Сомнения Веры.
2 июня 2021 г., 12:06
Oops… I did it again! (Britney Spears)
Случалось ли с вами такое, что всего лишь несколько мгновений, пара слов и один виновато опущенный взгляд переворачивают всё с ног на голову? Только что мир играл яркими красками и принимал тебя с улыбкой ласковой, как у родной матери, и безграничная радость грела и щекотала грудь свернувшимся в клубочек пушистым котёнком. Всё казалось чистым и нежным, светлым, хрустально-невесомым, сотканным из тончайшего волшебства, в котором звоном отражались звуки счастливого смеха. А потом сказка исчезла. Произошёл тихий и глухой хлопок, созвучный с нерешительно произнесённым под конец «..чь», и вот ты уже не в насыщенных цветом кадрах фильма Вуди Аллена, а в тянущей монохромной меланхолии Антониони. К сожалению, именно это довелось испытать Вере. Оказалось, что солнце не светит: тусклое и по-осеннему капризное, оно прячется за мутными облаками. Позолота листьев давно уже осыпалась и превратилась в подгнившую кашу, сметённую дворником к краю бордюра, а промозглый ноябрьский ветер неприятно заползал под пальто. Но самым обидным было вовсе не это. А то, что всего пару секунд назад перед ней стоял мужчина мечты, а теперь — мужчина со странностями. Первой, вполне естественной реакцией на услышанное от него стало отрицание. Проявлялось оно в обнадёживающей мысли «мне просто показалось» и глупом вопросе «кто, прости?!», который ей еле удалось оставить при себе. Дальше настал момент «торга» с судьбой, и Вера попыталась убедить себя, что просто неправильно всё поняла. Но Женя ковырял носком кед выступ на асфальте, будто не замечая, как при этом в светлую ткань въедается осенняя грязь, и явно боялся посмотреть ей в глаза, из чего можно было сделать совершенно неутешительный вывод, что и услышала, и поняла она всё абсолютно правильно. Нелепости ситуации добавляло и то, что Вера сидела на корточках перед его, — как бы сложно не было в это поверить, — дочерью, и пытливый взгляд широко распахнутых карих глаз девочки никак не отрывался от её растерянного лица. Требовалось что-то сказать, но ничего нормального не приходило в голову, а спрашивать ребёнка, всегда ли его отец такой козёл, показалось слишком грубым. Даже если всегда, то ребёнок в этом всё равно не виноват. — Меня зовут Вера, — представилась она странным, почти карикатурно-мультяшным голосом, предательски дрогнувшим от волнения и по какому-то не поддающемуся контролю рефлексу вдруг ставшим приторно-слащавым. А ведь со стороны эта привычка взрослых разговаривать с детьми сплошь уменьшительно-ласкательными словами и непременно заискивающим тоном казалась ей глупой и даже немного раздражающей. Но, опустившись почти на метр ниже привычной картины своего мира, Вере тоже захотелось назвать солнце в солнышком, птицу птичкой, шапку — шапочкой… А Евгения Валерьевича — дурачком. Потому что после такого фееричного знакомства с его дочерью она красочно, эффектно и с непередаваемым ужасом представляла себе и последующее знакомство с его женой. — Просто Вера? — деловито уточнила девочка и недоверчиво прищурилась, будто пытаясь поймать её на лжи. — Вот я ВераНика, это полное имя. А коротко меня можно называть Ника. — А я всегда просто Вера. — Бедная, — искренне вздохнула она, — хочешь, мы придумаем тебе нормальное длинное имя? — Ника! — нервно дёрнулся Женя, принимаясь переминаться с ноги на ногу, совсем как мальчишка. И добавил полушёпотом, стыдливо: — Так нельзя говорить. — А бабушка сказала, что надо говорить про имена и погоду, это культурно! — Ника задрала голову вверх, чтобы отправить отцу снисходительный «и всему тебя, глупый, учить надо» взгляд, а потом поправила съехавшую на лоб розовую шапку с огромным пушистым помпоном и отлично поставленным светским тоном спросила: — Вера, тебе нравится погода? Женя как-то обречённо выдохнул, — так громко, что слышно, наверное, было даже на шумной детской площадке. Видимо, оспаривать сказанное бабушкой он всё же не решался. Прежде чем ответить, Вера всё же поднялась на ноги — исключительно в надежде на то, что из-за пережатого в коленях кровотока её мозг перестал снабжаться достаточным количеством крови и сознание слегка помутилось, подкидывая слишком странные для реальности события. Конечно же, ничего существенно не изменилось: Ника продолжала разыгрывать пугающе правдоподобную версию Элизабет Беннет, а её отец — бледнеть и краснеть одновременно, стушевавшись пуще прежнего под направленным на него укоризненным и негодующим взглядом. — Погода… вызывает недоумение, — намёк в словах Веры оказался сразу же понят, и Женя задёргался ещё сильнее, совершая судорожные и разрозненные движения, словно и сам до конца не мог решить: хочет ли спровадить её, увести дочь или просто сам трусливо сбежать подальше. Наверное, факт того, что ему было неуютно и стыдно, должен бы сыграть как смягчающее обстоятельство, но выходило скорее наоборот. В семье Горьких было одно очень категоричное, жёсткое, но полезное для жизни правило, установленное родителями: всегда сначала думай, а потом делай. А если уже сделал, то думай, как это исправить. Хотелось верить, что именно над исправлением наделанного Женя и размышлял, виновато отводя глаза от раздосадованной Веры. — Ника, иди на площадку поиграй, — тихонько попросил он, легонько подталкивая дочь обратно, к беснующейся у горок и качель толпе маленьких человечков. — Но я же только пришла! — тут же возразила она и даже топнула ногой, явно не желая покидать место вовсю разворачивающихся событий. И каждый раз, стоило только Вере подумать о том, что ситуация окончательно вышла из-под контроля и забрела в тот же самый тупик, где последние пять минут метались переполошено её мысли, как неожиданно происходило ещё что-нибудь. То, что вызывало смех сквозь слёзы и желание окончательно провалиться под землю. — А! Вы, наверное, хотите целоваться, — изрекла Ника с детской непосредственностью, заметив царившее между взрослыми напряжение и их странные переглядывания друг с другом. — Так я у бабушки в сериале это уже видела. Я же взрослая. — Вероника! Марш на площадку! — гаркнул Женя, наконец включив свой профессиональный тренерский голос на полную мощь. В отличие от Веры, его дочь даже не вздрогнула, — только поджала недовольно губы, вздёрнула вверх нос и удалилась с видом оскорблённой добродетели. Женя с Верой смотрели ей вслед. Точнее делали вид, что смотрели, — потому что розовый помпон мгновенно затерялся среди десятка похожих, — лишь бы не начинать естественно напрашивающийся разговор, обещавший быть непростым и неприятным. — Это она так пытается произвести впечатление, — попытался оправдаться он, вот только начинать ему следовало бы со своего поведения, а вовсе не дочери. И вообще: хорошая же девочка! Маленькая Вера тоже считала своей обязанностью ставить своих родителей в неловкое положение, а в наказание за это получила от них брата, который ставил в неловкое положение уже её саму. — Вы, Евгений Валерьевич, тоже умеете производить впечатление, — заметила она сухим, порицательным тоном, демонстративно перейдя обратно на «вы», от которого с таким восторгом избавилась только вчера вечером, когда Женя звонил уточнить, не поменялись ли её планы. И вот зачем она пришла? Чувствовала же подвох: не могло всё складываться настолько хорошо, как показалось сначала. — Вера, мне очень жаль, что так вышло. С Никой должна была посидеть моя мама, но в последний момент она… не смогла, — если бы не эта досадная запинка-заминка, у неё бы оставалась хоть одна малюсенькая возможность ему поверить. А Вера бы той возможностью наверняка воспользовалась, потому что этот совсем не идеальный мужчина всё равно слишком ей нравился. Её подкупало и его смущение, придавшее щекам лёгкий румянец, на загоревшей коже выглядевший персиковым, а не привычно-розовым, и неподдельное сожаление в голосе, ставшем низким, обволакивающе-бархатистым, — именно таким, чтобы от каждого произнесённого звука девичье сердечко трепетало и ускоряло свой ход. И даже то, как он рефлекторно оборачивался на детскую площадку, и делал это вовсе не для того, чтобы разорвать тяжёлый зрительный контакт между ними, а чтобы проверить, на месте ли розовый помпон. Вера сильно ошиблась: это для неё пестрота детской одежды сливалась в одно огромное цветное пятно, а вот ему явно удавалось быстро и безошибочно находить своего ребёнка среди остальных. И это было так, — мило, важно, ценно, — что у неё на мгновение совсем перехватило дыхание. В груди стало горячо и тесно от прежде незнакомых эмоций, от ощущения соприкосновения с частью чего-то безграничного, не до конца понятного, слишком взрослого в сравнении с тем кукольным миром, в котором сама она до сих пор жила. Но, каким бы чудесным и романтичным не выглядел образ Жени как заботливого отца, это ничуть не помогало заглушить ту обиду, которую испытывала она по отношению к его поступку, теперь ещё и приправленному неумелой ложью. — А мать вашей дочери? — у неё так и не получилось нормально сформулировать вопрос, а спросить как есть, — «не против того, что вы назначаете свидания?», — не позволяло вбитое родителями воспитание. — Её нет. То есть… — сбился он и замолчал, подбирая нужные слова, — она есть, но Нику не воспитывает и никакого участия в её жизни не принимает. Наверное, будь Вера чуть более лёгкой натурой, и вздохнула бы с облегчением, заметив вслух, что теперь-то можно не бояться появления из кустов разъярённой женщины с криком «а ну-ка прочь от моего мужа!». Будь Вера чуть более впечатлительной, и непременно пустила бы слезу и сходу простила устроенную ей шоковую терапию, принимаясь жалеть несчастного отца-одиночку и искать ему достойные оправдания. Будь Вера чуть более вспыльчивой, и давно бы уже убежала в слезах, подступивших к горлу ещё в самом начале отвратительной сцены и теперь терпеливо дожидающихся своей очереди. Но она старалась вести себя по-взрослому: рассудительно и сдержанно. Может, и самой себе не до конца отдавала отчёт, что до сих пор пыталась произвести этим впечатление на Женю, чтобы не выглядеть в его глазах импульсивным и глупым ребёнком. А ещё — очень хотела его понять. Но даже складывая воедино все уже полученные факты, ей всё равно не удавалось это сделать. И, словно услышав её мысли, — или увидев в выражении лица намного больше, чем ей на самом деле хотелось бы ему показывать, — он сделал один широкий шаг навстречу, сократив разделявшее их расстояние до будоражащие-близкого, слишком личного, и осмелился на долгий, откровенный взгляд глаза в глаза. — Вера, пойми меня, пожалуйста, правильно. Ты правда мне очень понравилась, но обстоятельства моей жизни не располагают к построению отношений, и несмотря на помощь родителей, почти всё моё свободное время посвящено дочери. Я понимаю, что поступил совсем некрасиво по отношению к тебе, но лучше один раз показать, как это на самом деле будет выглядеть, чем позволить питать какие-то надежды. Я уже привык к тому, какую реакцию вызывает появление Ники… — А знаете что! — взвилась она, почувствовав, как прежняя давящая обида на него сменяется всполыхнувшей в животе яростью, стремительно охватывающей всё тело целиком. Кажется, ещё немного, и у неё бы дым клубами из ушей повалил. — Вы! Вы поступили эгоистично и отвратительно! Вместо того, чтобы объяснить всё, как взрослый человек, сделали из себя жертву и свалили всю ответственность на ребёнка! Это не её появление вызывает у других странную реакцию, а ваше поразительно инфантильное поведение! В повисшее между ними молчание вторгались доносящиеся с игровой площадки звуки, и пронзительный детский смех воспринимался не иначе, как издевательской насмешкой над её мечтами о том, как мог бы пройти этот день. И Женя не пытался как-то оспорить вынесенный ею вердикт и не спешил себя оправдывать, хотя в глубине души ей очень хотелось, чтобы он сделал что угодно, вынудившее бы её передумать. Разочарование стало нестерпимо сильным, царапало грудь изнутри острыми коготками ощетинившегося зверька, и Вера почувствовала себя ужасно глупой, несуразной, смешной в своём светлом пальто и выбранном с такими муками нарядном платье. Как девочка, стащившая мамины лучшие вещи и застуканная внезапно пришедшими взрослыми. И на секунду ей показалось, будто в глазах Жени, помимо жалости, было и это особенно противное снисхождение к попыткам понравиться ему. Это стало последним, решающим толчком, заставившим её отшатнуться назад, подальше от него и любой возможности передумать. — Прощайте, Евгений Валерьевич! — удивительно серьёзным, категоричным тоном смогла произнести она, прежде чем развернулась на каблуках и поспешила прочь из парка.***
— Ну, деточка, всё было вполне предсказуемо! — безапелляционно заявила Милана Ильинична, разливая крепкий чай с ароматом бергамота по фарфоровым чашкам. Отставив заварник в сторону, она взяла бутылку с коньяком и плеснула немного себе в чай. Потом посмотрела на сидящую напротив понурую Веру, подпирающую подбородок рукой, и без лишних церемоний налила успокоительно-веселительного и в её чашку. — Ты же сама говорила, что он красивый и весёлый, — продолжила развивать свою мысль Милана Ильинична, ловко пряча коньяк на полку, расположенную прямо над столом, и сразу доставая оттуда же коробку шоколадных конфет. — А если мужчина красивый, с хорошим чувством юмора и при этом свободный, то это значит что? — Что? — уточнила Вера и отхлебнула чая, тут же закашлявшись от неожиданной пропорции заварки и алкоголя примерно один к одному. — Что он с ебанцой, конечно же! — Или что у него есть маленький ребёнок, — её вялая попытка хоть немного отстоять нормальность Жени в чужих глазах провалилась с треском, стоило лишь встретиться с насмешливым взглядом старушки, в котором явно читалось всё, что та о ней думала. Впрочем, Вера и сама считала себя дурой. Сначала отчитала взрослого мужчину, пригласившего её, — пусть и на очень плохое, — свидание, а теперь хотела топать ногой, совсем как его дочь, и твердить упрямое «нет, он хороший!». — Пффф, милая моя, неумение предохраняться тоже можно отнести к проявлениям мужской ебанцы! — фыркнула Милана Ильинична, обладавшая волшебной способностью любую ситуацию выворачивать в угоду себе и совершенно любые слова подводить к исключительно своей правоте. Увы, Вера не помнила ни одну из родных бабушек: их не стало, когда она была совсем малышкой. Наверное, именно поэтому судьба свела её с Миланой Ильиничной, — кладезем житейской мудрости и шоколадных конфет с ликёром. Надо бы сразу заметить, что на самом деле Колесова Милана Ильинична вовсе не выглядела старушкой даже в свои семьдесят три, несмотря на седину в тёмных волосах и морщины. Она сочетала изящные манеры, — вроде умения чопорно оттопырить мизинчик, держа в руках кружку с чаем, — с лексикой «строго после восемнадцати», никогда не оставляла своё мнение при себе, любила вспоминать проведённую в Одессе молодость и необъяснимо привлекала мужчин, до сих пор готовых сражаться за возможность приложиться губами к её ладони. Будучи ребёнком, Вера часто выходила погулять, но до улицы так и не доходила, останавливаясь аккурат на первом этаже, напротив той самой двери, за, — или перед, — которой всегда происходило что-то интересное. Будь то поющий блатную серенаду Игорь Петрович из соседнего дома, сеанс экзорцизма на пару с приехавшей погостить двоюродной сестрой или устроенный в его ходе пожар, затронувший только занавески и погубивший все кусты роз, высаженные Ольгой Матвеевной со второго подъезда — ну а что же ещё делать с загоревшимися занавесками, кроме как выбросить их из окна прямо на палисадник? Вообще-то у Миланы Ильиничны была и своя горячо любимая внучка, которую Вера по нелепому стечению обстоятельств так ни разу и не видела. Но шикарная женщина на то и награждена этим статусом, что её любви, тепла и чая с коньяком хватало на всех желающих. — Зря я, наверное, так вспылила, — грустно заметила Вера, мгновенно захмелев и вместе с тем прочувствовав всю степень своего одиночества. Хоть свидания в её жизни случались достаточно часто, но продолжения за ними никогда не следовало. И вроде она не была особенно привередливой, но из раза в раз находила какие-то объяснения, почему и этот «не подходит». А теперь всё встало на свои места: просто прежде у неё никогда ничего не ёкало. Только однажды ёкнуло, да сразу так, что весь остальной мир выпал из фокуса, и внимание сосредоточилось лишь на одном единственном человеке. А получилось… как-то неправильно, трагикомично всё у них получилось. — Ну да. Нам, женщинам, нравятся мужчины с ебанцой. Есть какой-то особенный шарм в том, чтобы разгребать свалку в чужой голове, — ехидно протянула Милана Ильинична, закатив глаза. — Может быть, во многом он действительно был прав, — всерьёз призадумалась Вера, принимаясь рассуждать вслух: — Вряд ли я обратила бы внимание, просто предупреди он заранее, что один воспитывает дочь. Образ мужчины с ребёнком это, в какой-то мере, очень романтично… — Пока он находится по ту сторону экрана от тебя. — Но если рассуждать здраво, то я, наверное, не готова к такому. Ребёнок — это вовсе не то, что я ожидала от отношений в девятнадцать лет. — Предполагаю, что его краля когда-то сказала примерно так же. — Милана Ильинична! — Что, деточка? — с самым невинным видом отозвалась старушка, снова вытащив бутылку коньяка и разлив его по кружкам с остатками чая. — А как бы вы поступили на моём месте? — Давай-ка сразу так: помнишь старый анекдот про такси? Вот ты мне и скажи, тебе ехать или шашечки? Ты с ним гулять собираешься или замуж? Если гулять — так и какая разница, на кого он там тратит оставшееся время: на дочь, свору подобранных с улицы котов или маму, имитирующую сердечный приступ раз в неделю? — Ну а если сначала гулять, а потом… вдруг… замуж? — почему-то последнее слово Вера произнесла заговорщическим шёпотом и даже оглянулась по сторонам, чтобы убедиться, что никто их сейчас не подслушивает. Вдруг под окнами снова караулит свою любимую с горшочком герани Степан Семёнович из третьего подъезда? Или пытается собрать компромат Ольга Матвеевна, до сих пор не простившая сожженные кусты роз? — А если он окажется так хорош, что замуж, так разве ребёнок — это проблема? — фыркнула Милана Ильинична, успевшая четыре раза побывать в браке, и при этом трижды развестись и разок — овдоветь, что делало её сомнительным экспертом в области семейных вопросов. А вот родители Веры жили душа в душу уже четверть века, и ей бы очень хотелось иметь такие же крепкие, нежные и чуткие отношения, какие были у них. Но спрашивать совета у мамы она бы точно не решилась, — вдруг дошло бы до самого настоящего, не имитированного сердечного приступа? — поэтому приходилось довольствоваться единственным доступным ей мнением со стороны. — И вообще, у всех есть свои недостатки, — подытожила Милана Ильинична. — Вот у моего второго любовника номер четырнадцать была ужасная привычка грызть ногти. Казалось бы, какая мелочь: ну грызёт и пусть. Но спустя две недели я уже не могла слышать эти «щёлк-щёлк» его зубов, и просто выгнала его нахрен прямо среди ночи, проснувшись от этих звуков. Кошмар! Даже с криминальным авторитетом, для которого мне приходилось разыгрывать роль взятой им заложницы, я и то потратила меньше нервов! — Разве второй номер четырнадцать это не пятнадцатый? — Святая ты простота, Вера! Цифры обозначают вовсе не их порядковые номера, — снисходительно пояснила она, подмигнув, и щёки Веры мгновенно вспыхнули алым, а в мысли полезли непрошеные и совершенно ненужные воспоминания обо всех упоминаемых когда-либо при ней числах. — Пей чаёк, деточка. И не расстраивайся: может быть, он бы и так тебе не понравился!***
Не расстраиваться никак не получалось. То ли так задевала её сама возможность того, что они с Женей действительно могли просто друг другу не понравиться (потому что глупое сердце протестующе било в рёбра, будучи абсолютно уверенным в идеальности выбранного для влюблённости мужчины), то ли мучило ощущение совершённого ею предательства. Конечно, Вера объяснила и ему, и Милане Ильиничне, и себе, что ушла тогда исключительно из-за того, в какой форме он преподнёс ей известие о наличии у него дочери. Но сама очень быстро начала сомневаться: а только ли поэтому? Выходило, что он снова оказался прав, ведь и она поступила точно так же, как все остальные девушки: испугалась и сбежала. За Женю становилось болезненно-обидно. За маленькую девочку Нику — особенно горько. А за себя просто очень стыдно. Добавляло противоречивых ощущений и то, как часто Витя стал упоминать о плохом настроении Евгения Валерьевича, на тренировках гонявшего всю их команду с таким остервенением, что те еле находили силы доползти до дома. Это заставляло Веру снова и снова чувствовать себя виноватой, и даже добавляемое братом с восторгом «зато научились делать толковые диагонали» никак не сглаживало неприятные ощущения. Может быть, потому что она понятия не имела, что это вообще за диагонали такие. А с другой стороны, если Женя был так раздосадован именно из-за неудавшегося свидания между ними, то признание в том, что Вера действительно ему понравилась, обретало совсем иной смысл. Искренний и подгоняющий бабочек в её животе совершать сумасшедшие кульбиты. Устав от собственных метаний и сомнений, она решила отдаться полностью на волю случая. И спустя две недели собрала уже заброшенную в дальний угол шкафа спортивную сумку и отправилась на занятие по самообороне. Потому что воля случая вряд ли сможет настигнуть её в своей комнате, грустно смотрящую в нотную тетрадь. К тому же, ещё в вечер их последней встречи Женя прислал ей сообщение с коротким «мне правда очень жаль». Тогда она не нашла, что ответить: не врать же, что всё нормально, да и правы-неправы в той ситуации они были оба, каждый по-своему. Поэтому самым лучшим решением ей показалось снова увидеться с ним, а там уже… будь что будет.
