влюбленно улыбается, заправляя недлинные волосы за ухо, — но каков… ах, да… о чем я? МНЕ НАПИСАЛ КИМ СОКДЖИН!       — Так что написал то? — Девушка чуть придвигается ближе, все еще укрываясь одеялом, — это тот самый Ким Сокджин?! Айдол?!       — Угу… — снимает блокировку с экрана.       неизвестный номер:       я жалею, что в тот вечер, когда мы познакомились, у нас было так мало времени для того, чтобы узнать друг друга поближе.       неизвестный номер:       хотел предложить исправить это) ты… понравился мне.       — НИХУ… — теряет Мин дар речи.       — Ого, — девушка задумывается, надувая губки, — Юнги… он… он, получается, хочет выебать тебя?       — Думаешь? — парень опять смущается, прижимая телефон к груди, — ну да, я ему понравился тогда, — вспоминает, — сказал, что мое лицо напоминает ему морду черепахи… А я ведь был в него влюблен…! — вздыхает, — господи, спасибо тебе, автор, который пишет эту историю…       — Что? — не понимает девушка.       — Не обращай внимания, — Мин отмахивается, хихикая.       — Ты поедешь к нему? — Соён загорается огоньком энтузиазма.       — Что? — фыркает, — нет, конечно, у меня же есть…       — Чон? — Чимин закатывает глаза, — ты сам говорил, что вы друг другу никто, так что ты вполне можешь делать, что угодно. Хоть поебаться с известным айдолом… Я бы и сам с Сокджином…       — Я б тоже…! — девушка соглашается, оборачиваясь к Чимину, стреляя взглядом, — ну, а кто — нет?!       — Да стойте, мы даже не уверены на сто процентов, что он хочет меня выебать, — он начинает задыхаться, перечитывая сообщения, — может, просто… подружиться? Ну, где я, а где Ким Сокджин? Ща, ща, ща!

Мин Юнги:

типа сексом потрахаться?

      неизвестный номер:       ага)       — Ладно, все-таки он хочет меня выебать, — признает, блокируя телефон, — но этого не произойдет, — встает с кровати, — ведь я… я… Джей…       — О, боже, — Соён чуть склоняет голову, поджимая губки, — ты так влюблен…!       — Что? — корчится, — нет, у нас с Джеем…       …Моменты, которые столярным ножиком вырезают в его памяти лучшие воспоминания; длинные, бесконечные, до боли глупые переписки и такие же разговоры ни о чем, которые смешиваются со смехом, иногда переходят на серьезные темы, которые почти всегда заканчиваются такими жгучими поцелуями и пылкими прикосновениями… у них с Джеем потаенные вздохи и выдохи, отсутствие стыда, у них с Джеем отсутствие расстояния между телами, общий запах на двоих, у них…       Прошло уже много времени с тех пор, как они начали ебаться…       …И Юнги хочет верить, что остается совсем немного до того момента, когда они начнут… заниматься любовью.       — … У нас взаимовыгодные отношения, — заканчивает он, начиная двигаться к выходу, — мы просто трахаемся.       — Ты же знаешь, что так не может продолжаться вечно? — бросает Чимин вслед, но Мин не слушает его.       Сегодня, кажется, Джей пригласил его на свидание.       Настоящее.

***

      Да, он влюблен в Джея.       Влюблен в его прикосновения и зачастую холодный неприступный взгляд, влюблен в его умные слова и попытки шутить наравне с ним (шутки Юнги всегда намного хлеще по причине его непроработанных детских травм — шутками он защищается от страшного внешнего мира, так что гармония соблюдена); влюблен в его руки, в его пальцы, которые могут, как нежно гладить и ласкать, так и звонко и больно шлепать и натягивать.       Юнги влюблен во все, что есть в Джее, только вот… вот… все это — как-то неправильно, но… господина Чона, кажется, все устраивает. И пока у Юнги будут силы продолжать это все, он… будет.       Как и будет надеяться, что силы никогда его не оставят.       — Все в порядке? — Джей подходит из-за спины, кладет руку на плечо, — ты будто сам не свой.       А, может, с Джеем он теряет время…? Теряет… самого себя? Упускает возможности, упускает шансы на что-то лучшее…? Он уже так давно ничего не писал, он забыл, когда думал о чем-то, кроме своего Господина Чона, он… он отдает всего себя человеку, в которого влюблен, но о котором ничего не знает.       Он наизусть выучил его взгляд, но понятия не имеет, что скрывается под ним; он жгуче помнит и понимает каждое прикосновение, но понятия не имеет, чем Джей занимается, когда они не вместе; Юнги запомнил изгибы его голоса, кажется, в любой форме, но он… даже имени его не знает.       Не влюблен ли он просто… в образ?       Юнги вздыхает: тут и думать нечего… он, действительно, влюблен только в образ Джея — не в него самого.       И от этого тошно, от этого по душе скрипит как пенопластом по стеклу: он хочет не только быть влюбленным, но и любить. Не только образ Джея, но его самого… но тот… тот неприступен, тот ревностно защищает себя, тот… не хочет раскрываться.       — Все в порядке, — давит улыбку из себя, чуть оборачиваясь к мужчине, осматривая его: Чон, как всегда, выглядит превосходно — не хочется ужинать, хочется съесть его самого, хочется въесться в его губы, зарыться в его волосы, хочется… хочется всего его.       И так каждый раз… Джей наркотиком действует на Юнги, придает ему сил и дальше верить в то, что у этого всего… есть какое-то будущее.       — Правда, — улыбается теперь искренне, наблюдает за тем, как Чон садится напротив, чуть закатывая рукава рубашки, — все изумительно…       — Надеюсь, тебе понравится, что я тут наготовил… — Джей нерешительно глядит на стол: вообще-то повар он такой себе, — пришлось позвонить Пак Ёнхо…       — Подожди, подожди… — Юнги смеется, — ты звонил Пак Ёнхо… самому знаменитому повару Кореи, чтобы… чтобы приготовить нам ужин?       — Я делаю либо превосходно, либо никак, — Джей улыбается, отпивая глоток белого вина, — так что сибас должен быть не хуже, чем в мишленовском ресторане… я надеюсь…       В голове Юнги звенит звоночек, но слышен не колокольный звон, а первый жалобный писк… о том, как сильно он хочет треснуть и выплеснуть все.       Писк о том, что он… так невозможно влюблен.       — Джей… я… — вздыхает, когда губы трескаются от того, что на них буквально тяжелым грузом лежат неозвученные слова.       — М? — мужчина застывает у блюда с вилкой и ножом.       — …Кажется, еще никогда не ел сибас, — уворачивается, принимаясь за еду, — надеюсь, не отравишь?       — Хотел бы отравить, давно бы это сделал, — ухмыляется, — а пока ты мне еще нужен.       «Для чего, Джей?» — он не задает вопрос, потому что, скорее всего, знает ответ.       Для секса, конечно.       Для чего же еще?       Он сам на это согласился.

***

      Старый черно-белый американский фильм булькает на фоне, его совсем неслышно из-за мыслей.       Джей чувствует, что тут что-то не так. Юнги… какой-то не такой, каким бывает всегда, что-то в глазах у него… непомерно грустное. Наверное, Джей даже догадывается, почему…       Мин лежит на боку, почти свернувшись на кровати, прижимает руки к подбородку, и Чон краем видит, что тот совсем не смотрит эту пресловутую «Касабланку», о чем-то думает, погрызывая свои губки — Джей аккуратно кладет свою ладонь на его руку, заставляет взглянуть на себя.       Лицо Юнги бледное, круглые котеночные глазки смотрят в ответ слезливо, жалобно, да и сам он… будто истощен.       — Да что с тобой? — внутри щекочет волнением, — Юнги?       — Все в порядке, просто… — теряется он, понимая, что… что не сможет сказать Джею все, что на душе.       Что, если он, признавшись, вдруг потеряет его? Что если Джея это оттолкнет…? Он… он не готов его потерять из-за своей слабости.       Лучше оставить все, как есть. Он потерпит. И жалобный писк в этой дурной башке обязательно вот-вот затихнет…       — На учебе… завал просто… — неумело лепечет он, отводя взгляд, ощущая, как Чон тянется ближе…       …Такой домашний, мягкий, уютный Чон в своих пижамных штанах и растянутой футболке, все равно выглядящий, как самый настоящий Бог… Хотя, нет, не Бог — он лучше. Джей тот, в кого он влюблен…       Писк, писк, писк…       — Давай я куплю эту учебу…? — смеется, приближаясь еще ближе.       — Не все же деньгами решается, — улыбается, чувствуя, как от мужчины веет теплом, чувствуя, как мягки его прикосновения, чувствуя, что… что ему хочется быть еще ближе.       — Просто… — ежик чувств Чона колется изнутри, — не хочу, чтобы тебя хоть что-то беспокоило, — голос становится тише, пока в голове вдруг все становится так невесомо, так мягко и так… странно, будто от недостатка кислорода.       Чон кладет руку на талию Юнги, чуть притягивает парня к себе, глядит на его лицо, и все слова, которые он собирался сказать, вдруг отваливаются — ни с кем еще ему не было так… спокойно… так хорошо.       Пальчики поглаживают Юнги, несильно надавливая на бок, притягивают так, что вскоре совсем не остается пространства.       Мин в очередной раз понимает, что это будет ночь без слов и без сна, но будет ночь с…чувствами и с поцелуями. В очередной раз он понимает, что ради таких ночей он готов мириться со своими идиотскими чувствами и дурацким неустойчивым положением: Чон вряд ли чувствует к нему то же самое, так что… нужно только податься навстречу к его губам.       И почувствовать. Почувствовать, как электрическими импульсами поцелуй растекается по телу, как кожу намагничивает и воспаляет от его мягких пальцев, которые заползают под его футболку и вплотную прилегают к покрывшейся мурашками коже.       Почувствовать запах его терпкого одеколона и вдыхать, вдыхать его, пока не закружится голова, утыкаться носиком в его кожу, ощущая и запоминая каждую нотку запаха, запоминая каждое еле заметное движение его пальцев.       Юнги уже сотню раз целовал эти вкусные губы, но ему никогда не надоест изучать их, никогда не надоест любоваться едва заметной родинкой над верхней губой, не надоест проводить язычком по нижней, затем проникать внутрь и встречаться с уже его языком.       Чон целует настойчиво, горячо, с напором, но сегодня Юнги… сегодня Юнги, пожалуй, слишком чувствительный, ранимый… Сегодня он хочет быть нежным — таким нежным, каким, наверное, еще никогда не был.       Парень приостанавливает Джея, перенимает инициативу, продолжает поцелуй мягко, спокойно… целует приторно-сахарно, притягивая его за лицо, совсем едва мыча в губы, потому что все это — слишком хорошо.       Как хороши упругие прикосновения Чона к его заднице, которые воспаляют нежность, окрашивая ее розовым щекотным желанием снять штаны и дать себя трахнуть — так, как он делает это всегда.       Как и всегда потом… расставаясь с ним. Без слов, без разговоров о… о них.       Юнги ложится на спину, на мгновение отрываясь от вкусных губ, наблюдая за тем, как Джей пристраивается меж его ног, разводя их в стороны, как приближается чуть ближе, сидя на своих коленях.       — Юнги, ты… — вырывается вдруг у Джея, когда он замечает, как быстро бьется его сердце.       Когда он замечает то, что мысли его пищат, трезвонят, как разрывают его губы, как пытаются заставить его сказать то, что он… что он еще никогда и никому не говорил; сказать то, что не может просто так вырваться с его губ; сказать то, чем люди обычно не бросаются, но хранят меж собой.       Джей слышит, как мысли его буквально пищат от чувств к этому Мин Юнги.       — Я тебя… — голос дрожит, когда он склоняется над бледным парнем, глядящим на него с восторгом в глазах, — я тебя… — переходит на шепот, опускаясь еще ниже, — хочу. Так… так хочу…       Юнги знает, что он не услышал бы ничего другого — это подтверждает то, что… чувства не взаимны. Он знает, знает это, знает, что ничего не изменится… Но надежда все же… проскользнула на самое мгновение. Он притягивает Джея за шею, укладывает его губы на свои, раздвигая ноги чуть шире, чувствуя вес своего мужчины на себе, ощущая приятную тяжесть в паху, разжигающееся внизу возбуждение.       Мин огибает Чона ногами, прижимает его грудь к своей, продолжая обнимать его за шею, продолжая нежно топить обоих в мягком сливочно-зефирном поцелуе, пока на фоне звучит ласковый голос Ингрид Бергман из «Касабланки» — она щебечет что-то мягко-грустное, вплетаясь музыкальным сопровождением в этот приторный поцелуй.       Мистер Джей и правда топится в поцелуе, правда растворяется в нем, становится сливочным маслом, которое размазывает на хлебе, где острый нож — это неожиданно мягкие губы Юнги.       Губы Юнги… самое вкусное, что он пробовал в своей жизни: ни этот сибас, ни мраморная говядина, ни тартар, ни даже мамины пироги… губы, которыми невозможно насытиться и невозможно от них оторваться. Губы, которые зачастую болтают несусветную чушь и неловко ломаются, но которые вместе с тем притягивают к себе, заставляя целовать снова и снова — хоть до бесконечности.       Джей на миг отдаляется, снимая с Юнги футболку, затем снова прижимаясь к нему, притягиваясь ручками ниже к их штанам… Мужчина чуть подается пахом вперед, чувствуя, как горячо у Юнги в штанах и то, как сильно ему хочется высвободить его…       Юнги уже даже дико вспоминать, что когда-то ему было неловко с Джеем; было неловко от своей наготы и неопытности, неловко от того, чем и как они занимаются… но Чон научил всему. Научил не бояться себя и его, научил трогать и прикасаться, научил любить… секс. Не только в формате букв в своих же идиотских фанфиках, но… но и вот так.       По-настоящему.       Научил любить секс с ним. Научил доверять и отдавать всего себя…       Они оба уже абсолютно голые, когда Юнги встает с кровати и садится к нему на бедра, обнимает его за шею, обвивая торс ногами, ловя его быстрые губы, что ласкают не только его улыбку, но и смущение на щеках, воспаление на мочках уха, напряжение в венках шеи…       Мысли Юнги опять пищат: он так сильно влюблен в него, что его сейчас разорвет. Так, что даже хочется плакать.       Их напряженные члены соприкасаются, трутся друг о друга — ниточками возбуждения это натягивает кожу, делает ее горячей, кипящей, будто бурлящая вода в чайнике — и вода эта бурлит больше, когда Чон прикасается к нему — почти гладит, прохаживаясь по спине, а затем, придерживая за поясницу, чуть отклоняет назад, мокрыми следами спускаясь к соскам; Джей знает, что Юнги любит это…       Обводит язычком бугорок, присасывается, а потом почти мычит, потому что ощущает, как Мин берет их члены вместе, проводит по ним рукой. Ладонь наслаждения ложится на веки, прикрывает их, а затем играючи проводит по позвоночнику, выгибая их.       Юнги находит руку Чона, ведет ее ниже, промеж своих ягодиц, ожидая, когда длинные пальчики, наконец, окажутся внутри:       — Чон, трахни меня сегодня так, — шепчет, — как-будто ты…       …как будто ты меня любишь.       — Как-будто… — теряется в словах, краснея, — ну… ну…       — Ты сегодня очень нежный, — он проводит языком по соску, затем выпрямляясь, приближаясь по исцелованным губам, — как молочный коктейль… клубничный… как растаявшее мороженое, — выдыхает перед новым поцелуем, пробираясь пальчиками внутрь парня, начиная медленно растягивать его, — я тебя понял… нежно?       Юнги быстро кивает головой, поджимает губки, когда чувствует пальцы Джея внутри — так нежно, как будто я правда для тебя что-то значу; так, как будто я нужен тебе не только для секса, так… как будто ты чувствуешь ко мне что-нибудь. Хотя бы… сделай вид.       Джей укладывает его на кровать, нависает сверху, перемещая руку, продолжая медленно вводить пальцы, снова падая в слащавый ванильный поцелуй, и Юнги уже не может воспротивиться — тянет стоном в губы мужчины, обхватывая его за шею, не давая ему возможности отдалиться.       Парень чувствует его член совсем рядом с колечком мышц — Чон уже упирается, но еще не входит… его рука мягко поглаживает Юнги по волосам:       — Все в порядке? — шепчет, — тебе хорошо?       — Чон, я, — срывается, впечатывая подушечки пальцев в чужие ягодицы, прижимая его в себе, — мне… очень… хорошо.       Ведь что бы ты ни делал, Чон, один факт того, что это делаешь именно ты, делает мне очень хорошо.       Член почти входит внутрь, оба напрягаются, приоткрывая рты; Юнги принимает новый долгий поцелуй, как принимает и пенис внутрь себя… Его, как и всегда, скручивает и выбивает воздух из легких, как и всегда, он начинает постанывать — почти скулить: рядом с Чоном невозможно оставаться тихим.       Юнги хочет, чтобы Джей слышал, как ему хорошо; он хочет, чтобы Джей видел, как ему хорошо, чтобы он понимал, что он в его руках уже почти безвольный, прирученный… настолько ласковый, что бери голыми руками в любое время дня и ночи. Парень подается тазом навстречу, ощущая не только медленные толчки внутри себя, но и внутри своих мыслей.       Его снова бьет мыслями, снова калечит чувствами и когтистыми пальцами охватывает со всех сторон.       Он задыхается Джеем, задыхается им…       И снова скулит, когда господин Чон задевает по простате своим разгоряченным членом, когда он медленно входит и выходит, точно плавно волнообразно танцуя; Джей поливает весь этот десерт сладким сиропом поцелуев, который стекает от губ к раскрасневшейся шее, где уже видны отметины и уже почти не целует, скорее облизывает, едва-едва проходясь зубками.       Юнги чуть подставляет поясницу, прогибаясь, проваливаясь в кровать, еще больше раздвигая ноги, чтобы попадания по простате участились, чтобы ему было настолько хорошо, чтобы все эти идиотские мысли вдруг взяли и исчезли.       Потеряться в сексе настолько, чтобы никогда не найти выхода к чувствам.       Не усложняй, Юнги, всего лишь ебля…       Он стискивает зубы, сжимает губы, утыкается Чону в ключицу, скручиваясь, крепко держа его за шею, подставляясь под ускоряющиеся движения. И звуча... постанывая, изнывая, мурча, чтобы он слышал, чтобы услышал и запомнил каждый его сладкий звук, чтобы понял в его звучании... все.       Никакая это не «всего лишь ебля», нахуй! Нет, блять! Тут определенно больше… всего.       Пусть даже если он влюблен в образ — он… он влюблен.       Приятные ощущения растекаются по телу, сгущаясь в клубок чувств и эмоций; Юнги поджимается еще больше, скукоживается, подтягивает колени к себе и почти начинает хныкать, когда Джей проводит свободной рукой по его члену, останавливая пальцы у самой головки, задерживаясь у уздечки, чуть надавливая на нее.       Хочется выгнуть поясницу еще больше, но Чон напирает все сильнее, удлиняя свои толчки, входя настолько плавно и медленно, насколько может, насколько позволяет собственное самообладание: сейчас Джей и правда не хочет вытрахать его до полусмерти, как это обычно бывает; сейчас он не хочет шлепать его и кусать, не хочет тянуть за волосы, он хочет, чтобы Юнги… искупался во всей его скупой нежности…       Он правда не умеет быть нежным и ласковым, но… но вдруг захотелось научиться.       Юнги податливо отвечает на каждое его движение, выгибается вместе с его движением внутри, стонет, когда отдаляется; когда дыхание опаляет ушко Чона, он почти краснеет, потому что… ни с кем и никогда ему не было так хорошо.       Ни с кем и никогда он не мог быть просто… просто собой. Не мистером Джеем и не господином Чоном — собой...       Оба они переполнены и оба они горят; Юнги все равно, что напившийся малолетка, который вдруг забывает вообще все, забывает собственные ограничения и мысли, забывает то, на что настраивался, забывает обещания самому себе…       Чон набрасывается на него, целует не губы, но уголок, щеку, упирается своим лицом в его ухо, плавно выгибаясь всем телом, снова и снова доставляя маленькие вспышки удовольствия им обоим.       Юнги чувствует, что история близится к развязке, чувствует, как его настигает кульминация…       Мин обхватывает спину Чона и вдруг тянется к его уху.       — Я… люблю тебя, Джей, — шепчет он скованно, и слов его почти не слышно из-за собственного сбивчивого дыхания и из-за стона Чона, раздавшегося в этот же момент.       …Возможно, он не услышал.       Юнги округляет глаза, когда понимает, что сказал, раскалывается на мелкие кусочки и поджимает губы.       Идиота кусок придурок ебаный ты в рот Юнги нахуй ты это сделал блять идиот       Джей разыскивает его глаза и смотрит…       …Смотрит так, будто все услышал и все понял.       Смотрит так, будто давно жаждал это услышать.       Смотрит так, что Юнги начинает верить, что и он тоже…       Но они больше ничего друг другу не говорят, потому что Чон ставит точку поцелуем — долгим, вкусным, нежным… поцелуем, в котором они оба кончают друг за другом, поцелуем, который перемешивается со стонами, скулежом и почти мурчанием.       Поцелуем, после которого… Юнги не хочет слушать что-либо от Джея.       Может, пусть все так и остается.

***

      Глаза раскрывать совсем не хочется — вот бы поспать еще часик-другой… но грохот на кухне заставляет все же проснуться и вяло глянуть в сторону кухни; рука рядом находит лишь уже охладевшую пустоту. Улыбается — готовит завтрак.       Чон принюхивается — горелым не пахнет, что уже хорошо.       Мужчина поворачивается на спину, едва постукивая себя по подтянутому животу, слегка проваливаясь в воспоминания… Ведь Юнги… ему не показалось? Не послышалось…? Было так невнятно, так непонятно, как будто не слова — лишь эхо слов, которые ему хотелось услышать…       … Или он только придумал себе это? Юнги действительно сказал, что…?       — Гуд морнинг! Гутен морген! Бонжур! Заосанг Хао! — улыбающийся Юнги заходит в спальню с чашкой кофе.       …Чон присматривается, не может не улыбаться: Мин надел его рубашку… господи… это так…       — Нравится? — улыбается, замечая взгляд мужчины на себе, едва красуясь.       — Рубашка от Луи за тысячу долларов — очень, — чуть приподнимается на локтях, — но ты в ней нравишься больше.       — Прекращай, — ставит чашку кофе на прикроватную тумбу, хватая затем руку Джея, — а то, ну, я… этому оттенку белой рубашки не подходит мой красный румянец, знаешь?       Юнги хитро забирается на кровать, садится на Джея сверху, беря вторую его ладонь.       Переплетает их пальцы.       Да, он определенно точно признался Джею вчера… и, кажется, тот действительно услышал… да даже, если нет — почему-то стало легко; так, будто гора с плеч упала, будто он прошел самый трудный экзамен, будто впереди целое лето каникул, где ему ни-че-го не надо делать. Очень… странное и светлое чувство почему-то вдруг пальчиками обняло Юнги с самого утра — противиться он не стал.       Задавать вопросов тоже.       Время покажет…       — Я получил много рефов этой ночью для «Say my name» — начинает Юнги, усаживаясь на торсе мужчины поудобнее… тщательно прислушиваясь к ощущениям от его легких поглаживаний по руке.       — История близка к завершению? — улыбается Джей, — сейчас у Джинси и Кая кризис в отношениях…       — О, да, еще какой, — размышляет, — но история закончится так, как надо.       — Это как? У них будет счастливый финал? Они останутся вместе?       — Счастливый финал не обязательно влечет за собой то, что они останутся вместе.       — Как же счастливый финал может быть без того, что влюбленные в конце будут вместе?       — У них достаточно токсичные отношения, не находишь? — хитро улыбается, — может быть, для них будет лучше найти счастье не друг в друге, а… в себе? Пойти своими дорогами…? Чем не счастливый финал?       — Ты прав, но… — Джей округляет глаза, — счастливый… финал… с влюбленными Джинси и Каем… где у них… любовь… и дети?       — Какие дети? — хохочет, закатывая глаза, — это не омегаверс! Да и еще у Кая... он и дети, как ты себе это представляешь?! Катастрофа! Нет, я уверен, — вздыхает, — счастливый финал не подразумевает под собой счастливый финал романтической линии — а вот счастливый финал линии и пути становления героя — это да, это другое дело.       — То есть они не будут вместе в конце?! — мужчина волнуется так по-детски забавно.       — Кто знает, — пожимает плечом, — зависит от того, насколько они захотят этого…       — Опять твои писательские приколы, — он ложится на подушку обратно, размышляя, — интригуешь, интригуешь, а проду не пишешь…       — Это потому что я все время кое-чем занят…       — Чем же? — снова приподнимает голову.       — Вернее будет спросить «кем», — чуть ведет взглядом вбок.       — Ну и кем же? — ухмыляется, зная ответ.       — Самым лучшим мужчиной… — он мягко ведет пальчиком по ладони, — тобой…       — Самым лучшим? — смеется, чуть закатывая глаза, — тебе нужно правда попробовать с другими парнями, чтобы понять, что это не так…       Голос мерзкого слабого писка, который он начал слышать вчера, вдруг прерывается от упавшей на него наковальни из осознания того, что… Чон прав.       Попробовать с другими парнями…       В этой фразе вдруг… вдруг открылось все. Открылось настоящее положение Мина и открылось отношение Чона к нему: все это, правда, несерьезно, глупо… все это… только секс. По крайней мере для Чона точно…       А он, дурак, вчера признался ему… и теперь Джей делает вид, что не слышал этого — и на том спасибо, хотя бы облегчает его страдания.       Мин вдруг выпускает руки мужчины, чуть отдаляясь, вновь принимая тот факт, что он уж слишком о многом размечтался, забыл простые факты: господин Чон влиятельный бизнесмен, привыкший жить роскошно и богато; он бедный студент, пишущий дурацкие фанфики и думающий о том, чтобы пойти на задние дворы дорогих ресторанов в поисках еды.       Он для Джея — развлечение.       Он и правда влюблен только в его образ… нет, не только его образ — в их образы; то, какие они контрастные, живые друг с другом, будто сошедшие со строк глупого рассказика какой-нибудь неопытной писательницы, грезящей о большой и чистой любви, хотя все это не так...       Он — жалкий неудачник.       А Джею просто скучно.       Это было понятно с самого начала… и… ни о каких чувствах не может идти и речи.       Лучше… лучше прижечь эту рану, выжечь всю заразу, заспиртовать и забинтовать — и пусть лучше останется шрам, чем он сгинет от запущенной гангрены.       — Знаешь… ты прав… — он начинает звучать вдруг холодно, почти жестоко, — почему бы мне не попробовать с другими? Мы ведь… — начинает быстро подниматься, вставая с удивленного нахмурившегося Джея, — мы ведь ничем друг другу не обязаны… мы ведь друг другу… никто.       — Юнги? — Хосок садится, темнея, — да ты чего…? Никто друг другу?       — Да я даже имени твоего не знаю…! — он становится чернее тучи, прячет взгляд в пол, все еще слыша в ушах эхо упавшего груза осознания, — это… попробовать с другими парнями… Отличная идея, — начинает взглядом искать свою одежду, понимая, что Джей… даже попытки не предпринимает, чтобы его остановить.       Чон понимает, что все вдруг рушится — до этого момента он даже и не подозревал, сколько всего они вместе уже построили... и с каким хлопком вдруг все уничтожается от необдуманной фразы.       — Юнги… я… — он встает с кровати.       — Нет, мистер Джей, вы правы, — шмыгает носом, останавливая, — мы, наверное, заигрались… Вы ведь, в конце концов, хотели лишить меня девственности и хорошенько выебать? Так все задуманное уже сделано… Чего ради все это продолжать?       …Мина бьет отвращением от самого себя, да и от Чона тоже… он теперь видит все это трезвым взглядом и понимает, что больше не хочет этого всего.       — Пора покорять новые… вершины, — фыркает, — вам найти новых девственников-фикрайтеров, а мне… ну, найти что-нибудь получше.