согреваясь где-то внутри

Разговор затянулся. Это было ожидаемо — тема элементальной энергии, ее взаимодействии с окружающим и изменении не предназначалась для короткого повседневного диалога. Альбедо говорил ровно, спокойно и максимально понятно, объясняя все, что мог сам объяснить, периодами касаясь наблюдательным взглядом того самого летающего кристалла, сотканного из неизвестной энергии. Он отдавал холодом, волнами, постепенно и словно осторожно, а температура в комнате была несколько низкой из-за его присутствия. Казалось, еще немного и иней покроет окна и стены, ляжет на ресницы и обрамит белым бархатом одежду. Подходить к этому странному сгустку было можно — он странно дергался и отлетал чуть дальше, словно испуганная белка, избегал любого контакта, оставляя на ладони морозное покалывание. Но ничего враждебного не предпринимал — будто и правда был разумным зверьком. — Большое количество этой энергии мы смогли найти у тебя дома, Кэйя. Она не опасна сейчас, скорее — это простое скопление силы твоего крио элемента, видоизменного по какой-то причине. — Говорить причину алхимик не стал, но было почти очевидно — он о ней был прекрасно осведомлен. И, рассматривая лица пришедших воинов, озвучивать Альбедо ответ на этот возникший немой вопрос не собирался. Важнее было произнести следующее: — Так получилось, что она рассеялась по площади, замораживая ближайшее пространство. Чужие элементы тоже способны оказывать влияние на нее, но большую роль играет первоначальная стихия и ее владелец. Однако я думаю, что эффект скоро спадет и все вернется в прежнее состояние. Поводов для беспокойств нет. — И все же — что это за «причина»? — вопрос Дилюк задал спустя пару минут раздумий, приподняв бровь и осматривая ученого. Кэйя, стоявший в паре шагах, слегка напрягся, видимо, понимая, куда тянется разговор. Этого не хотелось, но было невозможно избежать очередных откровений и туманных, пугающих реакций. — Из-за Кхаэнри’ах и моей связи с ним, верно? — не дав ответить Альбедо, произнес ровным голосом Кэйя, неотрывно смотря алхимику в его голубые ясные глаза, выражающие удивление и искренее непонимание. Только потом — неуверенно, словно пытаясь извиниться за возникшую ситуацию, Альберих отвел взгляд, тихо продолжил говорить. — Я рассказал Дилюку о своей родине. Альбедо нахмурился, в мгновение став более закрытым и отчужденным, задумавшись о чем-то своем, и сосредоточено посмотрел на Рагнвиндра. Тот тоже не выражал особых эмоций — почти безразличный и холодный взгляд, руки сложены на груди, а молчание прекрасно давало понять, что ответов тот настойчиво ждал. Скрытое под этим, словно под изящной маской, напряжение разглядеть можно было с трудом, но оно остро заполоняло атмосферу. Ему нужен был хотя бы один ответ на вопрос, единственный, тот, что был задан пару мгновений назад. Узнать, почему же главный алхимик знал тайну Кэйи и не доложил об этом никому (Дилюк решил не поднимать в мыслях вопрос: «а почему он сам ее сохранил?»), он без проблем сумеет потом от капитана кавалерии лично. Раздражение и какую-то злость, граничащую с опасной ненавистью, никто не наблюдал спустя пару секунд. И пока чаша терпения не опустела, а винодел не передумал, алхимик позволил себе немного расслабиться и продолжить, хоть вид его был особенно сосредоточенным. — Да. Это все связано напрямую, — Альбедо подошел к порхающей элементальной сфере, осторожно протягивая к ней руку и все же касаясь — она, на удивление, не отлетела в противоположную сторону, а только засветилась глубоким и темным синим светом. — Раз уж скрывать что-то не имеет смысла, то я продолжу объяснения. Рассказал он в этот раз все предельно сухо и четко, ничего не утаивая или скрывая. Проклятие Кхаэнри’ах давало о себе знать — ядом растекалось по венам и уничтожало все на своем пути, отравляло и душило вязкой тьмой. Проросший внутри сорняк, что выдернуть — лишить себя жизни. И в дуэте с внутренними сильными эмоциями, переживаниями или же страхами пробудилось от древнего сна. Оно не должно было действовать столь рано и без действительно весомых причин, но объяснить подобное Альбедо не мог. Он и сам не понимал «почему?». Они с Кэйей связаны — коли его проклятие пробудилось, и главный алхимик бы погряз в бескрайней тьме, но этого же не свершилось. Одна из вещей, что его пугала, была озвучена Альберихом, старательно борющегося внутренне с собой, выговаривая все при Дилюке и словно опасаясь получить нерадостную реакцию и огненный клеймор в спину. Альбедо пугала острая и режущая боль в скрытом глазу, что не проходила и то и дело возвращалась обратно, и голоса, которые, как сказал Кэйя, он более не слышал с того вечера. Хотелось не доводить себя размышлениями и быть уверенным хоть в чем-то, но, выходит, в их случае будущее покрыто туманом и вовсе не собиралось избавляться от него. Повязку Кэйя снимать, к слову, отказался. — Мне хотелось бы верить, что подобное не повторится вновь, но я не могу точно ответить. И раз ты также отказался рассказывать о произошедшем накануне той ночи, то, пожалуйста, расскажи хотя бы, если ты почувствуешь себя также плохо. — Альбедо мягко улыбнулся, не оборачиваясь ни к кому. — Как я и говорил — от этого нет лекарств. Мы либо успеваем помочь, либо нет. Уходили Кэйя и Дилюк еще более загруженными и запутанными. Город уже полноценно цвел и пах. Дневной ветер, согревшийся и легкий, окутывал улочки и прогуливался по ним, слегка задевая концы одежд и пряди волос; людей становилось больше — мороз утих, все постепенно вылезали из прогретых домов, а солнце скатывалось с зенита, приближаясь к горизонту. Следующей остановкой была квартира капитана кавалерии, но идти туда желания у Альбериха не было. Волнение текло по венам, а в голове был беспокойный гам навязчивых и страшных мыслей. Возвращаться в то место, где он чуть не убил себя своими же руками, сродни идти на плаху, подписывать смертный приговор на топление в жутких воспоминаниях. И чем больше Кэйя об этом думал, тем больше хотелось остановиться. — Ну что, братишка, не передумал? Можем распрощаться: я перестаю докучать тебе, ты продолжаешь жить в своем ритме?.. — улыбка вышла натянутой, неправильной, поэтому поворачиваться к Дилюку Кэйя не решился. Холодом пробежали по спине и мысли, что в случае положительного ответа, ему как минимум станет нехорошо и тошно, а увиденные в тот момент алые глаза, явно скучающие и пылающие неприкрытым презрением, добьют и без того шаткое моральное равновесие. — Нет. Красноречиво. — Тогда… будет лучше, если я зайду туда один. Все будет нормально, не волнуйся. — Улыбка померкла, пришлось все-таки обернуться и к великому облегчению не увидеть в чужих глазах никакой ненависти. Альберих протянул руку к Рагнвиндру в какой-то странной надежде, что ключи ему вернут и благосклонно останутся снаружи, послушав его слова. — Просто хочу быстро все собрать и кое-что обдумать. Хотя кому он врет — единственное, чего поистине хотелось, так никогда не открывать эту несчастную квартиру и заходить туда. Дилюк сощурился, нахмурив брови и проглатывая нахлынувшее раздражение с возмущением, высматривая что-то в синем глазу, а после сдался. Хочет — так ладно. Протянув ключи, проводив взглядом тот бросающийся и вызывающий тупую боль и приятную ностальгию внутри брелок, винодел отошел в сторону, опираясь спиной о каменную светлую стену, и отвернулся. Холодность и задумчивость отразились в его алых глазах, и он даже не пытался оспорить просьбу Кэйи. Да и усталость от бесконечных попыток пойти навстречу, большинство которых кануло в пустоту, нарастала, а руки медленно опускались. Никому не будет лучше, Кэйе так тем более, но Дилюк молчал, не пытаясь следовать за капитаном в его квартиру. — Раз лучше, то иди. Буду ждать тебя здесь. Кэйя ничего не ответил, молча заходя за порог и закрывая за собой дверь, ощущая спиной провожающий короткий взгляд. И стоило только остаться одному в этой прохладной, тихой и мрачной входной комнате, как сдавленный выдох все-таки вырвался из груди. Он сразу же пожалел, что отказался заходить сюда с Дилюком. Ощущения были не из самых приятных — тут словно кто-то действительно умер, жутким призраком гонялся за случайно заблудшими странниками и пугал до нервной дрожи. Холоднее и тише, чем на улице. Все людские голоса, шепот листьев, завывания ветра, птичьи песни — все они потонули в темноте квартиры. И свет, дневной и теплый, казался тусклым, приглушенным из-за зашторенных плотно окон. Прихожая переходила в гостиную, а из нее уже можно было пройтись и по комнатам, таким же безжизненным и молчаливым. Находиться дольше положенного не желалось, Кэйя вскоре отмер и быстрым шагом направился в спальню, старательно не осматриваясь, лишь бы не наткнуться острым взглядом за что-то уносящее в болезненные воспоминания. Но на пороге спальни замер, едва не задохнувшись от резкого запаха давно впитавшейся в мебель крови и от увиденных от нее же бурых, почти черных из-за теней, пятен. Глаз ощутимо кольнуло, а к горлу подкрался ком, вынуждающий нервно сглотнуть. И, кажется, его невероятно тошнило. Тогда это виделось единственным оптимальным выходом. Решить проблемы — увядшая последняя надежда; предатель близких, чужих, своих; вечный лжец; проклятый житель страны, название которой внушало только панику и страх в глазах людей, — одним быстрым движением. Каким же большим было удивление от осознания — его так просто не отпустят. Как же потом стало ужасно страшно и смешно от одной только мысли, что у него вновь не представлялось выбора. Как же ему стало не по себе, когда голоса его умирающего и страдающего народа воззвали спасти их. «От этого нет лекарств». И даже проклятие Кхаэнри’ах так просто не оставит его. Собирать вещи быстро получалось, откровенно говоря, плохо. Руки дрожали, а мыслей рой в голове давил морально, не позволяя ни на секунду вырваться из накрывающих волн паники и отчаяния, вызванных воспоминаниями. Дышать выходило с трудом, легкие стянуло колючей розой и каждый вдох давался особенно тяжело, а тошнота и не думала отпускать — словно запах крови и мороза теперь уже заполнил квартиру, и в какую из комнат Кэйя бы не заходил, настойчиво вбивался в нос. Оставалось немного — собрать какую-то мелочь, возможно, даже не слишком важную, хоть сомнения о длительности пребывания у Дилюка неумолимо кричали и заявляли о себе. Неизвестно насколько капитан кавалерии прощается с выданной орденом небольшой квартирой, и брать с собой множество вещей — глупая затея. Взгляд случайно упал на деревянную рукоятку ножа, лежащего под прикроватной тумбой, почти незаметного, и Кэйя на пару секунд неуверенно замер, ощущая, как пустота внутри сожрала все тревоги и эмоции. Мысли стихли — точно штиль после сильного шторма, и звонкая тишина обволокла комнату повторно. Даже медленные шаги ощущались слабо, почти шуршали сухими листьями и ветками. Кэйя только дотронулся до рукояти, поднимая осторожно и бережно нож, осматривая его хмуро и холодно, как тишина резко разбилась от громкого голоса, звучащего как-то обеспокоенно. — И что ты делаешь? — Дилюк застыл в проходе ненадолго, после сразу подходя к Альбериху и переводя нечитаемый взгляд на нож. Лишь по сведенным к переносице бровям и сжатым в полоску губам Кэйя понял, что объясняться ему придется немедленно. — Ничего. Это явно не то, о чем ты подумал. — Выровнявшись, опуская нож на прикроватную тумбу и как-то пусто осматривая его в последний раз, Кэйя обернулся на Дилюка вновь и спросил, стараясь придать голосу насмешливые нотки. — Что-то случилось? Совсем заскучал без моего общества? — Ты собрал вещи? — проигнорировав колкость, Дилюк только одарил недовольно-уставшим взглядом, кратко осматривая комнату и хмурясь. Он не понимал, чего хотелось больше, — устроить тут генеральную уборку или сжечь все дотла. Или же увести Кэйю подальше отсюда. Его разбитый вид, что неаккуратно скрывался масками несерьёзности и беззаботности, пугал и прекрасно давал понять — ему же почти не становится лучше. Иней и морозные узоры на окнах тому прямое подтверждение. Из-за них, собственно, Дилюк и был вынужден зайти в квартиру. — Пойдем уже отсюда. Выйти на свежий воздух было особым счастьем. Кажется, ветра Мондштадта, такие насыщенные и сильные, смогли быстро вытеснить, забрать, смести собой всю горечь тяжелых воспоминаний, и Кэйя наконец-то смог спокойно выдохнуть. Мысли не желали оставлять его, но временами затихали, подобно морю после многочисленных штормов. Становились какими-то призрачными и ненавязчивыми, обрывками напоминали о себе и тут же уходили обратно в небытие. До винокурни они дошли молча, но слова так и вертелись на языке. Первое, что отчетливо ощущалось в помещении — это тепло. Теплый родной и близкий сердцу запах дома, тепло прогретых комнат, тепло от далеких воспоминаний, тепло от камина и вкусной еды. Осматривая оценивающим и сомневающимся взглядом пищу, Кэйя все же согласился поесть, подавляя и отчаянно сражаясь с мыслями довести себя до голодной смерти. От этого все равно толку не будет. Самому ему себя не убить. К слову, рядом с ним был человек, которому это практически когда-то удалось. — Дилюк?.. — голос мягко и не слишком уверенно рассек тишину, и Кэйя отложил столовые приборы, нерешительно поднимая взгляд и сталкиваясь с алым и спокойным. — Даже не спросишь ничего? Про Альбедо? Про то, что мы обсуждали?.. — А ты хочешь об этом поговорить? Очевидно, что нет. Но об этом явно хотел поговорить ты, Дилюк. Особо ничего не менялось — волнение и непонимание плескались в сердце, а весьма тихая реакция напрягала. Слишком непривычно, слишком странно и необъяснимо. Построенный острыми воспоминаниями образ решительно рушился песочным замком, и Кэйя непонимающе смотрел на Дилюка, пытаясь смириться с его фразами, брошенными совсем недавно, за все то время, проведенное на винокурне. Словами, которые возвращали обратно в… детство? В прошлое, где они были действительно близки и неразлучны. Замершее сердце теплеет от одних только образов, лёгких и хрупких, почти призрачных, но после вновь покрывается ледяной корочкой, промерзая полностью. «От этого нет лекарств». Слова Альбедо были горькими, вязкими и такими болезненными. Внешне — ни капли не видно, но Кэйя уловил от алхимика то ужасное смирение и понимание, когда заглянул в голубые ясные глаза. Что ж, к сожалению, они оба обречены нести это на себе. «…ты единственный близкий мне человек». И мысли затемнились воспоминаниями их первой серьезной битвы. Кажется, аппетит пропал окончательно, и рыцарь устало прикрыл глаз, готовясь уже встать из-за стола и спрятаться со своими мыслями где-то в комнате. Но мягкий и тихий голос остановил его, вынуждая посмотреть на Дилюка. Слишком осторожно, слишком аккуратно и нежно, от чего сердце сжималось почти до боли от неверия. Невыносимо. — Кэйя? Все нормально? — Зачем ты… — «зачем ты делаешь это для меня? чтобы потом холодно выгнать обратно?» — Неважно. Сегодня был слишком загруженный день, сам же знаешь. — Можем прогуляться, если хочешь. — Дилюк безразлично пожал плечами, бросая короткий взгляд на окно: сумерки уже накрыли улицы, накрывая темнотой и ночной прохладой все вокруг, а редкие яркие элементальные бабочки кружили около виноградников, голубыми вспышками мягко их освещая. Кэйя кивнул, хоть и чувствовал себя еще более загнанным. Словно улыбчивая маска сломалась окончательно, а привычное за последние дни ощущение нереальности, безразличия и апатичности ко всему живому сгинуло в пустоту. Притупленные чувства начинали о себе заявлять, от чего становилось неуютно и некомфортно в стократ. Даже попытки Дилюка как-то помочь воспринимались иначе и более остро, словно и ощущение подвоха решило внести свою лепту. И оставалось только слепо верить, что никакого подвоха всё-таки не существует.