Me amas, le quieres

Весь день просидев за столом, гипнотизируя небольшое пятно на противостоящей стене, Чанбин думал, и думал, и думал. Воспоминания смешивались с новыми мыслями, но и одни, и вторые вместо облегчения приносили лишь обновляющиеся приливы страданий. Они все крутились вокруг одного: почему он? Почему всё время он? Будто мир клином сошёлся на этом несносном Хван Хёнджине, от которого им нет житья. Хёнджин, Хёнджин, Хёнджин. Зачем Чанбин вновь и вновь терзал себя мыслями об их встрече, судьбоносной и трагичной? Мысли неслись по кругу, будто по гоночному трэку, то обгоняя друг друга, то замедляя ход. Но все они так или иначе фокусировались на Хёнджине и Феликсе. А Феликс? Да что Феликс! Как бы ни хотел Чанбин злиться на младшего, он не мог. Потому что и сам не без греха. И уж если виноваты двое, то вторым явно оказался он. Он виноват в том, что происходит, в том, что их отношения нездоровы. Чан был прав в первый раз, оказался прав и во второй. Но с чем Чанбин не мог согласиться, так это с виной Феликса. Младший был тем, кого зажало между молотом и наковальней, между настоящей любовью (в этом Чанбин не сомневался) и какой-то мазохисткой страстью к Хёнджину. И так уж случилось, что именно Чанбин поставил Феликса в такое положение, буквально толкнув в объятья объекта обожания. Из безысходного положения выход был один: чем-то рано или поздно нужно было пожертвовать. И Чанбину скрепя сердце пришлось признать, его жертва была меньшим из зол. По крайней мере, Феликс добился того, чего желал, убил сразу двух зайцев: попал в труппу и стал пользоваться расположением былой, ещё не угасшей любви. Телефон завибрировал под рукой, но Чанбину казалось, что этот звук доносился из параллельного мира. Парень мельком взглянул на всплывшее уведомление: «Он вернулся. Всё в порядке. Чонин», и вздохнул с облегчением. Значит, Феликс жив-здоров и ему ничего не угрожает. Это должно было успокоить, но, кажется, случилось обратное. Загнать себя, как лошадь, работать до изнеможения, чтобы не было сил думать о чем-либо вообще, — так решил Чанбин. Потраченный впустую день, не принёсший ничего, кроме зациклившегося самоистязания, нужно было как можно скорее придать забвению. Только погружаясь в работу с головой, он мог отвлечься от всех тех размышлений, что терзали его накануне. Сверхурочные часы в ателье, новый проект в студии, а также возобновление походов в спортзал должны были помочь вымотать организм и мозг настолько, что сил на посторонние мысли просто не оставалось. Всё же эта его способность полностью отдаваться сиюминутным делам изрядно спасала в такого рода переломных моментах. Но, конечно же, всё не могло идти так гладко, как рассчитывал Чанбин. Больше всего действовал на нервы, ожидаемо, Чан, причем делал это, как всегда, по-своему «деликатно»: не лез с расспросами, не давал советы, а лишь осуждающе смотрел, стоило им столкнуться в коридорах студии или на складе ателье в сверхурочное время. Можно было даже не сомневаться, что Чан разгадал план Чанбина по игнорированию проблемы с личной жизнью: слишком уж хорошо они друг друга знали, даже несмотря на определенную дистанцию, которую сохраняли в общении. Иное дело Джисон. Он в их компанию затесался относительно недавно, однако это не мешало ему стать по-своему близким к Чанбину и Чану и поддерживать тёплые отношения, не ограничивающиеся работой. Тем не менее, младший знал далеко не всё о подводных камнях в жизни обоих друзей, поэтому чаще всего именно он выступал провокатором, то и дело давящим на больное. И в силу того, что у Чана личной жизни просто не было (так шутил Джисон, но Чанбин-то знал, что старший просто из тех, кто женится на своей мечте или работе), волей-неволей объектом обсуждения становился именно Чанбин. — Тебя что, Чан-хён укусил? — поинтересовался Джисон, как-то раз подсаживаясь к Чанбину за столик в кафетерии. Тот уже успел проклясть себя за решение выйти в одну смену с этим «чудом»: младший живьём не слезет, пока не выпытает то, что хочет. Чанбин без особого удовольствия прожевал кажущийся безвкусным кусок курицы и, даже не стараясь изображать из себя любезность, бросил в ответ: — Чё? Джисон нетерпеливо заёрзал на стуле и продолжил наступление. — Ну ты же от него трудоголизмом заразился? — Ещё раз услышу подобную хуйню, покусаю тебя сам. — Не-е-ет, — протянул младший. Он как всегда бесстыже переигрывал. — Не хочу заразиться синдромом Чанбин-хёна. — Чем-чем? Чанбин изначально не хотел подыгрывать Джисону. Это получилось совершенно случайно. Он просто был вымотан до такой степени, что купился на первую зацепку и дал поймать себя на крючок джисоновского фарса. Младший только этого и ждал: он закинул ногу на ногу и с надменным видом квалифицированного психолога произнёс: — Синдром Чанбин-хёна — это когда приходишь на работу с петухами, ходишь с мордой кирпичом весь день, отпугивая всех людей в радиусе ста метров, и уходишь за полночь, и то потому, что уборщица из студии ссаными тряпками выгоняет. Чанбин начал выходить из себя. Во-первых, и без того потрепанное загруженными днями и бессонными ночами терпение сходило на нет. Во-вторых, Джисон хоть и ходил вокруг да около, но всё же, как казалось, был недалёк от разгадки его странного поведения. Решив, что лучшая защита — это нападение, Чанбин не стал лезть за словом в карман и ответил, не скрывая своего возмущения.  — Слышь, ты где так дерзить научился? У Минхо что ли нахватался? — Он тебе хён, вообще-то… И вновь Джисон буквально поймал его на слове. Младший аж встрепенулся от того, что смог направить их разговор в нужное русло и насел с ещё большим энтузиазмом. — Кста-а-ати о Минхо… Чанбин в который раз хотел дать подзатыльник самому себе: чрезмерный загруз на работе совершенно атрофировал осмотрительность, которая в подобных интимных беседах с Джисоном была крайне необходима. — Он мне тут по секрету на ушко шепнул, что ваш последний разговор прошёл не очень удачно. Чанбин прыснул: младший либо знатно приукрасил чужие слова, либо сам знал не сильно много. Настолько Чанбин мог судить о характере Минхо, такими деликатными фразами в свой адрес он бы не отделался. — Я смотрю, вы с ним настолько сблизились, что стали перемывать втихаря перемывать кости другим. Думал, это не в его принципах. Подколоть Джисона едким комментарием не удалось, он слишком хорошо подготовился к специфической оборонительной тактике Чанбина: просто пропустил колкость мимо ушей и продолжил раздавать советы, о которых Чанбин вовсе не просил. — Послушай, он же помочь вам с Ликсом хотел. А ты, как всегда, воду взбаламутил, да так толком ничего ему не рассказал. Почему ты сразу не признался, что вы с Ликсом вместе? Я ему, конечно, ничего говорить не стал, но… — Без «но», — отрезал Чанбин. — Кому попало об этом знать не следует. — Ты трусишь, хён. Нужно быть откровеннее… Чанбин до последнего сдерживался, но сейчас его терпению подошёл конец. Он стукнул кулаком по столу, заставив остальных посетителей кафетерия перевести на них с Джисоном озабоченные взгляды. Но Чанбину было всё равно. Слишком долго он держал всё в себе, слишком долго пытался загнать в угол настырные мысли и отрицать очевидное, прикрываясь глупыми отговорками и переведением темы. — Как же вы меня достали! Достали читать мне нотации, достали отчитывать! Да, я трус, слабак. И я сам виноват, что Ликс меня бросил. Джисон разинул рот от удивления. — Погоди-ка? Он что?! Работа до изнеможения и физические нагрузки, выматывающие тело и мозг, лишь усугубили раздрай в душе и спровоцировали этот неконтролируемый прилив гнева, который теперь невозможно было сдерживать. Хотя, Чанбин и не собирался его больше сдерживать. Непрошенными советами и бесполезными упреками от него хотели добиться открытости и искренности, и теперь его прорвало, словно платину. Ошарашенный Джисон и десятки свидетелей уж точно не смогли бы встать на пути готового излить душу парня. — Ты сказал, надо быть откровеннее, да? Ну так я буду откровеннее. Знаешь, почему я просил Минхо следить за Ликсом? Не потому, что боялся, что Хёнджин может как-то навредить ему, а потому, что догадывался, что между ними всё ещё что-то есть. Наконец, когда Чанбин сделал передышку в своём экспрессивном монологе, Джисон решил вставить пару слов, дабы тишина между ними не была такой неловкой. — Ну, это… я не думал, что у них… у вас всё так сложно. Уж лучше бы младший промолчал. Его нелепые ужимки лишь раздразнили Чанбина. — Сложно?! По-твоему, то, что Ликс по-прежнему влюблен в того, по чьей воле его унижали и избили в школе, того, кто изнасиловал его, это просто «сложно»? Джисон, впечатлённый порывом откровенности, заметно сжался, растеряв былое бравое любопытство. Он хлопал глазами, впитывая информацию, как губка, и слишком напряжённо молчал. — Ну как, нравится тебе моя откровенность? Чанбину казалось, что мозг, уставший от работы и бессонных ночей, готов был взорваться. Однако признание, добровольное, но при том буквально вырванное тисками, принесло странное облегчение. У Чанбина сорвало все шлюзы: то, что раньше он с таким трудом и тщанием подавлял, излилось наружу мощным потоком, сносящим всё на своём пути. Стоило этому выйти наружу, как груз, лежащий на сердце многотонной глыбой, растворился и исчез, позволяя дышать полной грудью. — Прости… — пролепетал Джисон и поспешил скрыться с глаз озлобленного друга. Сделав глубокий вдох, Чанбин брезгливо отодвинул недоеденный обед и покинул кафетерий, сопровождаемый тяжёлыми взглядами работников, ставших свидетелями его срыва. Чанбин, добровольно закабаливший себя на работе, не успел заметить, как быстро пролетели те пару дней до заветного и пугающего часа возвращения Феликса. Он и не придал бы значения неумолимо быстрому приближению этой страшной даты, если бы не короткое смс с неизвестного номера: «Можешь пожалуйста достать чёрную спортивную сумку и красно-белый рюкзак? Они лежат на верхней полке шкафа в гостиной. Там вещи первой необходимости, за остальным я заеду потом, чтобы тебя не беспокоить. Ключи отдам при встрече». Следом пришло ещё одно сообщение, подтверждавшие догадки Чанбина насчет адресата: «Это Ликс, если что. Извини, надо было сразу тебя предупредить. Старый телефон сломался, я пока не успел восстановить данные». Чанбин был слишком измотан для того, чтобы удивиться хоть чему-то из написанного, хотя удивляться стоило. Хотя бы тому, что по какой-то странной причине у Феликса уже были собраны вещи «первой необходимости». Неужели он уже давно планировал уйти? Узнай парень об этом на пару дней раньше, извёлся бы от отчаянья и безысходности. Но после приступа чрезмерной откровенности в кафетерии, стоившей череды сочувственных взглядов со стороны Джисона, Чанбин очень хорошо научился напускать на себя вид, будто ему всё равно. Оставалось приберечь этот выработанный рефлекс до будущей встречи. — Привет. Феликс стоял на пороге двери, потупив взор и переминаясь с ноги на ногу, будто провинившийся школьник, который не решался переступить порог кабинета директора. — Привет, — выдавил из себя Чанбин, так и продолжая держать ручку двери, словно та придавала ему уверенности и сил. Он осмотрел пришедшего с ног до головы, как будто хотел увидеть в нём какие-то кардинальные изменения, но Феликс совсем не переменился с их последней встречи. Разве что стоял сгорбившись, отчего казался миниатюрнее, чем был на самом деле. Осознав, что они держат драматическую паузу дольше положенного, Чанбин отвёл глаза и вперился взглядом в сумку и рюкзак, выставленные в коридор. Они мозолили ему глаза всё утро, лишний раз напоминая о том, что его с Феликсом расставание — не плод фантазии, вызванной расшатанными нервами, а жестокая реальность. Чанбин хотел было вытолкнуть вещи ногами, но разве был толк срываться на чужом добре? — Вот… твои вещи, — стараясь хоть чем-то нарушить затянувшееся молчание, сказал парень и выставил вещи за порог. Феликс тут же схватил сумки, будто, помедли он ещё немного, Чанбин передумал бы и не отдал его пожитки. — С-спасибо… Младший хотел хоть немного разрядить обстановку и улыбнулся, решившись наконец посмотреть прямо на Чанбина. Но стоило ему столкнуться с пристальным взглядом чужих глаз, как он поспешил опустить голову. — Ну, я пошёл? Феликс хотел уже было развернуться и уйти, как Чанбин без особого интереса, скорее, на автомате, спросил: — Тебе есть, где остановиться? — Поживу пока у родителей, а там посмотрим. Чанбин хотел ударить себя по лицу за тупой вопрос, ответ на который был очевиден. Ну, конечно, Феликс решил вернуться в родительский дом. Именно поэтому он не торопиться забрать свои вещи из их квартиры, ведь всё необходимое у него есть. — Ясно. Феликс замялся на мгновенье, однако всё же робко поинтересовался: — В какое время тебя обычно нет дома? Не хочу, чтобы Минхо тебя побеспокоил, когда будет заходить за остальным. — Минхо?! — получилось, наверно, слишком эмоционально. Феликс уловил это и, отчего-то вдохновившись приступом странного небезразличия, поспешил сказать будто в оправдание: — Да. Он согласился помочь мне собрать вещи. За ключи не беспокойся, кстати. Он тебе их вернёт через Джисона. Ты не возражаешь? — Я? Нет. Феликс кивнул сам себе и несколько натянуто улыбнулся. — Отлично. Тогда я пойду? Возможно, Чанбин слишком много себе возомнил, но в этом риторическом вопросе ему слышалась просьба. Словно Феликс действительно выпрашивал его разрешения уйти. На что он рассчитывал: на запрет и мольбу остаться? Другой Чанбин наверняка бы оправдал подобный расчёт, но новый — всё переосмысливший и просчитавший заранее — не поддался на провокацию и проигнорировал Феликса. Тот, не встретив желаемой реакции, понурился и с видом побитой собаки поплёлся к лестнице. — Почему… ты сам не хочешь забрать вещи? Чанбин до последнего не хотел спрашивать. Но вид сгорбившейся под тяжестью объёмного рюкзака спины Феликса и какое-то гложущее чувство заставили парня на время ослабить оборону и проявить искреннею озабоченность расставанием. Застигнутый вопросом врасплох, Феликс остановился и, после минутного размышления, обернулся, ответив: — Если я зайду в нашу квартиру, то уже не смогу уйти. Чанбину показалось, что в его сердце вонзили тонкую острую иглу. Ему вновь дали надежду — надежду на то, что ещё не всё потеряно, и эта надежда отозвалась болью в его груди. Он столько дней подряд убеждал себя в том, что больше между ними с Феликсом ничего быть не может, что сам поверил в это. И теперь всё самовнушение, на котором строилась его оборонительная тактика, разлетелось на осколки. — Я непременно захочу остаться, а после всего, что я натворил, это будет невозможно. Нет, Чанбин определённо не мог оставить всё так, не мог позволить Феликсу уйти с нечистой совестью. Младший наверняка сокрушался на самого себя, считая свою вину в их расставании главенствующей, но виноваты были двое. Поэтому Чанбин без всякого стеснения заявил: — Не бери всё на себя. Я тоже виноват. Я просил Минхо следить за тобой. Только не держи на него зла. Он делал это исключительно по моей просьбе. Сколько бы Чанбин ни силился, он не смог прочитать на чужом лице неприязнь или отторжение. Выражение Феликса не было даже удивлённым. Младший воспринял чужие слова так, будто это вовсе не было для него откровением. — Я знал об этом, — признался Феликс. — С самого начала. — Он проболтался? Хотя, как ни посмотри, со стороны Чанбина было бы несправедливо злиться на Минхо, сейчас он готов был свернуть тому шею. — Я случайно подслушал их с Джисоном разговор. — С Джисоном?! Увижу его в студии — глаз на жопу натяну! Феликс хихикнул, так естественно и привычно, как мог только он. Казалось, шуточная угроза и впрямь рассмешила его, даже несмотря на то, что Чанбин был пойман с поличным за заговором с Минхо. Улыбка, так нежданно появившаяся на лице младшего, сбила с толку. На краткое мгновение Чанбину померещилось, что всех этих мучительных дней, когда они терзали друг друга недомолвками и сомнениями, не было вовсе, что всё это время они всего лишь находились в заблуждении, которое могли разрешить одна простая фраза или жест. Но кратковременное затмение сошло на нет, подобно рассеявшейся после пробуждения грёзе: «просто» — это не про них. — Почему ты ничего мне не сказал? Феликс задумчиво молчал. Каждая секунда тишины усиливала веру Чанбина в то, что он вновь задал глупый вопрос, на который не захочет услышать ответ. Что бы сейчас ни сказал Феликс, это было бы правдой лишь наполовину, как и всё, что связывало их в последнее время. Конечно, они не врали друг другу в открытую, но уход от ответа или недомолвки в их случае были хуже лжи. — Неважно… — Чанбин первым решил оборвать затяжную паузу. Он понимал, что куда лучше не услышать в ответ ничего, нежели вновь вступать в порочный круг полуправдивых ответов и смутных формулировок, не несущих в себе никакого смысла. Феликс кивнул головой, будто благодаря старшего за благосклонное разрешение не терзать друг друга ещё одной выдумкой. Он второй раз за затянувшийся диалог решился посмотреть Чанбину прямо в глаза, пытаясь увидеть в них завуалированные злость, разочарование или презрение. Он смотрел так, как в глубину колодца всматривался бы ребёнок, надеявшийся и одновременно страшащийся увидеть чудище из сказки. Но в глазах Чанбина, казавшихся ещё более тёмными из-за обрамляющих их тёмных кругов, вызванных тяжёлой работой, младший не увидел ничего, кроме едва блещущей привязанности и теплоты. Что-то вроде болезненной улыбки появилось на лице Феликса, и Чанбин понял, что его прочли, как открытую книгу. Он пообещал себе выглядеть максимально отрешённым во время разговора, чтобы не дать Феликсу повода мучаться ещё сильнее. Чанбин тешил себя глупой мыслью, что, чем прохладнее будет их последнее свидание, тем легче младшему будет отпустить прошлое. Но он провалился: позволил себе минуту слабости и дал понять, насколько ему небезразличен уход любимого человека. Поздно спохватившись, теперь уже Чанбин отвёл глаза и принялся изучать узор плитки на полу. — За мной уже приехали, — будто оправдывался Феликс, поправляя съехавшую с плеча лямку рюкзака. Чанбин угукнул в ответ, не зная, как поступать дальше: сказать «прощай» или промолчать, проводить до подъезда или сразу захлопнуть входную дверь. Феликс тоже замялся, но настойчивая вибрация телефона помогла сделать ситуацию менее неловкой. Младший не глядя сбросил вызов, улыбнулся уголками рта и по-детски помахал рукой, будто не уходил навсегда, а прощался с приятелем до завтра. Чанбин решил ограничиться кивком головы. После их сухого прощания Феликс покрепче перехватил ручки спортивной сумки и как-то чересчур медленно стал спускаться по лестнице. Чанбин привалился к дверному косяки и всё ждал, что Феликс обернётся и что-то добавит, но тот молча шёл по лестнице с видом идущего на смерть заключённого. Лишь за секунду до того, как окончательно скрыться из вида за лестничным пролётом, Феликс остановился, поднял взгляд на стоящего в дверях парня, и до Чанбина донеслось едва слышное «Прости». Стоило младшему исчезнуть из поля зрения, остатки былой бравады покинули Чанбина. Он едва нашёл в себе силы закрыть казавшуюся неизмеримо тяжёлой дверь, после чего безвольно осел на пол, прижавшись спиной к стенке прихожей. Впервые за эти дни Чанбин решил быть откровенным с самим собой и задал вопрос, который до этого душил в зародыше. Смог бы он простить? После всего, что между ними было, смог бы он закрыть глаза на прошлое и начать всё с чистого листа? Мыслительный процесс, с переменным успехом заглушаемый всё это время, заработал со скрипом, будто старая машина, запущенная после долгого простоя. Событие за событием, эмоция за эмоцией, Чанбин прокручивал у себя в голове картинки минувших лет, месяцев и дней, как делал эту после той злополучной новости. Теперь ему следовало сделать над собой ещё одно усилие — не просто молча терзать себя воспоминаниями, но трезво и безжалостно вынести приговор. Всё было бы в разы проще, если бы следовало судить лишь одного. Но в их уравнение было целых три неизвестных — Феликс, он сам и Хёнджин. Выкинуть кого-либо из их треугольника значило выставить вакантную позицию: не будь между Чанбином и Феликсом Хёнджина, кто знает, может, на его место встал кто-либо другой. Может, тогда их жизнь сложилась бы иначе, может, тогда окончательный исход был бы менее болезненным, но рано или поздно любая идиллия подошла бы к логическому заключению. Это было бесполезно отрицать. Но что толку сейчас сожалеть о случившемся или несбывшемся? Сейчас на плечи Чанбина была возложена слишком большая ответственность — вершить судьбу троих, когда вина каждого была безоговорочна и неоспорима. Чанбин начинал закипать: слишком много мыслей для одного загнавшего себя физически и морально человека! Он намеренно приложился головой о железную дверь в надежде, что боль немного отрезвит его перегруженный мозг. Наверное, получилось слишком сильно, потому что на момент Чанбину показалось, что в ушах послышался звон. Однако, немного придя в себя, он понял, что это вовсе не звон, а шорохи по ту сторону двери. Он поспешил встать, но от слишком резкого подъёма закружилась голова, приводя в ещё большее замешательство. Парень чертыхнулся и навалился на стену, чтобы переждать головокружение, а заодно привести в порядок мысли. Почему он опять с такой лёгкостью готов поддаться слабости и поверить в несбыточное? Почему он опять хочет поверить в то, что вовсе не соседский кот шастает по лестничной клетке, а Феликс мнётся под дверью, не решаясь постучаться. Чанбин устал. Устал давить в себе надежду. Устал до такой степени, что хотел уже раз и навсегда похоронить её в самом дальнем уголке своей души и больше никогда о ней не вспоминать. Поэтому он решил сейчас же разрушить все иллюзии и с размаха открыл дверь. Феликс стоял на пороге, с округлёнными от неожиданности глазами и протянутой к дверному звонку рукой. — Забыл что-то? — почему-то голос сорвался на этом коротком вопросе. Чанбин прокашлялся и постарался выглядеть менее жалким. Младший отдёрнул пальцы от звонка и, не зная, чем ещё занять руки от волнения, принялся теребить завязки толстовки. Ни сумки, ни рюкзака больше с ним не было, он вернулся налегке. — Вообще-то… да. — Скажи, что — я принесу. — Не в этом дело, — Феликс долго молчал. Поняв, что беспорядочными движениями выдаёт своё состояние, он опустил руки, сжав при этом ладони в кулаки. — Я… я бросил труппу. Уставший мозг Чанбина подсознательно отрицал эту информацию. Разве могло быть правдой, что Феликс отказался от своей мечты и бросил то, к чему так долго стремился? — Почему ты… — Сдался? — младший сразу же догадался, что именно хотел сказать Чанбин. Тот не стал ни подтверждать, ни опровергать эту догадку: не было смысла в проговаривании очевидных лишь для них двоих вещей. Феликс, однако, счёл заданный вопрос за упрёк и горько улыбнулся, подмечая его справедливость. — Да, наверное, я правда сдался. Я поддался слабости, которую не смог побороть, а когда стало слишком поздно, когда я причинил боль по-настоящему дорогому мне человеку, не нашёл лучше выхода, чем сжечь за собой все мосты. Чанбин слушал и не верил. То, что сейчас сказал Феликс, правда? Он всё ещё считает его дорогим себе человеком? Но как бы ни приятно парню было слышать эти слова, горький осадок портил сладкий вкус чистосердечного признания. И не то, чтобы Чанбину хотелось задеть младшего ещё сильнее, но не высказать очевидных вещей было нельзя. — Ты же будешь потом жалеть об этом решении, понимаешь? Даже если вернёшься ко мне, каждый раз будешь вспоминать, чего это стоило. И я- я тоже буду винить себя, потому что буду осознавать, что лишил тебя будущего. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы мы взвалили на плечи друг друга ещё большую ответственность? Феликс тяжело сглотнул. Выслушав справедливое замечание, он потупил голову и будто бы сжался в размерах, отчего Чанбин испытал подсознательное желание обнять его и защитить от внешнего мира. Но тогда он сам был бы жалок. Сейчас его главная задача — открыть младшему глаза на реальное положение событий. И пусть эти колкие слова произносить было больно, как ходить по раскалённым углям, он понимал, что говорить правду — тяжело, но необходимо. Пауза опять грозила затянуться надолго: видимо, Феликса упрёк задел сильнее, чем Чанбин рассчитывал. Он перестал теребить шнурки толстовки и стоял неподвижно, как изваяние склонившегося под тяжестью непосильного бремени изгнанника. Наконец, спустя какое-то время (то ли прошло минут пять, то ли пару сотен лет, Чанбин так и не понял) Феликс поднял голову, смело посмотрел в глаза стоящего напротив и ответил: — Я не буду сожалеть. За эти полтора года я многое понял. Я всё это время был обманывался в себе и своих целях. Возможно, я просто завидовал тебе, тому, что ты смог осуществить свою мечту, поэтому и создал ложный идеал, в который легко уверовал. Но оказалось, что труппа — это не моё. Сначала я был полон энтузиазма, а потом просто выгорел и устал — не от бешеных нагрузок, а от всей этой фальши. Настолько устал, что привык к ней и стал воспринимать за правду. И то, что произошло между мной и ним, открыло мне глаза. Чанбин опешил от такого признания. — Почему тогда ты сказал, что нам нужно расстаться? — Я просто не смог бы найти в себе силы быть с тобой, зная, сколько боли причинил тебе. И вновь старая песня! Кажется, играть в страдальцев было их любимым занятием: каждый норовил перетянуть всю вину на себя, но теперь-то Чанбин понимал, что вина общая, и страдать от неё приходится им обоим. И если уж Феликсу так хочется изображать из себя мученика, то пусть он столкнётся лоб в лоб с её одной истиной: — И поэтому ты решил, что будет проще перенести расставание? Что мне будет легко выкинуть тебя из своей жизни просто потому, что ты совершал ошибки? Кажется, это возымело должный эффект. Феликс, в первую очередь хотевший наказать самого себя, понял, что сделал больно им двоим. — Я поступил как идиот, — признался младший. — Прости. Хотел как лучше, а вышло… полное дерьмо. Чанбин осознавал, что важно сейчас не упустить момент. Он вышел за пределы квартиры, желая избавиться от невидимого препятствия, словно разделяющего их с Феликсом, и сказал: — И я поступил идиот. Идиот, который не готов просто отпустить тебя. Младший часто заморгал, словно не мог поверить в услышанное. — Ты… что? — Мы оба причиняли друг другу боль, это глупо отрицать. Такое не забывается, нет. Но любой заслуживает право на прощение. Чанбин действительно так считал. И чтобы осознать эту простую истину, потребовалось всего каких-то пару жалких минут — ничто по сравнению с теми тянущимися вечность днями страданий. Всё оказалось просто, даже слишком просто: то, что произошло с ними, нельзя было просто взять и забыть, но можно было простить и на старом фундаменте возвести новое здание, создав яркие и приятные воспоминания взамен терзавших их ранее. — Не думаю, что я достоин прощения, — неуверенно ответил Феликс. Он вновь смотрел куда угодно, только не на Чанбина. — Я готов тебя простить, — сказал старший. Он поравнялся с Феликсом, положил пальцы на его подбородок и приподнял голову, чтобы посмотреть в глаза. Теперь стало ясно, почему тот избегал зрительного контакта: его глаза заволокло пеленой слёз. Чанбин взял младшего за ладонь и, крепко сжав её, улыбнулся. — Готов ли ты простить меня? — Да. Феликс улыбнулся в ответ и, тут же уткнувшись в чужую шею, тихо заплакал. Чанбин прижался ближе, заключая его в объятья и нежно поглаживая по спине. — Я буду эгоистом, если попрошу тебя дать мне ещё один шанс? — всхлипнув носом, спросил младший. Чанбин едва заметно улыбнулся и прижал его крепче. — Тогда я тоже буду эгоистом. Потому что попрошу тебя остаться.