Руками не трогать, интим не предлагать!

Кто сказал, что невозможно дотянуться до звезды? (Андрей Губин, «Девушки как звёзды»)

      День не задался с самого утра.       И не было бы в этом ничего нового или необычного, но подобное состояние преследовало его вот уже две недели кряду. Наступало время признать, что дело вовсе не в раздражающей мелодии будильника, западающей кнопке на чайнике или скрипучем кресле в его тренерской.       Причина никак не проходящей злости, перемешавшейся с тоской, сидела именно в нём самом и носила, — по его мнению, — очень красивое имя Вера.       Несмотря на то, что в свете произошедших с ним прежде событий оно казалось очень уж ироничным.       Всё дело в том, что в его жизни прежде уже была Надежда: они познакомились на студенческом квартирнике, когда Женя как настоящий джентельмен уступил милой девушке последнюю бутылку пива. Тогда, без груза совершённых ошибок на плечах и грусти в глазах, да ещё и имея привычку неуместно шутить, он не пользовался особенной популярностью у противоположного пола, поэтому Надя показалась ему потрясающей уже потому, что охотно поддерживала разговор и сразу согласилась дать свой номер телефона.       Встречаться они начали через неделю, что было воспринято им как собственное достижение и повод для гордости. Не смутило и то, что родителям Надя совершенно не понравилась, — подумаешь, у всех его друзей нашлась бы хоть одна подобная история, а значит ничего страшного в этом не было.       В отличие от своей мамы, он находил потрясающими целеустремлённость и упорство Нади. Уже тогда у неё был составлен настоящий план на жизнь, состоящий из расписанных по годам ста тридцати одного пункта и более мелким подпунктам, обязательным к выполнению.       И ладно бы, относись он к числу тех бесконечно влюблённых, кто не замечает ничего вокруг себя, витая в сладких облаках собственных грёз. Но нет, он был обыкновенным дураком, в силу возраста и собственного эгоизма упрямо не желавшим слышать то, что пытался донести до него другой человек, воспринимая всё несерьёзно, играючи.       Как обычно и случается с подобными людьми, встреча с реальностью оказалась жёсткой и болезненной. И началась она с предъявленного ему в один из вечеров положительного теста на беременность.       Повёл себя Женя не очень красиво.       Нет, он не стал сокрушаться о том, как же так получилось, потому что и сам понимал, что причиной стало не какое-то нелепое стечение обстоятельств, а обычная подростковая безалаберность вкупе с непоколебимой верой в то, что если обошлось однажды — будет везти и впредь.       Он не стал задавать глупых вопросов и предлагать сделать ещё сотню тестов в расчёте на обычную ошибку. И даже уточнять, — упаси Господи, — его ли это ребёнок, тоже не стал.       Но напавший на него ступор, напоминавший настоящий паралич, а потом и взятые «на подумать» полчаса, в течение которых он метался по кухне Надиной общаги только что не выдирая на себе волосы, наверняка выглядели просто отвратительно со стороны.       И отговорка о том, что ему нужно было время для принятия серьёзного и взвешенного решения звучала совсем неубедительно, потому что последствия подобных тому решений точно невозможно было взвесить за каких-то полчаса.       Потом он часто вспоминал тот вечер и думал, могло ли всё сложиться иначе, поведи он себя не как испуганный мальчишка.       Вот только именно испуганным мальчишкой он и был тогда. Понимал, что должен взять на себя ответственность, но отчаянно боялся с ней не справиться.       Когда в ответ на его предложение рожать Надя спокойно завила, что воспитание ребёнка не укладывается в её планы, он совершил ещё одну ужасную ошибку — не принял её слова всерьёз, списав их на шоковое состояние и нестабильный гормональный фон беременных.       Истинный смысл часто повторяемого ею «ребёнок будет на тебе» начал доходить до него не сразу. Женя умудрился ничего не заподозрить даже когда она наотрез отклонила его предложение выйти замуж, а потом с недоумением встретила новость о том, что родители отдадут им старенькую трёшку, оставшуюся от бабушки.       Понимание надвигающегося пиздеца пришло только в тот момент, когда она отдала ему список документов, которые необходимо было подготовить для того, чтобы получить опеку над ребёнком. Но и тогда он, — дебил, честное слово! — надеялся, что после родов она придёт в себя и передумает.       Надеялся до родов и уже после них, специально оттягивая оформление всех этих бюрократических процедур. Наивно и бестолково пытался надавить на жалость и совесть, таская с собой совсем крошку Нику и рассчитывая на то, что при виде дочери Надино сердце всё же дрогнет и отвоюет у просчитавшего всё наперёд разума хотя бы свидания по выходным дням.       Но Надя действительно никак не реагировала на собственного ребёнка. Она смотрела на закутанную в несколько слоёв розовых рюш малышку с холодным безразличием и взяла на руки только единожды — по просьбе Жени, которому нужно было освободить руки, чтобы подписать необходимые документы.       Вот так в свои «почти двадцать» он стал отцом-одиночкой. И даже злиться на Надю не мог, потому что никак не отпускало ощущение, что он просто категорически не понял произошедшее между ними.       Будто купил китайский робот-пылесос, и вот он стоит на одном месте и мигает яркой лампочкой, а у тебя — только состоящая сплошь из иероглифов инструкция, и не разобрать: то ли это пылесос попался бракованный, то ли твои руки из жопы растут.       В целом, первый год отцовства прошёл для него так сумбурно, что некогда было остановиться и осознать, что именно произошло. Родители по очереди сидели с Никой, чтобы не пришлось бросать обучение и тренировки, к тому же, фактически, содержали его — на подработках платили копейки и времени для дочери совсем не оставалось.       Но все бессонные ночи с коликами и прорезающимися зубами, все попытки убрать острые, мелкие и любые другие потенциально опасные предметы из зоны досягаемости встающего на ноги ребёнка, все сбои в ритме сердца при виде очередного падения и заливающих детское лицо слёз остались позади, и Женя выдохнул с облегчением.       Слишком рано. Самое сложное испытание началось с первыми сказанными Никой словами и продолжается до сих пор.       В частых, всегда звучащих неожиданно и ставящих его в тупик вопросах про маму.       Как можно объяснить маленькой девочке то, что и себе объяснить нормально не получилось? Все говорят, что с детьми нужно разговаривать максимально открыто и честно, но правда состояла в том, что мама Нику не любила — и вряд ли это стоило когда-либо озвучивать.       Приходилось изощряться не меньше, чем женщинам, придумывавшим для своих детей отцов-космонавтов. Только ложь никогда не давалась ему легко, и по мере взросления становилась слишком очевидной для Ники. А вместе с тем росло и её желание встретиться с мамой.       Дошло до того, что Женя решился позвонить Наде и попросить её прийти на четырёхлетие собственной дочери, но получил незамедлительный отказ и предложение сказать ей, что мама умерла.       Только тогда он, довольно сдержанный и спокойный по своей натуре, на эмоциях удалил все её контакты, смирившись с тем, что они уже не пригодятся.       Конечно же, он испытывал огромное чувство вины перед дочерью, ведь прекрасно понимал, чего она оказалась лишена, и не питал иллюзий на счёт того, что его любовь и общение с бабушкой смогут заменить материнскую ласку и заботу.       Ему было совершенно не до устройства своей личной жизни, но, как назло, с появлением Вероники степень внимания к нему женщин возросла в геометрической прогрессии. Или в какой-либо другой: в математике он был не силён, — впрочем, как и в науке общения с противоположным полом.       То ли сыграл свою роль негативный опыт прошлых отношений, то ли его патологическое невезение, но из раза в раз ничего не получалось. Первые несколько свиданий всегда были отличными, и даже на знакомство с Никой все девушки реагировали вполне сносно, принимаясь демонстрировать по отношению к ней восторг и излишнее внимание.       А Ника, жаждущая если не мать, то хотя бы какую-нибудь временную замену ей, вцеплялась в любую появляющуюся рядом женщину ногами, руками и зубами, чем очень быстро отпугивала от себя.       И после череды неудачных одно- и двухмесячных отношений, после которых приходилось сообщать дочке, что тётя Ира, Таня или Оля тоже больше к ней не придут (да, как мама; нет, ты хорошо себя вела и не виновата), он начал говорить о своём статусе отца при первом же знакомстве — но стало как будто ещё хуже; а потом и вовсе перешёл к той схеме, под которую угодила и бедная Вера.       Ему не хотелось никого обижать, но страх снова травмировать дочь превалировал над нежеланием выглядеть мудаком в чужих глазах.       Запоздало пришло понимание, что с Верой нельзя было так поступать. И потому, что она была моложе всех прежних его девушек, и потому, что стала первой за очень долгое время, кто вызвал в нём особенно нежные и трепетные чувства, и даже просто потому, что ничем не заслужила такого к себе обращения.       Но повернуть всё вспять уже не удалось бы, а необходимости исправлять ситуацию Женя не видел. В конце концов, она ушла точно так же, как все остальные — и он успокаивал себя тем, что это непременно бы случилось. Только потом, подпустив её ближе к себе, ему было бы намного тяжелее и больнее смириться с очередным отказом.       Но чувство досады никак не желало отпускать его: ворочалось колючим шариком в солнечном сплетении, мешало заснуть по ночам и портило аппетит днём, а ещё особенно неприятно вибрировало каждый раз, когда он снова и снова рефлекторно оглядывал всех собравшихся на урок самообороны девушек, среди которых больше не было её.       Сначала он стал задумчивым и рассеянным, но очень скоро это сменилось на повышенную раздражительность и попытки сорвать злость на первых же попавшихся под руку учениках, за которые ему становилось ужасно стыдно и неловко.       И Ника, будто назло с недавних пор слишком много внимания уделявшаяся романтике, постоянно спрашивала его про Веру. А вслед за ней подключилась и сердобольная мама, от чьих вопросов уже нельзя было отделаться просто включив мультик.       Начинало казаться, что весь мир сговорился против него и настойчиво тыкал носом в совершённую ошибку, не желая выслушивать никакие оправдания и сожаления. А страдать Женя не умел: начинал загружать себя совершенно любыми делами, лишь бы физической усталостью перебить ощущение бушующей внутри эмоциональной бури, из-за чего становилось только хуже.       Всего за две недели он успел дойти до желания то ли поплакать, то ли напиться — последний раз возникшего день на четвёртый с выписки Ники из роддома, когда в три часа ночи бегал по квартире, жонглируя бутылочкой со смесью, флаконом с эспумизаном и новым подгузником под аккомпанемент пронзительного детского визга и совершенно не знал, что теперь делать.       И как дальше жить — тоже.       Вот и сегодня день снова не задался с самого утра. Противные внутренние колючки зудели меж рёбер, мешались и требовали от него каких-то действий. Женя выполнил их просьбу по-своему, устроив искромётную ссору с завучем во время обеда и, судя её по недовольно поджатым губам, обеспечив себя статусом «безработный» в самом ближайшем будущем.       Поэтому к очередному занятию клуба самообороны, — будь он трижды неладен, проклят и наконец распущен, — подошёл в чертовски паршивом настроении, на этот раз не особо утруждая себя попытками это скрыть.       За мрачным и слегка кровожадным настроением (нашёптывающим необходимость наконец ввести запрет на ношение девочками формы, открывающей больше половины тела) он даже не сразу заметил произошедшие в физкультурном зале изменения.       Не заметил, но почувствовал что-то неладное. Будто в помещении вдруг стало светлее, и легче дышать, а по коже пробежали быстрой волной мурашки.       Тогда он увидел её. Как обычно — скромно приютившуюся в самом углу, практически спрятавшуюся за других учениц.       Судя по растерянному лицу Веры, она и сама до сих пор не понимала, как и почему снова пришла. Женя тоже не понимал, но всё равно начал улыбаться, не в силах держать в себе распирающее, щекочущее счастье.       Он пялился на неё всё занятие, постоянно зависал, отвлекался и отвечал на вопросы невпопад. Вёл себя, как влюблённый мальчишка: мысленно проговаривал варианты извинений и отметал их один за другим, никак не находя тех самых, наиболее подходящих, искренних, по-настоящему описывающих его чувства слов.       Вера ловила на себе его взгляд и сильно смущалась, тут же заливаясь алым румянцем. И каждый подобный раз ему приходилось недовольно смотреть на часы и дёргаться в ожидании окончания урока, чтобы иметь долгожданную возможность поговорить наедине.       И не важно, что ему до сих пор не пришло в голову ни одной толковой идеи, что же ей сказать. Главное — ухватиться за сам шанс это сделать.       — Конец занятия! — не выдержав нарастающего напряжения, гаркнул Женя аж на пятнадцать минут раньше положенного времени. И, не обращая внимание на недовольные лица учениц, начал внаглую всех выпроваживать. — Не забываем свои телефоны, предметы одежды и самих себя! Зал закрывается, поторапливаемся!       Счастье было близко — топталось на месте в каких-то пяти метрах от него, нервно поправляя растрепавшийся хвостик, и не меньше его самого, кажется, ожидало, когда же они останутся в зале только вдвоём.       Как и прежде, в периоды особенного волнения, ему стали безумно мешать собственные руки. Пришлось сцепить их за спиной, потом вытянуть по швам, провести по волосам, — сначала от затылка ко лбу, приглаживая, а сразу после наоборот, взъерошивая, — и всё же убрать в карманы спортивных штанов.       Первый шаг был очень тяжёлым, словно ноги залили толстым слоем свинца, и у него еле получалось ими двигать. Но он сделал его. И второй, третий…       Пока тишину только что опустевшего зала не прорезал смутно знакомый голос:       — Верка!       Они вместе вздрогнули и обернулись, только чудом не отшатнувшись испуганно друг от друга. В дверном проёме стоял, оживлённо жестикулируя, Витя Горький.       Почему-то в первое мгновение Жене показалось, что суть этих размашистых движений сводилась к угрозе открутить ему голову за попытку подобраться к Вере намного ближе, чем это допускала учительская этика. Увы, Витя набирал в росте и ширине плеч так стремительно, что если и не сейчас, то через год уж точно смог бы прижать его к стеночке и подкорректировать целостность рёбер и форму носа.       Вера опомнилась первой: подскочила к брату, скрестила руки на груди и, судя по доносящимся благодаря эхо звукам, начала его отчитывать.       — Я тебе говорила не крутить их на пальце?!       — Говорила.       — Третья связка ключей за год, Витя! Да как же так!       — Нууууу Верка, я же не специально!       — А делать-то теперь что?       — Ломать дверь, — решительно и уверенно заявил Витя и, заметив приблизившегося к ним вплотную учителя, смущённо пробормотал: — Здрасьте, Евгений Валерьевич…       — Горький, опять учудил? — бодро поинтересовался Женя, переводя взгляд со стушевавшегося Вити на раздражённую Веру. С одной стороны, мужская солидарность подсказывала ему, что парня надо срочно спасать, с другой — вспыхнувшие в зелёных девичьих глазах искры злости полностью перетягивали его внимание и вышибали из головы все нормальные мысли, так что спасение как-то не задавалось.       — Ага. Я это… утром ключи от дома в коридоре забыл. Поэтому перед занятием взял у Верки её связку. И уронил их случайно… в шахту лифта… — закончил он почти шёпотом, на всякий случай отступив на шаг назад, подальше от сестры, выдохнувшей резко и шумно, подобно разъярённому быку.       — А у родителей ваших нет ключей?       — Есть. Но они в командировке и вернутся только завтра вечером, — всплеснула руками Вера и обхватила ладонями лицо, простонав: — Витя, блин, ну как же так!       — Да сейчас мы сломаем дверь и всё! А потом отремонтируем обратно, — попытался утешить её брат, но получалось как-то совсем не убедительно.       И тут Женя понял, что наступает его звёздный час. Момент, когда подобно рыцарю в блестящих доспехах, не знающему страха и упрёка, он должен выйти вперёд и помочь попавшей в беду даме сердца.       — Думаю, можно решить эту проблему, ничего не ломая, — рассудительно заметил он, впервые за очень долгое время почувствовав себя по-настоящему взрослым. Таким мудрым, сильным и…       — Пролезть через балкон? — уточнил Витя, мгновенно вернув его с небес на землю. — Я тоже об этом подумал.       — А какой у вас этаж?       — Девятый, — ответила Вера, сопроводив это красноречивым взглядом, словно говорящим: «Вы что, совсем спятили?!».       — Если у тебя в рюкзаке, Горький, не припасено парашюта, то балкон отменяется. Но можете переночевать сегодня у меня.       Несмотря на то, что Женя старался озвучить своё предложением максимально отстранённым тоном и даже вальяжно пожал плечами, мол, «делайте что хотите, мне-то всё равно», но внутри резко сжалась пружинка ожидания, а взгляд-предатель всё тянулся к Вере, чтобы увидеть её выражение лица.       Хотя, не будь у него у Ники, наверняка бы и на балкон полез, — подобные импульсивные и ужасно глупые поступки были как раз в его характере.       — Можно? Точно?! — чуть ли не подпрыгнул от радости просиявший Витя.       — А мы вам не помешаем? — осторожно уточнила Вера, принимаясь нервно дёргать край своей футболки. Но в её голосе, движениях, в несмело поднятом вверх взгляде ему почудилась надежда, наверняка рождённая собственной фантазией, но всё равно невероятно приятная.       — Собирайтесь и пойдём! — бодро скомандовал Женя и поспешил к себе в тренерскую.       Его подстёгивало радостью от того, как удачно и вовремя всё случилось: и потерянные ключи, и командировка, и занятие, на которое всё же решилась прийти Вера. Но от волнения и страха снова напортачить противно потели ладони, и он не мог заставить себя собраться, широкими шагами пересекая комнату из угла в угол.       Чтобы немного отвлечься, он сразу же позвонил маме. Только сдержанное «алло» перебил радостный громкий визг «папочкааааа!», от которого у него неизменно начинал учащаться пульс, а на лице, независимо от настроения, появлялась широкая улыбка.       — Пап, паааап, а я тут строю дедушку!       — И как он, построился?       — Будто у меня был выбор! — донёсся издалека голос отца, перемежающийся со смехом.       — Солнышко, останешься сегодня ночевать у бабушки с дедушкой? — Женя решил внаглую воспользоваться удачно выпавшим моментом, когда присутствие Ники ограничивало родителей в возможности устроить ему допрос. Только он явно не рассчитал, что сказанного бабушкой «Никочка, унеси книжку на место!» будет достаточно, чтобы его обычно своенравный и непослушный ребёнок мгновенно подчинился.       — Ника может побыть у нас, сколько нужно, — заговорщическим тоном сообщила ему мать, и, — он готов был поклясться! — подмигнула в конце.       — Да мне просто надо… взять из школы работу. Сегодня. На вечер, — он хлопнул ладонью по лбу, понимая, что этими паузами и заминками выдаёт себя с потрохами.       Если бы Женю спросили, как надо прожить свою жизнь, то он бы не задумываясь ответил: так, чтобы в двадцать четыре года не приходилось отпрашиваться на свидание у родителей.       — Работа в лес не убежит! — категорично заявила мать, — а я не для того свой цветочек растила, чтобы он потом в четырёх стенах чах!       — Сын, отключайся быстрее, пока она тебе про опыление рассказывать не начала! — воскликнул отец, и Женя, чувствуя, как краснеет, поспешил воспользоваться его советом.       — Я вам завтра наберу!       В обычное время он бы просто от души посмеялся, но сейчас, взволнованный и напряжённый до предела, хотел встать к стене и долго биться об неё головой. Прежнее состояние эйфории от подброшенного шанса наконец пообщаться с Верой сменилось на упадническое настроение и гнетущее предчувствие, что у него и в этот раз получится всё испортить.       Да и оставаться с ней вне школьных стен вдруг стало очень страшно. Там он привык командовать и оперативно решать любые возникающие проблемы, принимал на себя роль учителя — а, значит, априори более старшего и разумного, ответственного за других.       А в обычной жизни Женя ощущал себя тем ещё раздолбаем и скорее подростком-переростком, чем взрослым серьёзным мужчиной. Поэтому, когда они встретились с Витей и Верой в холле школы и все вместе отправились к нему домой, он попытался говорить мало и по делу, совершенно не понимая, как себя правильно вести.       Вера тоже казалась притихшей и растерянно-взволнованной, особенно теперь, пока свежи были воспоминания о том, как смело она отчитывала его в парке.       Витя же единственный чувствовал себя свободно и болтал без умолку всю дорогу. Он вспоминал прошлую игру школьной команды по футболу и делал ставки на будущую, высказывал недоумение по поводу очередной смены тренера в Челси и восторженно отзывался о втором голе во вчерашнем матче лиги Европы, который Женя и вовсе пропустил — ведь по другому каналу в это же время показывали Холодное Сердце, а быть хорошим отцом ему нравилось чуть больше, чем быть хорошим тренером.       Следующий момент стресса наступил, когда ключ уже был провёрнут три положенных оборота в дверном замке и оставалось только дёрнуть ручку вниз. Вдруг вспомнилось всё: и чёртова западающая кнопка чайника, и снисходительное «ладно» на просьбу Ники оставить разбросанных по всей гостиной кукол до следующего вечера, и советский шик восьмидесятых в обстановке квартиры, так и не поменявшейся с тех пор, как в ней жила баб Клава. Денег хватило только сделать ремонт в детской, — сменить окно, чтобы зимой не сквозило, покрасить стены в сиреневый и купить всё, что понравилось Нике на картинке в каталоге Икея.       Судя по тому, что в гимназии Витя учился не по квоте для талантливых детей, а за деньги, родители Горьких были людьми того достатка, о котором Жене пока что приходилось только мечтать. Раньше он не думал об этом, зато сейчас и без того задумчиво-меланхоличное настроение скатилось в сугубо отрицательное значение.       — Может быть, ужин? — предложил он и, глядя на всерьёз задумавшегося Витю, сразу же пожалел, что не уточнил список доступных блюд: макароны с сыром, жареная картошка, яичница, пельмени или бутерброды.       Или сосиски, которые он-таки научился делать похожими на осьминогов.       — А давайте… — начал Витя, но тут же прервался, получив локтем в бок от сурово нахмурившейся сестры. — А давайте просто попьём чай! У меня печенье с собой, я домой покупал.       — Печенье на ночь? — цокнул языком Женя, оценивая огромную цветную упаковку, — минимум с полкило, — тут же вытащенную парнем из рюкзака.       — А мы с Веркой вечером всегда по сладкому! — бесхитростно улыбнулся он и получил ещё один тык от покрасневшей сестры.       Общение за столом пошло как-то веселее. То ли необходимость трём людям уместиться на пяти квадратах площади сразу сближала, то ли курабье повышало настроение, но через полчаса от неловкого молчания не осталось и следа.       Витя и Вера наперебой рассказывали приключавшиеся с ними истории, неловкие и смешные моменты с тех концертов, на которые она уже не первый год неизменно ездила в сопровождении брата, — и Женя ловил себя на мысли, что тоже никуда бы не отпустил одну эту милую, хрупкую девочку со скрипкой.       А ещё — что очень бы хотел увидеть её выступление. Интеллектуалом и эстетом его не назвать, но перед глазами мгновенно возникал образ Веры в длинном воздушном платье и с распущенными волосами, и её чёткие, но в то же время изящные движения рукой с зажатым в ней смычком, и почему-то непременно прикрытые глаза с пушистыми чёрными ресницами…       — Евгений Валерьевич, а это правда же, что вы играли раньше за футбольную команду ЦСКА? — грубо прервал его мечтания Витя, чьи глаза всегда загорались восторгом, стоило лишь снова заговорить о футболе.       Не то, чтобы Женя это скрывал, но и не афишировал лишний раз. Потому что дальше непременно следовали вопросы, отвечать на которые было грустно, неловко и немного стыдно.       А уж при Вере, нравившейся ему всё сильнее, тем более не хотелось поднимать эту тему. Но и врать, — снова при ней, — он не мог.       — Играл.       — А почему перестали?       — Я получил травму, — обычно этой расплывчатой формулировки было достаточно, но Витя, в силу своего возраста и чрезмерно прямолинейного, бесхитростного характера, тактичностью совсем не отличался.       — А какая травма? А сколько вам было лет? Вообще не смогли играть? — протараторил он, на этот раз даже не заметив копошения всполошившейся Веры, видимо, пытавшейся пнуть брата по ноге под столом, но вскользь попавшей по Жене.       Первой реакцией было отшутиться — как и обычно. Но при Вере у него мгновенно пересыхало в горле и никакие шутки просто не генерировались, а посылать её брата с его любопытством лесом, пусть даже очень корректно, он просто не решался.       — В двенадцать неудачно упал и сломал позвоночник. Перелом был лёгкий, и врачи нехотя дали добро на спорт, но играть как прежде я уже не смог, а переходить в другой клуб сам не захотел. Вот и числился там самым запасным из всех запасных, а теперь меня взяли тренировать молодых ребят.       К счастью, Витя впечатлился и этой, сокращённой и упрощённой версией случившегося, и не стал расспрашивать другие подробности. Потому что Жене очень не хотелось признаваться, что причина загубленной мечты и карьеры была в банке пива и споре «на слабо», из-за которого он вслед за другими ребятами полез на забор, чтобы наворовать яблок с чужого участка в деревне.       Именно с того забора он и упал плашмя, и всё бы обошлось, — высота была всего-то около двух метров, — но ему не повезло приземлиться спиной аккурат на притаившийся в траве большой камень.       После долгого и эмоционально очень тяжёлого периода восстановления он даже вышел на поле ещё в двух играх за свою любимую и родную команду, но после каждой по несколько дней лежал пластом и еле держался, чтобы не рыдать от боли. Пришлось смириться и искать для себя новый путь, в итоге забросивший его в преподавание, — хотя Женя и до сих пор был уверен, что уж он-то, с количеством совершённых ошибок, мало чему сможет научить других.       — Нам спать пора, — вмешалась Вера, резво подскочив на ноги. — Вить, ты из дома-то вечно опаздываешь, а отсюда до гимназии ещё минут на двадцать дольше, так что марш в кровать!       — Я вам сейчас покажу… — подскочил Женя вслед за ней, начиная суетливо собирать кружки с недопитым чаем со стола, но тут же был решительно остановлен.       — Не надо! — как-то очень нервно и подозрительно громко воскликнула она, почти схватив его за руку и смутившись этого порыва. — Сейчас Витя ляжет, а я вернусь и помогу вам… убраться…       — Верка, мне что, по-твоему, три года? — проворчал её брат, насупившись, но спорить всё равно не стал и послушно вышел из кухни.       Кажется, с Верой вообще не стоило спорить: у неё удивительным образом получалось всеми командовать, но при этом выглядеть нежным и ранимым созданием.       После быстрого мозгового штурма было решено, что Вере отдадут кровать в спальне, а мужская часть разместится на диване и раскладывающемся кресле в гостиной, хотя они оба могли поместиться там только в позе эмбриона.       А потом Женя вернулся на кухню, сел на табурет и принялся ждать. И ожидание это, хоть и длилось не больше пяти минут, стало для него настоящей пыткой.       «Соберись! Хватит вести себя, как тряпка!» — твердил он, как мантру, настраиваясь на нужный лад.       Пусть он мало походил на принца на белом коне, всюду ходя в своём спортивном костюме, который порой, под конец рабочего дня, замотавшись и устав, просто забывал переодеть, и совершенно не соответствовал общепринятым представлениям о том, как должен выглядеть успешный и состоявшийся мужчина, а по выходным и вовсе выполнял роль лошадки для одной балованной принцессы, но… Вера всё равно пришла сегодня к нему.       А значит, здесь и сейчас, можно позволить себе закрыть глаза на очевидные различия между ними и хотя бы попробовать сделать ещё один шаг навстречу друг другу.       Вера подкралась совсем бесшумно: просто в один момент появилась на кухне и опустилась на соседний с ним стул, легонько улыбаясь. Прежде ему казалось, что между ними будет сгущаться и искрить неловкость, вполне предсказуемая после прошлой встречи, но было, напротив, очень легко и естественно.       Между ними осталось совсем небольшое расстояние, — хоть чем-то хороши эти крохотные советские кухоньки, — и ему вдруг стало тепло и солнечно. Пришлось даже обернуться и убедиться, что за окном вовсю расстилалось полотно ночи, а голые ветви деревьев гнулись под порывами ледяного ветра и изредка жалобно скребли по карнизу.       На улице загибался ноябрь, а у них будто набирал свою силу май, пьянящий и обещающий незабываемое летнее приключение. И на душе было спокойно, и появлялась странная уверенность, что всё непременно будет очень хорошо.       Никто не решался начать разговор. Вера схватилась за печенье, а Женя снова включил чайник, вскользь заметив, что западающая кнопка больше ничуть его не раздражала. Разве что-то вообще могло раздражать, когда здесь происходило такое?       — Я очень рад, что ты пришла сегодня.       — Да?       — Да, — кивнул он и улыбнулся, заметив, как и сама она смущённо прятала широкую улыбку, опустив голову вниз. — Просто та наша встреча…       — Я была…       — Я был…       Они замолчали, уступая друг другу возможность сказать, а потом разом снова заговорили:       — Не права.       — Не прав.       Вера весело хихикнула и, кокетливо поглядывая на него из-под полуопущенных ресниц, схватилась за ещё одно печенье.       — А где Ника?       — У моих родителей.       — А это ничего, что ей пришлось остаться там?       — Нет, ей там очень нравится. Целых два раба в распоряжении вместо одного, а ещё там есть кошка…       — И сериалы, где целуются? — ещё раз хихикнула Вера, а Женя закатил глаза, будто снова вернувшись к детской площадке в том парке и захотев провалиться сквозь землю.       Порой ему казалось, что Ника понимает намного больше, чем он привык считать.       — И сериалы, — его обречённый выдох заглушил щелчок вскипевшего чайника, и они синхронно поднялись на ноги, а потом так и замерли, стоя лицом к лицу так близко, что достаточно было лишь слегка податься вперёд, чтобы столкнуться.       Но столкновения не произошло. Женя набрал полную грудь воздуха, запоздало сообразив, что она наверняка и видела, и слышала этот жест отчаяния и терзавших его сомнений. А потом осторожно коснулся пальцами её подбородка, совсем рядом с уголком губ, смахнув несколько мелких крошек печенья.       И вот теперь, — Женя чувствовал это абсолютно точно, по выпрыгивающему из груди сердцу, — пора было действовать.       Склониться ниже, потянуться навстречу, ощутить тёплое дуновение дыхания…       И раздавшийся за спиной бас:       — А чего вы тут делаете?!