Безмолвие

Чонгук проходит в кабинет отца и закрывает за собой дверь. Ынгук располагается на диване. — Не будем же мы за столом устраивать беседы, — отец улыбается. Он делает им кофе. Хочет создать комфортную атмосферу. Чонгук кивает, располагаясь на диване так, чтобы между ними было расстояние для диалога. Ынгук не задает вопросов первым. Он ждет, когда Чонгук сам сформулирует то, что хотел сказать. — Дон меня позвал в больницу, особо ничего не объяснив, — начинает альфа, следя за движениями, — Я приехал и увидел с ним в кабинете Лиёна. Ынгук замирает и поворачивается к сыну. На лице даже эмоции сложно распознать. Чонгук понимающе кивает, ухмыляясь. — Реакция у меня была примерно такая же. — С чего он решил это сделать? — Ынгук протягивает кружку сыну и садится рядом, смотря на него, —Прошло столько времени… — Я задавался таким же вопросом. Но Дон был непреклонен и не дал нам уйти, не поговорив. — И я так понимаю, вы поговорили, — Ынгук смотрит внимательно на сына. Внутри столько эмоций. Он все помнит, все части этого прошлого. И то, как Чонгук его проживал. — Не сразу. Но да, — Чонгук облизывает губы, — На самом деле это все не особо важно. Дядя нас подтолкнул к откровениям, — тянет носом воздух, — Сказал, что мы должны друг друга поддерживать вместо того, чтобы делать вид, что нас больше не существует. Ынгук не прерывает. Он со всем согласен. И Чонгук по его молчанию это прекрасно осознает. Отцу пока не нужно использовать слова в принципе. — В коридоре без дяди мы в итоге поговорили нормально еще раз. Не знаю, — Чонгук поджимает губы, — Я думал, что не подниму эту тему с ним. Я не то что не мог. Я… не хотел. Пауза. — Тебе это было нужно, — говорит негромко отец, — Вам двоим. Как… Лиён? — С виду нормально, — печально ухмыляется, — Но внутри… Там до сих пор все так же. И, пока я смотрел ему в глаза, я понимал, что…  Мы будто вдвоем застряли в том дне. — Чонгук, — зовет, — Ты же понимаешь, что это та ситуация, которая не могла не оставить глубоких следов? Альфа кивает. А Ынгук внутри едва сдерживает наплыв эмоций. Чонгук впервые с момента той ситуации начал о ней говорить и открываться. — Мне кажется, что я так и не смог справиться. Что я все время себя обманывал, — тихо, задумчиво, смотрит перед собой. — Я правда считал, что смог пойти дальше. До недавней встречи с Лиёном считал. Теперь я ни в чем не уверен. Ынгук размышляет. — Дон прав, — говорит отец, — Вам стоило обсудить произошедшее. Чонгук, вы были такими юными, — смотрит в глаза, — И то, что на вас это до сих пор влияет — объяснимо. Но ты не обманывал себя. Ты действительно выбрал новый путь и шел по нему дальше. Это не говорит о том, что ты избегал произошедшего. Ты смог пойти дальше. Но в одиночку. Без Лиёна. А он без тебя. — В итоге мы оба часть себя потеряли. — Нет, — снисходительно, — Такое нельзя потерять, Чонгук. Это всегда будет с вами.  — Я смотрел Лиёну в глаза и видел свое отражение. Меня, молодого психиатра, который смотрит на него в ответ. Будто меня настоящего и не существует, — Чонгук берет паузу, отпивая кофе, а потом смотрит в глаза. — Ты до сих пор скучаешь. Снова эти слова. Чонгук прикрывает веки. — Это ничего не меняет. — Возможно, — соглашается Ынгук, — Но то, что ты ощущаешь это чувство, как раз и говорит о том, что эту часть себя ты не потерял. — Лучше бы я принял этот этап жизни, как большую ошибку, — негромко, смотря перед собой, — Лучше бы я разочаровался в себе. Лучше бы я не ушел лишь потому, что не смог отпустить боль Лиёна. Лучше бы причина была во мне. Ынгук смотрит сочувственно. Ему больно. — Чонгук… — Я бы пережил это разочарование. Я бы смог с ним смириться. Я бы смог выстоять. Но Лиён… Он до сих пор не смог. Отец выдыхает, закрывая глаза на секунды. — И я хотел как раз поговорить об этом. Отец, он эту часть себя до сих пор каждый день вытравливает безуспешно и упрямо. Он себя избегает, он себя хоронит. Но именно он из нас двоих по-настоящему скучает. — Тебе тоже больно. — Мне больно думать о прошлом. Но не так больно, как больно смотреть на то, как он все это делает. — Ты хочешь… — Я хочу его поддержать. Не просто на словах. Я хочу помочь сделать так, чтобы он вернулся. Он этого не понимает, отрицает, что хочет. Лиён не может без психиатрии, — Чонгук говорит это так искренне, в сердцах. — Помоги ему, пожалуйста. — Разве я для него авторитет? — спрашивает Ынгук, — Мне кажется, Дон имеет больше сил, чтобы твое желание осуществить. Чонгук устало улыбается. — Ты нас поддерживал не меньше. Мы сюда приезжали с Лиёном, — альфа погружается в воспоминания, на сердце становится тепло от них, — И ты с нами на кухне сидел и обсуждал психиатрию. Поддерживал и помогал советами. Ты нам рассказывал то, что мы еще не успели освоить. Отец, — в глаза, — Ты для него не авторитет, ты для него опора. Ынгук недолго молчит. Смотрит на сына и им гордится. Он так сильно им гордится. — Хорошо, — кивает, смотря с заботой, — Я обязательно ему помогу. Но ты же себя не хочешь списать со счетов? — прищуриваясь. — Нет, — задумывается, а после аккуратно улыбается. — Я останусь рядом с ним. Теперь я не уйду от него. Мы, как оказалось, по-прежнему друг друга чувствуем.  — Я горжусь тобой, — Ынгук озвучивает свои мысли с такой искренней улыбкой, что альфе приходится пару раз моргнуть, чтобы влага ушла от глаз, — Ты — прекрасный врач и сильный человек, Чонгук. Никогда не забывай мои слова. Альфа кивает, опуская взгляд. Он собирается с мыслями, потому что тема его трогает. И печалью, и надеждой, и спокойствием. И ощущением правильности. — А что насчет тебя? — Ынгук ждет, пока с ним установят зрительный контакт. — Я буду дальше заниматься психотерапией. Повисает ненадолго тишина. — Ты не хочешь вернуться? — негромко. Чонгук едва заметно улыбается. — Думаю, я нашел свое призвание. Отец смотрит внимательно. Он пропускает через себя эту интонацию. И понимает. Все понимает. — В любом случае психиатрия все еще в твоем сердце, — Ынгук берет ладонь в свою. — И если ты однажды захочешь вернуться, то я тебе помогу встать обратно на этот путь и буду на твоей стороне. — Этого не понадобится, — Чонгук сжимает руку отца, отмечая, какая она большая и теплая, — Я уверен в своем выборе. — Что ж, тогда продолжай заниматься тем, куда ведет тебя сердце. Я тебя поддерживаю. — Ты не против, если мы с Лиёном к тебе приедем? — Чонгук прикусывает губу, смотря в глаза, — Мне кажется, что здесь, в этом доме и рядом с тобой, он вспомнит себя настоящего. Вспомнит, как был частью нашего мира и мира психиатрии. — Конечно. Я буду ждать вас. Двери этого дома всегда открыты. Чонгук улыбается благодарно. Он каждый раз после разговоров с родителями по душам чувствует невероятную любовь и тепло. Поддержку, опору. И порой ему просто не верится, что в его жизни есть настоящая семья. Это такая редкость, чтобы вот так: искренне, включенно, небезразлично. Чонгуку невероятно повезло иметь такую семью, и, самое главное, он понимает, что такую семью мало иметь, ее нужно создавать и строить. И они построили, по ощущениям альфы, самую крепкую. Ведь он до сих пор еще ни разу за всю жизнь не чувствовал, как сердце заходится одиночеством от мысли, что у тебя есть только ты сам.

***

Юнги проводит пальцами по корешкам книг, задумчиво читая названия. Он погрузился в мысли. С Плутоном они поиграли около получаса, а потом омега вернулся в дом, оставив щенка резвиться на улице. Юхёна не было видно, поэтому Юнги в какой-то момент обнаружил себя рядом с библиотекой отца Чонгука. Внутри столько мыслей и эмоций, ощущений. Одно прикосновение к этим книгам будто равно тому, что Юнги несмело касается своего будущего. Которое так долго было недостижимо, которое у него отсутствовало. Но теперь… Теперь все иначе. Юнги хочется расплакаться от переполняющих его чувств. Потому что ощущение, что он в этом мире нашел себя — слишком. Слишком невыносимо приятное. Оно пока эфемерное, не до конца ощутимое, но, кажется, это больше неправда. Потому что прямо сейчас омега его ощущает под пальцами. Юнги аккуратно улыбается. — Вот ты где. Омега оборачивается, наталкиваясь на взгляд Ынгука. Кажется, они с Чонгуком уже поговорили. — Ох. Ничего, что я тут?… — Юнги делает пару шагов в сторону от библиотеки. Будто он коснулся личного пространства без спроса. — Что заинтересовало? — улыбается Ынгук, подходя ближе. Дает понять, что, конечно же, все нормально. — Тут есть книги, которых у Чонгука дома нет, — задумчиво рассматривает полки. — По психиатрии. — Да, — кивает, отвечая негромко, — Он правда их все прочитал так быстро? — спрашивает с восторгом, вспоминая слова Юхёна. — Не все, конечно же, — повторяет ответ папы Чонгука, — Но, да. Думаю, очень многие, — и почти сразу говорит: — Что насчет тебя? Какие с тобой познакомились в ответ? Юнги пожимает плечами с аккуратной улыбкой. — Наверное, вот эти, — он неуверенно проводит по корешкам, завороженно рассматривая. — Это любимый психотерапевт Чонгука, — улыбается Ынгук, — Ты знал? — Я это выяснил самостоятельно, кажется, — отвечает омега, — У него все книги этого автора. — Чонгуку близка экзистенциальная. Думаю, в какой-то период жизни она ему сильно помогла. Даже спасла. Такие смелые заявления, так что Юнги понимает, что Ынгук говорит правду. Альфа всегда серьезен, честен и открыт в своих высказываниях. — После того, как он сменил род деятельности? — негромко и аккуратно о главном. — Да. Чонгук нуждался в вопросах, которые поднимали Ялом, Франкл, Хайдеггер и многие другие экзистенциалисты. — Я читал недавно про страх смерти у Ялома, — Юнги почему-то смущается от своих же слов. Потому что это будто то новое, которое его принимает вместе с остальными. Принимает его, — Изначально вообще долго не понимал сути названия книги. В плане того, что под понятием раскрывалось. Но это оказалось… Это было очень сильно. — Согласен. Чонгуку, возможно, эта сила была очень нужна, — Ынгук тоже рассматривает полки. — Как думаете, что именно? Мне просто интересно. Вы его знаете хорошо, — робко, а потом спохватывается: — Простите, не знаю, зачем я задал такой вопрос. Это неуместно и личное. — Нет, все в порядке. Не думаю, что это секрет Вселенной, — улыбается мягко Ынгук, заглядывая в глаза, — Чонгук часто читал про ценность сожаления. Это помогло ему двигаться дальше. Он однажды мне об этом сказал сам. Юнги замолкает. Он согласен, что это могло сильно поддержать. Возможно, та книга любимая у Чонгука? И омега, получается, прочитал ее самой первой. Это такая трогательная деталь. Юнги улыбается. — Я очень рад, что у него была такая поддержка в виде книг. Если честно, я не задумывался, что они могут быть так сильно дороги не только из-за интереса к тому, что в них написано. — Чонгук с детства в книгах видит намного больше, чем просто информацию, — воспоминания греют, Ынгук не может перестать держать на лице аккуратную улыбку. — В этом его очарование, — Юнги окончательно смущается после своих же слов. — Ты такой милый, — отец альфы бархатно смеется. — Я… — Юнги вздыхает поглубже, — Я сейчас в академическом отпуске, — это то, что он решил рассказать. Он хочет поделиться новым этапом. Новым собой, — И хочу учиться тоже в области психологии. Ынгук словам не удивляется. Он не показывает яркую реакцию, какую-то неожиданность. Только смотрит очень ласково. — Я уверен, что у тебя все получится. Юнги едва заметно надламывает брови. Его юное сердце… Как же ему давно не хватало таких слов. Омега часто моргает. — Вы так сильно в меня верите. — Когда чего-то очень сильно хочешь — это обязательно сбывается. А я вижу, что ты хочешь этого всей душой. — Спасибо, — Юнги опускает взгляд после того, как подарил его альфе. — Иди сюда, — Ынгук заключает в объятия, а омега просто расплывается нежностью. Семья Чонгука слишком. — Самое прекрасное чувство в жизни — это найти то, чем будешь гореть. — Оно очень теплое, — бормочет в грудь омега, — И невыносимо приятное. Ынгук улыбается. — Да, Юнги. Я рад, что ты его обрел. — Я думаю, что без Чонгука и без вас я бы не смог, — негромко, говорит о семье. Отец альфы отстраняется и заглядывает в глаза. — Никогда в себе не сомневайся, — шепотом и вкрадчиво, — Рядом могут быть те, кто направит и поддержит, но самая главная твоя поддержка вот здесь, — ладонь на сердце, — Это ты сам. Это не означает одиночество. Это означает то, что в тебе всегда есть сила. И это сила мысли. Когда ты можешь сформулировать свое желание — судьба ему покоряется. Юнги бы очень хотел быть с судьбой в одной команде. Играть против сомнений, страхов и неуверенности. И, кажется, она, наконец, взяла его за руку. — Я буду очень сильно стараться. — Не сомневаюсь, — мягко ерошит волосы на голове. Чонгук смотрит со стороны. Он не подошел, когда увидел, как альфа с омегой разговаривали. Чонгуку так тепло видеть Юнги со своими родителями. И он знал, что они говорят о важном для омеги. Чонгук готов, если весь мир исчезнет, оставаться для Юнги поддержкой. Но видеть, как ее отдают помимо него родители, очень трепетно. Чонгук и сам знает, каково это — ощущать поддержку от них. Он с детства в ней рос. А еще знает, что Юнги рос без нее. Он видит, как омега едва сдерживает слезы каждый раз, как слышит что-то ласковое и теплое в ответ от семьи. Чонгуку очень хотелось подарить Юнги свою семью. И видеть, как ему это удалось, так сильно радостно. Ынгук улыбается Юнги, и Чонгук эту улыбку знает и помнит очень хорошо. Так ему улыбались с детства и улыбаются до сих пор. Эта улыбка — для своего ребенка, родного человека. Ынгук и Юхён смотрят на Юнги, как на своего сына. Настолько он им дорог и близок. Чонгук не собирался расчувствоваться, но это вышло само собой. В такой атмосфере у него не было шансов. — Он такой чудесный, — Юхён встает рядом с Чонгуком и смотрит на Юнги, — Береги его. Чтобы он так улыбался как можно чаще. — Вы меня с отцом сегодня доведете, — Чонгук выдыхает, поворачиваясь к папе, — Сбавьте обороты со своей нежностью. Юхён в ответ прищуривается. — Не понимаю, о чем ты. — Все ты понимаешь, — бормочет альфа, сдерживая улыбку. Он, между прочим, серьезно… — У тебя еще осталось в запасах то, что наши ребята не попробовали? — Ынгук подходит вместе с Юнги, обращаясь к мужу. — Обижаешь, — сияет глазами в ответ, — Пирожные, которые я сделал, должны вас покорить! — Опять чай? — улыбается Чонгук. — Не опять, а снова, — хлопает пару раз по плечу сына Юхён и едва не вприпрыжку идет на кухню. — Оставлю вас, — Ынгук улыбается и идет следом. Юнги робко смотрит на альфу. Чонгук так нежно ему улыбается. — Посекретничали? — подходит, наклоняя голову в сторону. — Угу, — робко, — Я соскучился. По тебе. Чонгук не выдерживает и смеется. Целует в макушку. — Ты просто прелесть. — А вы поговорили? — негромко. — Да, — кивает, поглаживая щеку, — Я рассказал, что хотел. И теперь все хорошо. Юнги рад это слышать, но на сегодня слов уже достаточно. Он хочет показать эмоции иначе. Он просто обнимает альфу, прижимаясь к груди и прикрывая глаза. Очень спокойно. Так спокойно. — Иди ко мне, — шепчет в губы Чонгук и аккуратно целует. Юнги в поцелуй улыбается. Как же он Чонгука сильно. Всех отвлекает звонок в дверь. Чонгук с Юнги поворачиваются. Оба догадываются, кто это может быть. — Привет, — Дон жмет руку Ынгуку около входа, проходит и здоровается с Юхёном, — О, и наши мальчики тоже здесь. Рад видеть. — Зачем он приехал? — спрашивает негромко Юнги Чонгука. Тот слегка хмурится. — Не знаю. Надеюсь, никаких сюрпризов от него больше не будет. — Садитесь! — зовет их Юхён. Все располагаются за столом. Юнги ловит дежавю: он снова сидит напротив дяди. И тот на него смотрит, но больше не пристально. Скорее, обычно. — Я помою руки, — дядя встает, — Скоро приду, не скучайте. Дон уходит, а Юнги закусывает нижнюю губу. — Я тоже сейчас приду, — говорит омега и встает. — Ты куда? — Чонгук его останавливает за запястье и заглядывает в глаза, — Все хорошо? — Да, не переживай, — кивает. Альфа неохотно отпускает и провожает взглядом. Сталкивает свой с отцом и видит, что тот уже на него смотрел. Ынгук кивает в сторону ушедших, мол, если что, то тоже иди. Чонгук слегка мотает головой. Юнги слышит шум воды и останавливается около открытой двери. Делает глубокий вдох. Ему все еще сложно наедине с Доном. И он не совсем понимает, почему решил за ним пойти. Просто внутри на секунду показалось, что нужно. — Долго подпирать стенку будешь, незабудка? Юнги слегка вздрагивает, выходя из мыслей. Заходит в ванную, аккуратно устанавливая через зеркало зрительный контакт. — Что на этот раз? — Дон взгляд не убирает, продолжая мыть руки. — Как все прошло? — едва двигает губами. — Ты про что? — Про встречу с Лиёном. — Вы опять друг от друга закрываетесь? — Дон поднимает бровь и выключает воду. Но остается стоять в прежнем положении. — Нет. Чонгук мне рассказал. — И ты ему не веришь? — вытирает руки, поворачивается и складывает их на груди. — Дело не в этом. Просто вы там были и… — омега и сам немного запутался в формулировках. Определяется: — Как все прошло? — Хочешь мнение со стороны? — хмыкает альфа, — Нормально все прошло. — У Чонгука синяк. — Ты его отлично замазал, — улыбается. — Они с Лиёном сделали друг другу больно? — у Юнги такой невинный и искренний детский взгляд, что альфа готов его потрепать по волосам. Глаза-бусинки. — Больнее, чем они сделали друг другу в прошлом, уже не сделают. — Зачем вы это сделали? — тихо, смотря в глаза. — Вы их ранили такой встречей. Чонгук относительно в порядке, но Лиён. Вы уверены, что после такого он будет в порядке? Дон делает пару шагов вперед, видя, как Юнги слегка отступает назад и уводит взгляд. — Ты за всех переживаешь больше, чем за себя, — говорит неспешно, рассматривая лицо. — Как твое здоровье, незабудка? — В порядке. Юнги облизывает губы. Он Дона не боится, но все равно не привык к нему. Они и виделись-то несколько раз. А альфа обладает специфической аурой и характером. — Я вижу, что без изменений, — кивает, хмыкая, — Ничего не беспокоит? — чуть тише. — Нет. Все как и раньше. Я чувствую себя хорошо, — Юнги пару раз кивает в подтверждение своих слов и смотрит в глаза, — А вы? — Я? — удивляется Дон, поднимая бровь. — Вы… В порядке?… — Юнги робко отводит взгляд. — Ты за меня переживаешь? — уточняет дядя, не сводя глаз, смотрит в упор. Юнги мнется. — Да, — поджимает губы и добавляет: — Вы же тоже были там тогда. И работали. И говорили с Чонгуком и Лиёном о прошлом. — Незабудка, — Дон к нему подходит и цепляет подбородок, — Ты чего такой очаровашка? — он тянет уголок губ. Юнги хлопает ресницами, краснея. — Я в порядке. Уж точно больше, чем эти дети, — альфа отпускает, оставаясь на месте. Они теперь смотрят друг на друга, — Знаешь… — Дон облокачивается на стену рядом, — Конечно, это было непросто. Я смотрел на них и мне хотелось обоим дать подзатыльник. Чтобы перестали устраивать это нелепое представление. Но еще хотелось, — он берет паузу, смотря перед собой. — Хотелось их крепко обнять. И хотелось вернуть им самих себя. И, я надеюсь, что у меня это получилось. Юнги немного расширяет глаза. — Что? — улыбается Дон, — Не ожидал от меня признаний? — и на повисшее молчание добавляет: — Ты со мной был откровенным. А я возвращаю тем же. — Вы им очень помогли, — говорит омега, — Чонгуку, по крайней мере, точно. Не думаю, что внутри него все отпустило, но определенно стало легче, — едва заметно улыбается. — Спасибо. — Хоть кто-то адекватный, — закатывает театрально глаза, вздыхая, — И ценит мои старания. Юнги аккуратно улыбается себе под нос. — Пойдем, незабудка. Пока нас не потеряли и пока Чонгук не решил, что я снова тебя тут съедаю заживо. Юнги тихо смеется и видит широкую улыбку Дона. И следует за ним. — Чего так долго? — шепчет Чонгук, когда омега садится за стол рядом. — Мы немного поговорили. И улыбка альфе говорит о том, что хорошо и без проблем. — Я хотел поговорить, — Дон обращается к Ынгуку. — Уж догадался, — альфа добродушно хмыкает. — Одни разговоры, — ворчит беззлобно Юхён, — Из-за стола не выйдите, пока не доедите. — Обязательно, — Дон улыбается папе альфы, — Кто-то позволил себе поступить иначе? — он прищуривается, продолжая тепло улыбаться. Юхён тихо смеется. — Пока нет. И не становись первым, — с серьезностью в глазах, но со смешинками. — Я еще пожить хочу, — отвечает альфа, — И ребятам тоже нужно, между прочим, — он переводит на них взгляд. Те доели, — Не хотите прогуляться? Хороший намек. — Идем, — Юнги встает и тянет Чонгука за руку, — Покажешь мне сад. Дон явно хочет поговорить с родителями. Юнги, кажется, даже догадывается, о чем. Он с улыбкой забирает Чонгука. — Дон умеет вежливо управлять ситуацией, — альфа на улице проходит к садовым качелям, садится, похлопывает по месту рядом с собой. Юнги располагается. — Он у тебя крутой, — омега делится наблюдениями, — Мы поладили. — Я рад, — облегченно выдыхает Чонгук. Будто сильно переживал насчет их взаимодействия. Смотрит в глаза и спрашивает негромко: — Как ты? — Когда я провожу дни с тобой и с твоей семьей — всегда спокойно и хорошо. Чонгук улыбается, не переставая любоваться омегой. Он медленно скользит взглядом по лицу. — Я так этому рад, — шепчет, проводя пальцами по щеке, — Что ты теперь все чаще себя так чувствуешь. Юнги кивает, садится ближе и укладывает голову на плечо. Погода шикарная. Очень тепло и солнечно. — Дон наверняка говорит о Лиёне, — после некоторого молчания звучит Чонгук. — Я думаю, это правильно. Твой папа же тоже в курсе. Поэтому Дон попросил нас уйти, чтобы поговорить с ними двумя. — Он основательно за нас взялся, — Чонгук улыбается и гладит Юнги по руке. — Теперь с Лиёном придется дружить. — А ты не хотел? — Он такая заноза, — морщится, но чувствуется, что играючи, — Прилипчивый и жутко занудный. Юнги смеется. — Как-то же вы общались. — Потому что никого другого такого же задрота в учебе, как я, не было. Приходилось. Чонгук не выдерживает и смеется, когда Юнги прыскает. — Вряд ли это так называется. — А мне кажется коротко и ясно. — Это называется усидчивость и… — Юнги задумывается, — И сексуальный ум, — улыбается Чонгуку, смотря в глаза, и добавляет: — Только не ревнуй. Лиёна я даже не знаю. Чонгук молча смотрит в ответ. Юнги постепенно осознает сказанное, как-то внезапно, будто очевидное. Юнги был знаком с Лиёном. Та вечеринка… — Чонгук… — Ты с ним и правда не знаком. — Это будет проблемой? — настораживается и начинает переживать Юнги, поэтому тараторит: — Если вы будете снова общаться, то я не смогу ваших встреч избегать, и… — Тебе не нужно будет их избегать, — спокойно говорит Чонгук, гладит по щеке, когда Юнги отодвигается, чтобы на него посмотреть взволнованно, — Лиён знает, что ты — мой. И ни на что не претендует. Ты можешь с ним познакомиться точно так же, как делал это с остальными. — Но все равно… — Юнги, — Чонгук улыбается, поглаживая скулу, — Я говорю, что все в порядке. Думаю, он будет рад общению с тобой. Ты можешь его поддержать, если захочешь. Он будет благодарен, я уверен. Юнги вспоминает, как терял себя. Как его это ранило. Как его это выматывало. И он хочет, чтобы Лиён такого чувства не вспоминал. — Тогда буду. Потому что он тоже часть твоей жизни. Чонгук целует. Ласково, нежно, благодарно. Сминает губы, так плавно. Юнги прикрывает вместе с ним глаза. Мурашки по телу. И в сердце тоже. Чонгук разделил с Юнги его прошлое и вытянул из моря боли. Теперь Юнги разделит прошлое Чонгука и сделает все, чтобы его боль оставила.

***

Машина медленно проезжает мимо красивого озера. Юнги прилипает к окну, восхищенно его разглядывая. На улице вечереет. Здесь очень спокойно. Это место вдали от шумного города, наполненного суетой, обязанностями и быстрым темпом жизни. Юнги плавно выдыхает. Здесь просто чудесно. — Приехали, — говорит негромко Чонгук, паркуясь около двухэтажного домика. Юнги сразу вылезает из машины и замирает. Он небольшой, аккуратный и красивый. Здесь чувствуется что-то особенное. Что-то очень особенное для Чонгука. Альфа достает пакет с продуктами, коротко смотрит на то, как Юнги завороженно любуется окрестностями, и идет открывать дверь в дом. Омега сразу оказывается рядом. — Я давно здесь не был, — плавно толкает входную дверь, пропуская Юнги внутрь, — Располагайся. Омега заходит аккуратно, неспешно. Будто боится громкостью нарушить эту атмосферу. А она и правда какая-то особенная. Здесь уютно и очень комфортно. Чонгук кладет пакет на стол, разбирает продукты. Юнги осматривается. Темное дерево, не очень высокие потолки, лестница на второй этаж. Здесь просторно, но ровно в той степени, которая позволяет расслабиться. Юнги отмечает, что Чонгук так и не включил верхний свет. Из окон свет заполняет этаж достаточно для того, чтобы все было видно. И такой полумрак ощущается комфортно. Откровения Юнги часто озвучивает в полумраке, часто в нем находится, чувствуя себя почему-то защищенным. Поэтому он не спешит говорить о том, чтобы альфа включил свет. И видит, что тот вроде как и не хочет этого делать. Перед глазами снова библиотека. Юнги не может удержаться и подходит к ней. Теперь они стали будто родными, стали частью жизни и ощущаются так правильно. Омеге будто этого всегда не хватало, но он не мог догадаться, что именно это должно было быть. И теперь он все понял. Библиотеки излучают ауру спокойствия и мудрости. Книги к себе зовут, негромко, лишь так, чтобы привлечь внимание. И Юнги этот голос теперь обожает всем сердцем. Библиотеки имеют голос. И используют его не только, чтобы обозначать свое присутствие. Они могут рассказать о многом. И не только содержанием своих книг. Они могут рассказать о человеке, которому принадлежат. Они являются его внутренним миром. И Юнги, задерживая дыхание, подходит ближе, чтобы в очередной раз познакомиться с внутренним миром Чонгука. Омега плавно скользит взглядом по корешкам, вновь ощущает знакомые чувства. Такие, которые появляются каждый раз, как он входит в пространство библиотек. Юнги хочет несмело и невесомо провести подушечками пальцев по корешкам, но в последний момент его рука замирает в метре от них. Практически все книги здесь по психиатрии. Юнги задерживает дыхание. Имеет ли он права прикоснуться к такому внутреннему миру Чонгука? Омега убирает руку и лишь взглядом с ним знакомится. Он слегка поджимает губы, начиная чувствовать все больше. Но при этом эмоции затихли, тоже неуверенные в том, имеют ли права проявляться насыщенно. Юнги видит руку, которая проходит рядом с его лицом. Чонгук стоит за спиной. Он кончиками пальцев проводит по полке, собирая легкий слой пыли. Юнги поворачивается. — Меня слишком давно здесь не было. Альфа это уже говорил, но Юнги замечает добавочное слово «слишком». И этот взгляд Чонгука. Задумчивый, будто он слегка погружен в мысли. Чонгук покрыл пылью свое прошлое?… Юнги на эту метафору тихо выдыхает. Так ведь оно и есть. — Но здесь по-прежнему очень уютно, — говорит омега. Альфа поднимает уголок губы еле заметно. — Приятно слышать, — взгляд выше, осматривает комнату. — Я здесь не включаю верхний свет обычно. Включить? — Нет, — отвечает Юнги, — Мне так нравится. Чонгук дает понять легкой улыбкой, что ему тоже. — Включаю только торшер, когда читаю. Здесь по большему счету я пользовался кроватью и библиотекой, — он замолкает ненадолго, а после смотрит в глаза. — Я уезжал сюда читать после смерти пациента Лиёна. После того, как ушел из больницы. Юнги тихо сглатывает. Чонгук опустил взгляд, смотрит на нижние полки. — Это место, где я был наедине с собой. Где вокруг меня были лишь мои мысли. На километры вокруг. Юнги заметил, что других домов не было видно. Кажется, этот тут единственный. — Ты не сбегал и не прятался, — понимая ход мыслей альфы, говорит негромко Юнги. Чонгук снова коротко дергает уголок губы вверх. Ничего на это не отвечает. Юнги становится очень печально. — Мне нужно было место, где я бы оставался лишь наедине с собой. Кроме меня сюда так никто ни разу и не приезжал. Получается, даже семья. Юнги кивает. Он представляет, как Чонгуку было непросто в тот период. И омега рад, что такое место у альфы было. Он сам часто нуждался в таком. Где бы он просто был. Наедине со всем своим нутром. Каким бы оно не было. — Этим стенам пришлось не так много запоминать. Здесь я всегда был слишком погруженным в себя. Все мысли в моей голове были едва слышны. Хотя мне часто казалось, что они кричали. Юнги хочет Чонгука обнять. Но не прерывает и не перебивает. Чонгук ему открывается. Как хотел. Омега дышит очень тихо, смотря на альфу. Разглядывает его выражение лица, касается эмоций только так. И знает, что своим присутствием тоже помогает. Возможно, помогает не окунуться в сильную боль. Омега предполагает, что часть ее внутри альфы точно есть. Может, уже не такая насыщенная и громкая. Но она есть. Потому что Чонгук не проявляет эмоций, лишь просто находится, здесь, в реальности. И, кажется, даже частично. Чонгук замолкает, смотрит Юнги в глаза. Видит там свое отражение. Теплоту и поддержку, готовность все делить пополам. И негромко начинает. Чонгук быстрым шагом обходит этаж. Бегло заглядывает в палаты, не останавливаясь. Его лицо сосредоточенное и хмурое для врачей, которые с ним сталкиваются и которые проходят мимо. Внутри же у Чонгука столько всего, что он пытается взять эмоции под контроль. Он едва не переходит на бег, но себя сдерживает. Альфа догадывается о местоположении друга. И не знает, что хочет почувствовать скоро больше: облегчение оттого, что друга в месте, куда идет, найдет, или тоску и боль внутри, когда увидит его именно там. Чонгук не сильно замедляет шаг, подходя к нужной палате. Но все-таки, когда остается пару метров до нее, невольно это делает. Но сразу же отмирает, потому что чувства ведут вперед. Альфа останавливается на пороге и молча смотрит. Эта тишина невыносимо густая и давящая. Лиён смотрит в упор на пустую койку. Он кажется каменным изваянием, неживым. И Чонгук чувствует, что внутри друга все именно так. — Он сюда не вернется, — едва двигая губами, говорит Лиён. Чонгук поджимает губы. Он дышит поверхностно и часто. И не потому, что недавно ускорял шаг. В пустой палате светло. Но темнота от друга исходит во все стороны. Чернота беспросветной боли. Чонгука она мгновенно накрывает. — В последний раз он мне улыбнулся и сказал: «Спасибо, что были на моей стороне. Я и не надеялся найти однажды такого врача». Пауза, в которой Чонгук берет себя в руки. — А я смотрел на его улыбку и понимал, что вижу ее у него впервые за долгое время нахождения здесь, — продолжает тихо. Чонгук хочет сделать шаг вперед, но ноги не слушаются. Ему кажется, что он нарушит пространство, очень хрупкое, которое сейчас Лиён ощущает в радиусе метра вокруг себя и этой койки. Альфа сжимает губы в полоску. Долго не моргает.  — Он сменил несколько психиатров и больниц, — Лиён смотрит перед собой в одну точку на одеяло. — И лучше бы в этой тоже не задержался. Друг шумно сглатывает и делает глубокий вдох носом. — Не говори так, — голос Чонгука уверенный, пусть и негромкий. — Это все не имело смысла, — Лиён будто не здесь. — Я забрал у него время, которое он мог потратить на то, чтобы позволить другому врачу спасти себя. Это душит. Так сильно, что горло запирает собой пространство, не давая воздуху и шанса. Чонгук сжимает кулаки, опуская слегка вниз голову: — Прекрати. Лиён поворачивается и дарит короткий затравленный взгляд на несколько секунд Чонгуку перед тем, как опустить его ниже. — Прекратить что? — едва слышно, — Говорить правду? — Правда в том, что ты сделал все, что мог. И даже больше. Лиён страшно горько хмыкает: — Больше… — замолкает, — Действительно. Я подарил ему желание все закончить. Дополнительно. — Прекрати, я сказал, — Чонгук сокращает расстояние до одного шага между ними и смотрит прямо в глаза. — Ты не всесильный и не бог, чтобы контролировать абсолютно весь внутренний мир пациента. Ты за это не отвечаешь. — Бог? — хмыкает, — Бога в нашей профессии нет. Он сюда не заглядывает. Потому что часто вера пациентов во все погибает. — Ты понял, о чем я. — Посмотри вокруг, — Лиён кивает головой, — Здесь пахнет смертью. Чаще, чем жизнью и желанием бороться. Чонгук знает. Но он не согласен. — Пахнет для тебя потому, что она коснулась тебя. — Он должен был быть твоим пациентом, — Лиён говорит четко, — Не моим. Потому что единственный Бог здесь есть, и это — ты, — он едко тянет губы в ухмылке. — Значит, ты вот так воспринимаешь меня? Тем, кто всесильный? — Тем, у кого за все время не было ни одного подобного случая. Но я даже не про это, — Лиён понижает голос. В нем столько яда, — Ты у нас Бог психиатрического мира. Известный, талантливый, непревзойденный. — Что ты вообще говоришь? — Чонгук непонимающе смотрит в глаза, на секунды теряясь. — Звездный мальчик, которого никогда не касалась смерть. А если бы коснулась, то твой отец или дядя пришли бы на помощь и взяли ответственность на себя, да? — гримаса, — Просто не дали бы ей появиться и закончить все, вовремя бы подстраховали. Чонгук молча смотрит. Без эмоций на лице. Ему внутри горько. Потому что он всегда чувствовал, что Лиён его воспринимал и думал о нем так. Чонгук хотел ошибаться. До последнего себе повторял, что в этом ошибался. Но реальность была именно такая. — Ты выше этой зависти. Не падай так низко. — Он умер, Чонгук. Умер. — сбивается дыхание, и дальше добавляет в сердцах сломленным голосом: — Вместо него умереть должен был я. Чонгук дыханием замирает. Его выкручивает наизнанку от этих слов. Плевать ему на зависть друга, которая началась еще с университета. На эту гонку, которую устраивал Лиён и в которой Чонгук никогда не участвовал. — Никогда не смей больше так говорить, — он понижает голос и звучит предупреждением, — Ты — врач. Достойный профессионал, который бы здесь не работал, если бы не был таким. Эта больница входит в топ три, и считается лучшей. Здесь нет любителей. Лиён ненадолго замолкает. И его бесит, что Чонгук игнорирует яд в свою сторону. — Я здесь родился как врач. И здесь — он показывает рукой на пустую койку, — Умер. Чонгук резко обнимает друга. Тянет к груди сопротивляющегося, который замер до этого на пару секунд и прикрыл мокрые глаза. — Отпусти, — Лиён грубо отталкивает. — Мне не нужна твоя гребаная жалость. — Я тебя не жалею, — альфа цедит, он на нервах сам, потому что эту черную боль слышит сердцем и чувствует всем телом. — Это ты здесь себя жалеешь. Лиён тяжело дышит. Его накрывает. — Если бы жалел, то продолжил бы, — говорит безымоционально, — А я заканчиваю, — и добавляет тихо, одними губами, разбито: — С меня хватит. Лиён обходит Чонгука и быстрым шагом выходит в коридор. Альфа смотрит на пустую койку. Лиён должен знать о том, что ему не менее больно. Чонгук знал этого пациента и сам с ним контактировал. Не как его лечащий врач, но как тот, кому было не все равно. Чонгук был тоже для него врачом. Вот таким. Альфа носом шумно выдыхает и выходит в коридор. Лиёна там не находит. Он несколько секунд думает и идет в кабинет. — Где он? — грубо бросает Чонгук, врываясь в помещение. Дон на него молча смотрит. Его лицо почти каменное и отрешенное. — Не здесь. — Я вижу, — выплевывает Чонгук, подходя к столу, — Где он? — на выдохе повторяет быстро, бегая глазами по зрачкам. Дон кладет на центр стола конверт. Чонгук на него смотрит в упор несколько секунд. Молча выдерживает паузу и срывается с места. Он не вызывает лифт, пользуется лестницей и бежит к выходу из больницы. Нагоняет друга на улице. — Остановись, — рывком к себе разворачивает, — Как это понимать? — он цедит, их лица в десятках сантиметров. — Отвали, Чонгук, — грубо скидывает руку. — Исчезни с моего поля зрения. — Хочешь все бросить? — выдыхает альфа, — Просто сбежать? Лиён молчит. Он смотрит в глаза. — Я понимаю, — Чонгук говорит тише, так включенно и небезразлично. — Что внутри себя ты прошел тяжелую борьбу, тебя разрывали «за» и «против». И ты боролся, я знаю. Ты не сдался так сразу. И ты до сих пор внутри борешься. Не смей сдаваться и сейчас. — Ты ничего не знаешь. — Я всего не знаю, — негромко, на выдохе. — Но я понимаю. Не смей мне говорить о своей смерти. Ты обязан дать себе шанс. — Чтобы разрушить жизни? — тихо, но так надломленно. Но уверенно. Чонгук не видит в глазах сомнений. Лиён все решил. И это убивает. — Ты можешь спасти еще стольких пациентов. Они в тебе нуждаются, Ён, — голос Чонгука ломается, он просящий, почти умоляющий. — Дай себе и им шанс. — Я своим новым рождением, — как врач, это между строк, — Их просто уничтожу. Я не имею права называть себя врачом после того, что случилось. Я не заслуживаю даже произносить это слово. — Ты заслуживаешь, придурок, больше меня, — Чонгук смотрит в глаза. Лиён видит, как они блестят. Он никогда не видел друга… Плачущим? Плачущим внутри, так сильно, чтобы это отражалось в глазах, — Потому что ты смог его вести, смог сделать то, после чего он произнес тебе: «Спасибо, что были на моей стороне. Я и не надеялся найти однажды такого врача», — альфа сглатывает и шепчет: — Я никогда не слышал таких слов от пациента. Лиён замирает. И сердцем, и душой, и телом. Его глаза тоже блестят. Но не оттого, что внутри он тоже плачет. А оттого, что он себя так сильно ненавидит, что это отражается в его глазах. И это убивает. — Это вопрос времени. Но, пока ты не перестанешь себя считать лучшим, ты таких слов и не услышишь.  Чонгука это бьет. С размаху в солнечное сплетение. Дыхание надрывается. Он не может такие слова игнорировать. Не когда он перед другом нараспашку. — Врачи не несут ответственность за то, что может случиться с их пациентами, — Чонгук игнорирует ножи, которыми в ответ режет Лиён, их уродливые полосы, то, что он отдаляется, то, что не хочет слышать. Но он выше этого, он может стерпеть. Потому что Лиёну сейчас намного хуже. — Оправдываешь меня? — Это чертова правда. Это закон, который ты, как профессионал, должен помнить. — Здесь профессионал только один, — он двигает губами, смотря в глаза. — И это не я. Чонгук глубоко дышит: — Заткнись и возвращайся в больницу. Сейчас же, — он хватает руку и тащит за собой, разворачиваясь. Лиён руку вырывает. Чонгук поворачивается. Смотрит в глаза. И ломается внутри. С треском. Лиён не прерывает зрительный контакт, срывает с себя грубо халат и швыряет его в землю под ноги. Его глаза блестят. И ненависть черной массой опутывает метры вокруг. Лиён смотрит еще пару секунду и идет прочь к выходу с территории. Чонгук смотрит вслед и не чувствует, как по щекам стекают слезы. Он падает на колени, бережно поднимает халат и сжимает его в ладонях. Чонгук смотрит на него. И понимает, что держит в руках смерть. И от этого выворачивает наизнанку болью. Крошит нутро. Чонгук сильный. Но прямо сейчас чувствует, как часть врача в нем тоже умерла. Юнги часто моргает, чтобы сдержать слезы. Он поджимает губы, сглатывая. Чонгук взгляд в процессе рассказа опускал, смотрел перед собой. На книги не смотрел. — Чонгук… — омега шепчет, — Это так тяжело. Это… Альфа кивает. Ему необязательно слышать от Юнги слова, чтобы понять то, что он чувствует и что хотел бы ими сказать. — Знаю. — Я бы так хотел быть с тобой в тот момент. Чонгук поднимает уголок губ, заглядывая в глаза. — Эта часть жизни только наша с Лиёном. Мы прошли ее вместе. И нам вместе ее отпускать. Я рад, что тебя она не коснулась. Потому что это не то, что нужно было бы твоему сердцу, — а потом тише добавляет: — Твоему хватило и своей части. — Ты отдалился… — Ото всех, — заканчивает Чонгук, кивает, берет паузу, — Мои родители тогда, мне кажется, места себе не находили из-за переживаний обо мне. А я даже этого не видел. Я был только в себя погружен. Не знаю, хорошо это или плохо. Но… — прикусывает губу, — Но это просто было. Вот так. — Тебе было это нужно, — шепчет, — Не вини себя, пожалуйста, в том, что ты никому не открывался. — Мне стоило не быть таким эгоистом, — Чонгук качает головой, а Юнги становится больно от этих слов, — Я заставил дорогих мне людей переживать. И в итоге я сделал так, что и дальше они боялись со мной эту тему поднять. Знаю, они уважали мое пространство и переживания, мой выбор. Выбор молчать. Но все равно, — альфа хмурит брови, — Я должен был им хотя бы сказать «спасибо». — Родителям иногда необязательно слышать от детей признания вслух. «Мы, родители, всегда знаем, что на самом деле на душе у наших детей. Нам не нужно слышать на словах признания». Так сказал мне твой папа. Я уверен, что он тебя понимал и чувствовал. Чонгук расплывается в теплой улыбке. — Он может иногда сказать такое душевное, от чего порой хочется даже плакать. Омеге кажется, что прямо внутри от сказанных им слов Чонгук мог бы. — Я и заплакал, — робко, — Но именно тогда я понял. Твой папа так сильно прав. Они у тебя мудрые, Чонгук. Они действительно видят больше, возможно, даже больше, чем ты думаешь. Знаешь, почему они не поднимали с тобой эту тему? Мне кажется потому, что им и не нужно было ее с тобой обсуждать. Они были готовы диалог поддержать, но они видели, что ты сильный, что ты можешь с этим справиться. Они в тебя верили и тебе в этом доверяли. Чонгук смотрит Юнги в глаза. Подходит и притягивает к себе за талию, прикрывая веки. Чувствует, как руки в ответ его обнимают. — Ты скучаешь по психиатрии, — едва двигая губами. Чонгук снова слышит эту фразу. — Ты сказал, что читал здесь, — продолжает омега, — Для тебя это направление так много значит. Оно часть тебя, да? Очень большая… Юнги знает, что это ранимые слова. Но он открыт Чонгуку так же, как и альфа ему. Это то, что имеет место быть, эти выводы. И омега не боится сказать лишнего. Лишнего между ними не может быть теперь априори. — Я не вернусь в психиатрию, — Чонгук повторяет свое давно принятое решение, — Я не буду отрицать, что сказанное тобой — правда. Так и есть, мой свет. Я себя чувствовал психиатром еще задолго до того, как начал обучение на эту профессию. Такое не уходит. Не тогда, когда ты был полностью уверен в своем выборе так, как не был уверенным в принципе в своей жизни ни в чем другом. Юнги гладит по спине. Не утешающе, а просто ласково. Чонгуку не нужно сочувствие. Потому что это совершенно не то чувство, которое он хочет видеть в отношении себя. Сочувствовать нечему — Чонгук уверен в своем выборе, в своих словах, в своей позиции. Во всем. — Но я понял кое-что важное, — Чонгук прикрывает глаза, поглаживая в ответ по спине, — Иногда так бывает, что кажется, будто ты рожден только для одного, нигде себя больше не видишь. Это очень глубокое чувство. Оно уверенное и внутри корнями, — голос Чонгука такой спокойный и красивый, — А потом ты находишь себя снова. Это осознание приятное и очень необычное. Ведь тебе казалось, что ты его никогда не испытаешь. И в следующий момент ты понимаешь, что здесь — правильно. Что на это твое сердце откликается, и не меньше. Омега слегка улыбается. Чонгуку не нужно эту улыбку видеть, чтобы понять, что она на лице омеги появилась. — Я обрел свой дом, Юнги. У Чонгука теперь есть пристань. Юнги прикрывает глаза и вспоминает, как тогда, на кухне, Чонгук рассказывал про Эпикура и его «душа смертна», про модусы Хайдеггера. Как при этом выглядел расслабленно, как улыбался, видя интерес Юнги к тому, что для него было близко. Как увлеченно объяснял и делился своей позицией, как размышлял, как в его глазах все это отражалось. Так правильно. Так, будто это правда все внутри него полностью, будто он правда обрел спокойствие и часть себя окончательно. Это сложно объяснить, но Чонгук выглядел и выглядит так комфортно. Так нужно. Омега верит ему, когда он говорит, что нашел свое призвание. Юнги улыбается: — Чонгук, ты прекрасный человек. И не важно, психиатр или психотерапевт. Внутри тебя есть ты. И самое главное — что ты горишь. Подогревать этот огонь может многое. Главное, чтобы он не затухал. — Такой ты у меня смышленый, — Чонгук целует макушку. Но больше ничего не добавляет. Слушает, замирая сердцем. Юнги на это тепло улыбается и продолжает, покрепче обнимая: — А в тебе этого огня столько, что ты смог согреть много пациентов, и столько, что ты продолжаешь согревать новых, клиентов. И будешь согревать дальше. Чонгук, вероятно, из тех, кто не в состоянии пройти мимо человека, когда тому плохо. Чонгук, вероятно, чрезмерно эмпатичный по своей натуре. Чонгук, вероятно, просто слишком упрям в моменты боли других и рвется вперед всем нутром, несмотря на свое состояние. Такие люди не напоминают героев, они напоминают нас, таких же простых по своей сущности и таких же отчаянно желающих бороться вопреки шрамам прямо под ребрами, глубоко внутри. Юнги вспоминает Тэмина, как Чонгук сразу отозвался на призыв о помощи. О этом пациенте, которого потерял Лиён. О профессиях, которые альфа выбрал. Психиатр и психотерапевт. Они говорят о том, что Чонгук стремится всегда забрать боль. И омега думает о самом себе. Чонгук боль у него тоже забрал. Юнги отстраняется, смотрит в глаза, кладет ладонь на щеку альфы и дарит легкую теплую улыбку. — Все это время с тех пор, как я познакомился с тобой, я только поражался тому, насколько ты невозможный. Ты ответственный, целеустремленный, серьезный, надежный, талантливый и невероятный. У меня столько слов нет в словарном запасе, чтобы описать все твои качества. Ты просто слишком, Чонгук. Ты просто слишком для этого мира, — Юнги видит, как альфа смотрит на него с теплотой и благодарностью в ответ, — Ты будешь со мной сейчас спорить, я почти уверен, но я скажу то, что у меня внутри. Смотря на тебя, я думаю о том, что… — берет паузу и довольно и искренне добавляет: — Что ты идеальный психотерапевт. Чонгук ожидаемо тихо смеется. Юнги улыбается шире, показывая очаровательные десна. Да, омега знает, что выглядит несмышленышем и глупышом в хороших смыслах, когда такое Чонгуку выдает. Но он ничего не может поделать с тем, что эти слова давно глубоко внутри него. Это не идеализирование человека. Это просто вывод, который было невозможно Юнги не сделать после всего того, что он увидел рядом с Чонгуком и в Чонгуке. — Знаешь, — альфа проводит подушечками пальцев по лицу омеги, любуясь, — Во время своего обучения я часто поддавался очарованию идеи о «полностью проанализированном» психотерапевте. Я формировал тесные взаимоотношения со многими моими коллегами психотерапевтами, встречался с авторитетными людьми из нашей сферы. И я стал осознавать мифическую природу этой идеи, — Чонгук смотрит в глаза и продолжает негромко, спокойно и уверенно: — Мы все в одной лодке, и не найдется ни психотерапевта, ни обычного человека, обладающего иммунитетом к трагедиям, неизбежными в нашей жизни. Юнги притягивает к себе ладонями лицо Чонгука и мягко целует. Прижимается губами, закрывая глаза, так нежно держит, целует бережно. Использует все эти описания действий, которые использовал Чонгук за все время по отношению к нему. Он отдает их все, старательно и искренне. Чонгук кладет ладонь на шею и притягивает ближе, рукой обвивает талию. Этот поцелуй невероятно чувственный. Он заполнен любовью, которая всегда хранит в себе поддержку и понимание. Юнги отстраняется и шепчет: — Я всегда буду на твоей стороне. Где бы мы ни были, где бы мы ни оказались. Я хочу теперь быть и только с тобой. И до конца. Больше у меня не будет от тебя никакого безмолвия. Это больше не наше с тобой слово. Чонгук водит ладонями по лицу и пропадает в этих глазах, в этих словах. Юнги для него тоже слишком. — Я буду рядом, родной. Никакого безмолвия, да? — говорит Чонгук. — Больше никогда. Только искренность. Юнги улыбается влюбленно. И задает вопрос, ответ на который знает: — И какое теперь наше слово? Чонгук мягко улыбается в ответ. — Мы, — альфа шепчет в губы: — Это мы, Юнги. Юное сердце Юнги и надежное сердце Чонгука. — Ты невозможный. Ты знаешь об этом? — Ты напоминаешь так часто, что я не могу не запомнить. Юнги коротко целует в губы: — Я буду напоминать. Каждый раз, когда тебе это будет нужно. И каждый раз, когда буду смотреть на тебя. Даже если без слов. Мой взгляд будет говорить обо всем. Чонгук медленно моргает, окунаясь в воспоминания. Вся их жизнь картинками в мыслях. — Твой взгляд всегда был говорящим. Я не сразу смог услышать его, — говорит Чонгук. Он вновь в тех днях, а потом обратно в настоящие: — Но теперь я слышу. Все слышу. И все понимаю. — Так бывает? — спрашивает омега. — Оказывается, бывает. Юнги гладит щеку. Не может перестать Чонгука касаться. — Я вижу в твоих глазах так много, — омеге не нужно даже вглядываться, — Перечислять не буду. Ты половину передаешь касаниями. — Я стараюсь, — подмигивает. Боги… Этот Чонгук. — И я хочу отдавать тебе в ответ, — смущается Юнги, продолжает робко: — Тоже взгляды и касания. Мы справимся, да? Что бы ни случилось теперь, мы — команда? — Нет, — Чонгук проводит по рукам омеги и берет ладони в свои. Говорит так уверенно и ласково, что сердце Юнги заходится трепетом: — Мы — семья.

***

Лавочка около озера очень удобная. Она не слишком большая, как раз такого размера, чтобы двое сидели рядом. Чтобы можно было положить ладонь рядом с собой, развести слегка пальцы и переплести фаланги с фалангами пальцев второго в чувственном признании. Которое прошепчет «рядом». Персиковый закат над озером отражается в воде, расширяя краски неба, удваивая их красоту. Юнги облокотился, рассматривая небо. Оно стало свидетелем очень многого. И Юнги вспоминает только самое теплое. Чонгук сидит рядом. Они соприкасаются плечами. Альфа тоже смотрит вверх. Эта тишина слишком чудесная. Она наполнена признаниями и искренними чувствами. — Здесь так красиво, — говорит негромко Юнги. — Сюда я приходил, чтобы ни о чем не думать, — отвечает Чонгук тоже негромко, — Выходил из дома и проводил конец дня перед закатом. Юнги поднимает уголок губ. Чонгук отдыхает сердцем рядом с закатами. Они же забирают плохое. «Пусть все плохое с собой заберет этот закат и спрячет за горизонтом, — Чонгук целует в макушку, — Отдай ему все, что тебя беспокоит». И Чонгук каждый раз отдавал все то тяжелое, в которое погружался в этом доме, читая книги. — Расскажи что-нибудь, — просит Юнги, слегка улыбаясь. Он снова хочет услышать голос Чонгука, который будет объяснять какие-то вещи из психологии. Прямо как тогда. Юнги невыносимо слабый перед таким Чонгуком. И ему кажется, что сейчас самый подходящий момент для того, чтобы такого Чонгука вновь ощутить. Потому что его слова и объяснения вызывают спокойствие. И это место с этим закатом спокойствию вторят. Юнги может любоваться. И в очередной раз наслаждаться мыслью о том, какой Чонгук невероятный. Чонгук слышит довольные нотки в голосе. И просьбу, которая не примет отказа. — Ты невозможно милый, когда меня о таком просишь, — альфа тихо смеется. — Мне интересно. И ты это знаешь. Я теперь, кажется, с головой в этом направлении, — Юнги расслабленно моргает, — Ты мне открыл мир, в котором я обрел себя. Юное сердце вновь подбирается, чтобы затрепетать от этого осознания. Оно мурлыкает и сворачивается клубочком прямо внутри. Наконец, спокойное и умиротворенное. Чонгук перекидывает руку и притягивает к себе Юнги за плечо. Оставляет ее там. — Скажи, — омега смотрит на профиль, — Книга Ирвина Ялома «Вглядываясь в солнце: жизнь без страха смерти» — твоя любимая? Чонгук кивает. — Она тебе тоже понравилась, я смотрю, — улыбается. — Очень, — Юнги вспоминает, как ее читал. В каких обстоятельствах порой. Как Тэхен заходил и его прерывал. Как он просто читал ее на работе. Как читал ее дома на кухне. Независимо от обстоятельств она его покорила. — Одна мысль и понятие мне очень помогли. Наверное, я об этом понятии уже давно думал, оно было моей целью. Таким естественным и логичным желанием. Но когда я прочитал об этом, то понял до конца себя и свое это желание. Оно будто оформилось и дополнилось. Юнги усаживается удобнее, немного ерзая. Чонгук на это вновь тихо смеется. Какой же омега очаровательный. Такой милый в своем искреннем интересе. — Это понятие называется «Волновой эффект».  Юнги довольно угукает, весь внимание. — Речь здесь идет о том, что каждый человек, не зная и не думая об этом, распространяет вокруг себя концентрические круги влияния, и это влияние, которое может затрагивать других людей, — голос у альфы такой бархатный, неторопливый, — Мысль, что мы можем, пусть и без нашего ведома, оставить где-то частичку самих себя. Чонгук снова, как и всегда, берет паузу, позволяя немного обдумать услышанное. Он никогда не торопится сразу все вылить на собеседника, задавить терминами или просто монотонно цитировать. Он всегда сам наслаждается процессом и, Юнги уверен, получает удовольствие оттого, что ему позволяет узнать новое. — Давай дальше, — между строк, что не понял, потому что маловато информации, чтобы разобраться. Чонгук вновь улыбается. — Пока и не должно быть все ясно. Я только начал. — Угу. — Волновой эффект вовсе не обязательно означает, что после нас останется имя или образ. Попытки сохранить свою личность всегда бесплодны. — Получается, факт того, что кто-то будет знать наше имя — вряд ли будет вообще иметь смысл. Но почему бесплодны? А как же философы, например? — Юнги обожает задавать вопросы и включаться, потому что ему сразу в голову приходят размышления о том, что он услышал. И своя интерпретация с примерами, — Ведь их имена мы знаем. И это, вроде как, не бесплодно и говорит о многом. Тем более есть такие, скорее всего, которые и не догадывались, что вообще станут «знаменитыми». Как художники, картины и смысл которых признают только после их смерти. И имена которых, кстати, мы тоже знаем. — Есть строки из поэмы Перси Биши Шелли о надписи на разрушенной статуе фараона, которая гласит… Юнги набирается терпения и в мыслях вздыхает. Чонгук снова углубляется, но на вопрос прямо не отвечает. Он объясняет, и Юнги безумно хочет услышать эти строки. Боги, но что он может поделать со своим неуёмным любопытством? Омега быстро успокаивается. Чонгук никогда не льет воду. И сейчас будет что-то жутко интересное и нестандартное, потому что это поэма. Юнги вообще ни разу в жизни их не читал. Неуёмное любопытство моментально сменяет курс. — «Я — Озимандиас. Отчайтесь, исполины! Взгляните на мой труд, владыки всей Земли!». Юнги смотрит щенячьими глазами на дне с обреченностью. Он ожидал, что свет прольется. — Чонгук… За что ты так со мной… Альфа улыбается. — Я тебе говорил не пугаться терминов. — Я тебя попросил рассказать что-нибудь, ты мне сказал термин. Начал его разворачивать, я не понял и задал уточняющий вопрос, чтобы разобраться в том, что вызвало у меня сомнения и ошибку в мозге, а потом ты выдаешь мне цитату какой-то поэмы, что, кстати, не являлось термином, чтобы я его пугался, и все это чтобы я сложил два и два и прозрел? — Юнги поднимает бровь, явно насупившийся, — Я правильно понимаю? — Правильно. Юнги замолкает. Он обреченно ждет. — Продолжай, — вздыхает, но сдерживая улыбку. Вот флиртующий Чонгук — слабость невозможная, но Чонгук, который вот так мило пытается вложить в его голову не просто определение понятия, а еще с расширенными примерами — слабость нереальная. — Я поворчал. Закончил, — робко, хлопая ресницами. — Сейчас разберемся. Это «мы». Сердце Юнги… Боги, его сердце… — Верю, — омега опять смотрит на то, как, беря паузу, его глазами любуются, и хлопает альфу по коленке, хохоча, — Чонгук!!! — Думаю, лучше услышать ее целиком. Так будет намного понятнее. Юнги поднимает бровь. — Обещаю, — тихо смеется Чонгук. Юнги в этом смехе пропадает. Я встретил путника; он шёл из стран далёких И мне сказал: Вдали, где вечность сторожит Пустыни тишину, среди песков глубоких Обломок статуи распавшейся лежит. Из полустёртых черт сквозит надменный пламень, — Желанье заставлять весь мир себе служить; Ваятель опытный вложил в бездушный камень Те страсти, что могли столетья пережить. И сохранил слова обломок изваянья: «Я — Озимандия, я — мощный царь царей! Взгляните на мои великие деянья, Владыки всех времён, всех стран и всех морей!» Кругом нет ничего… Глубокое молчанье… Пустыня мёртвая… И небеса над ней… — Человеческие эмоции высокомерия и гордости не гарантируют бессмертия и стойкости перед лицом всех могущественных сил времени и природы. В поэме подчеркивается тщеславие человеческой славы и могущества, — поясняет альфа. Юнги услышанным вдохновлен. Чонгук цитирует полностью… Омега переживает за свое здоровье. Сексуальные мозги Чонгука скоро сведут его в могилу. — Попытки сохранить собственную личность всегда бесплодны. Бессмысленность этого подхода отражается в этих строчках, — добавляет Чонгук. — Теперь и правда понятно. — А теперь в продолжение твоего вопроса. Ты спросил, почему попытки сохранить свою личность всегда бесплодны, ведь имена философов и художников мы знаем, как и их творчество. И сказал мне, что это говорит о многом, — Чонгук делает паузу, за что Юнги ему вселенски благодарен, — Ты знаешь, например, Ницше, — альфа отсаживается и поворачивается корпусом, чтобы иметь возможность смотреть в глаза. Юнги кивает, зеркаля положение, — Почему это бесплодно, хотя мы знаем имя и оно нам что-то говорит? Были противники философии Ницше, такие, как Соловьев. Он, например, сводил философию морали Ницше к надменности и своеволию. Что тот присваивал себе заранее значение какого-то исключительного сверхчеловеческого значения. К себе единолично, а затем и коллективно, что их воля — есть верховный закон для прочих. Итак, Ницше ты знаешь за его идеи, за его позицию, за его мысли, о которых он говорил, обобщая — за его философию. Конечно, мы знаем его имя, потому что оно и все его мысли были закреплены в истории. — Тогда вообще не понимаю, — хмурит брови Юнги, — Чем это вообще отличается от волнового эффекта. Он передал частичку себя, как ты говорил. Про имя и бесплодные попытки понятно, к чему это относится. Ницше, получается, как и в поэме, считал себя сверхчеловеком и особенным. Но это пример лишь одного философа. Другие могли не считать себя особенными и могли совсем не ставить себя выше других. И тоже оставляли частичку себя. Ницше в итоге тоже ведь это оставил. Пусть и считал себя выше других, но факт того, что мы в итоге все равно о нем знаем и помним, не сходится немного с выводом той поэмы. Разве нет? Чонгук улыбается. — Потому что волновой эффект означает немного другое. Кажется, что это похоже очень на то, что ты привел в пример. Да? — Юнги кивает, и Чонгук продолжает: — После себя что-то оставил. — Я, кажется, уже это тебе сказал. Так в чем отличие? — Ты такой нетерпеливый, — Чонгук искренне тепло смеется, — И когда читал книгу на кухне, то задал мне вопрос, хотя мог на него найти ответ буквально на следующей же странице, — улыбка. — Потому что меня распирает любопытство, — вытягивает нижнюю губу, потом широко улыбаясь: — И вообще, мне это интересно. Давай дальше, умоляю. Я сейчас лопну от нетерпения. Потому что я вроде как сказал логичные вещи, но они неправильны. Альфа улыбается пару секунд. — Чонгук! — Юнги тихо хохочет, хлопая альфу по коленке. Веселится. — Ладно, — альфа щелкает по носу, отвечая теплой улыбкой. — Значит, дальше. Юнги снова весь внимание. Но он просто обожает на самом деле когда Чонгук так подробно останавливается на деталях, еще и принимая во внимание его слова. И его ход мыслей. И не игнорирует это, а еще и лишний раз обобщает и повторяет, делая акцент и выделяя главное из всех фраз. — Волновой эффект о том, чтобы оставить что-то из нашего жизненного опыта, какие-то особенности, крупицы мудрости, утешения, которые перейдут другим людям — неважно, знакомым или нет. Философы и художники оставляют идею. Не свой жизненный опыт. Как только творчество начинает обретать имя, философа или художника, оно перестает быть волновым эффектом. По сути, изначально им и не являясь. Юнги показательно поднимает бровь. Абсолютно ничего нового. — Это желание сохранить себя в будущем. Волновой эффект предполагает способ смягчения боли от осознания мимолетности, например, жизни — он напоминает нам, что часть нас продолжает жить, пусть и даже мы никогда этого не узнаем и не почувствуем, — Чонгук поднимает руку, видя, что Юнги собирается его, видимо, завалить новыми вопросами и бурчанием. Альфа переводит взгляд на закат. И Юнги эту паузу разделяет. Ему хочется растянуть этот момент. Пусть ему и жутко любопытно, но он внезапно осознает, что им некуда торопиться. Омега любуется Чонгуком, немного уплывая в мысли. Просто рассматривает о думает о том, как сильно его любит. И думает о качествах человека напротив себя. Обо всех тех, которые сам недавно перечислял. — Ты спрашивал, почему я хочу остаться в психотерапии, — альфа о личном, глубже. Юнги замирает сердцем, — Думаю, ты задавал этот вопрос не вслух, но я его услышал. Юнги кивает. Все так. Но он правда поддерживает решение альфы, как и сказал. Но узнать подробнее… Он так благодарен Чонгуку за то, что тот ему в этом раскрывается. — Я чувствую удовлетворение от мысли, что некая часть меня перейдет в будущее, — он размышляет, формулируя, — Я не жду, что в будущем останется мое «Я», мой образ, моя личность, — Юнги чувствует, что сейчас все поймет. Все, о чем говорил Чонгук до этого. Потому что альфа собирается привести пример. Эту тактику он обожает. Так всегда понятнее. Но факт того, что этот пример будет личным. Юнги чувствует, как его это трогает. — Я бы хотел, чтобы остались мои мысли, которые могут научить и утешить других людей. Омега прикусывает губу. Чонгук невероятно красивый. И в откровениях красивее всего. — Суть не в том, чтобы создать свои идеи или творчество, о котором потом будут знать поколения. И не в том, чтобы оставить в ассоциации к ним свое имя. Суть в том, что ты влияешь на людей вокруг себя. Я надеюсь, что мои дела или собранные мною крупицы, — он прерывается, заглядывая Юнги в глаза. И омега видит в них снова эту робость. Это легкое стеснение. Это чувство, что Чонгук совершенно не считает слово, которое произнесет дальше, описывающим его. Но он его говорит. Потому, что Юнги его уверял неоднократно в том, что оно ему по праву принадлежит и точно характеризует, — Мудрости. Мои крупицы мудрости переживут меня и, как легкая рябь, неведомыми путями достигнут людей, о которых я никогда не узнаю, — и негромко добавляет, выглядя расслабленным и уверенным. Спокойным: — Я надеюсь, что мои мысли откликнутся в других людях. Юнги думает о том, можно ли это назвать целью жизни Чонгука. Ведь его жизнь — психотерапия. Это его цель, как профессионала? И как человека, который теперь так мыслит и относится к своей работе? И просто к себе. Что он бы хотел оставаться в людях. Которые его окружают. Чонгук догадки подтверждает: — Я провожу сеансы и разговариваю с людьми. Я им отвечаю, вместе с ними иду. Иногда я спрашиваю, не против ли они, если я использую цитату и скажу свое мнение о ней, а потом объясню, как оно касается того, о чем мне рассказали. И клиенты соглашаются. Еще есть такое понятие, как «техника самораскрытия» в психотерапии. Это когда ты делишься своим опытом на ту ситуацию, о которой тебе рассказали. Например, клиенту, который имел сильный депрессивный эпизод, я сказал, что у меня был такой же совсем недавно в течение месяца. И это объединило. Я рассказал, что мне помогало с этим справляться и сказал, что это нормально — такое чувствовать. Я поделился опытом. Я оставляю в клиентах часть себя. А потом этот человек расскажет другому. А тот, возможно, однажды своему ребенку. Как рябь воды, мои слова или позиция передастся тем, о ком я никогда и не узнаю. Возможно, мои слова смогут их чему-то научить, а их слова научат многому меня. Юнги проникается словами очень сильно. — Это и значит «Волновой эффект», — заканчивает Чонгук, — Теперь понятно отличие? Юнги довольно кивает. Теперь все стало ясно. Хотя изначально было страшновато, наверное, совсем немного, потому что хоть Чонгук и говорит легко и понятно и сложном, сложным это по факту быть не перестает. Но Юнги всегда доверяет в этом Чонгуку. И его «не пугайся терминов» сразу же снимает все страхи и волнения. А Чонгук это говорит в тот же момент, как видит, что Юнги подвисает или вслух говорит, что не понимает. — Но еще про философов и то, что мы о них знаем через поколения. На самом деле я достаточно долго пытался разобраться, действительно ли это не считается волновым эффектом. По сути, мысль и опыт передаются. Но главное здесь слово «опыт». При волновом эффекте это жизненный опыт. Поэтому я считаю, что это не проявление волнового эффекта, — Чонгук поджимает губы и видит, как Юнги на него смотрит во всех глаза. Любуется. Альфа не может сдержать улыбку и ее не показать. Он говорит дальше: — Мы знаем, что некоторые художники жили в одно время. Рене Магритт в свое время уехал в Париж, где стал общаться с Андре Бретоном и другими сюрреалистами. Новые знакомства серьезно повлияли на становление художественной манеры и восприятие художника. Магритт сформировал собственный стиль, который отличался от привычной изобразительной манеры сюрреализма. У него все было построено на символах и знаках. Но многие люди, спустя время и поколения, просто узнавали об этой идее. Лично на них художник никак не повлиял. Или, вновь обобщая, какой-либо философ и художник не повлиял лично на нас. Но, — тут Чонгук делает паузу, подводя к главному: — Если бы Рене Магритт, пока лично общался с кем-то из этих художников, однажды поделился своим жизненным опытом, как-то повлиял на человека, то тогда это был бы волновой эффект. У Юнги слегка приоткрыты губы, что говорит о том, что он сильно заинтересован и включен в то, что слышит. Он настолько глубоко погружался в слова Чонгука, в его бархатный голос, в его интонации, что окончательно пропал. Это так невероятно. Все детали, что Чонгук рассказал. Все примеры, господи, сколько их было и какие они были. И этот человек еще считает, что слово, как и минимум, «умный» к нему вообще не относится? Юнги молча на него смотрит в упор. У него это в голове не укладывается. И то, насколько Чонгук не считает все свои знания чем-то необычным или выдающимся. Он говорит о них обычно, искренне не считая, что эти знания делают из него того, кто мог бы ставить себя выше остальных. Теоретически, он бы мог, и у него были бы на это все причины. Но Чонгук. Он всегда отнекивается смущением и робостью, неловкостью, когда слышит в свой адрес восхищения. Чонгук, почему ты такой? — Я хочу рассказать последний пример, который мне помог окончательно разобраться в теме волнового эффекта, того, как жизненный опыт может передаться другому. Об этом писал Ирвин Ялом в своей книге. — В твоей любимой, — улыбается Юнги. — В моей любимой, — кивает Чонгук, тихо смеясь, — Все верно. — Я хочу послушать. Очень-очень. Хотя я уже сто раз благодаря тебе в этом разобрался, — смущенно. — У Ялома был был профессор в Университете Джона Хопкинса — Джером Франк. Он привел его в сферу групповой психотерапии, будучи в ней одним из первопроходцев. Для Ялома он навсегда остался образцом личностной и интеллектуальной целостности. «Прямо как ты для меня», думает Юнги. Сдерживает улыбку. Чонгук продолжает: — Ялом, закончив обучение, поддерживал с ним тесный контакт, регулярно навещал его в доме престарелых в Балтиморе, где тот закончил свои дни. Джерри было за девяносто, и он страдал прогрессирующим слабоумием. При последней их встрече профессор Ялома не узнал. Ирвин разговаривал с ним достаточно долго, делился воспоминаниями о нем и его коллегах. Постепенно Джером Франк вспомнил, кто Ирвин Ялом такой, и, печально покачав головой, извинился за потерю памяти. Он сказал: «Ирв, мне очень жаль, но я не могу это контролировать. Каждое утро я просыпаюсь, и моя память, вся целиком, начисто стерта». Ирвин ему ответил: «Должно быть, это ужасно для вас. Я помню, как вы гордились своей необыкновенной памятью». «Знаешь, не все так плохо», — сказал Джерри, — «Вот я просыпаюсь, завтракаю здесь, в столовой, вместе с другими пациентами и персоналом. По утрам они все кажутся мне незнакомцами, но в течение дня я начинаю узнавать их. Я смотрю телевизор, потом прошу, чтобы мое кресло подкатили к окну, и выглядываю наружу. Я наслаждаюсь всем, что вижу. Многие вещи я словно вижу в первый раз. И мне нравится это — просто смотреть и видеть. Так что, Ирв, все не так уж плохо…». Джерома Франка разрушало слабоумие, и все же он еще мог научить Ирвина Ялома кое-чему. Например, тому, что, даже если человек потерял все, он еще может получать удовольствие от самого факта бытия. Ялом пишет, что ценит этот дар, последнее проявление щедрости в жизни великого учителя — и рад любой возможности передать его дальше. Юнги моргает часто глазами, шмыгая носом. Он сглатывает, облизывая губы. Это невероятно трогательная история. Теперь все окончательно стало понятно. Вот такой «жизненный опыт, который может передаться другому».  «Волновой эффект о том, чтобы оставить что-то из нашего жизненного опыта, какие-то особенности, крупицы мудрости, утешения, которые перейдут другим людям — неважно, знакомым или нет. Речь здесь идет о том, что каждый человек, не зная и не думая об этом, распространяет вокруг себя концентрические круги влияния, и это влияние, которое может затрагивать других людей, — голос у альфы такой бархатный, неторопливый, — Мысль, что мы можем, пусть и без нашего ведома, оставить где-то частичку самих себя». Часть нас продолжает жить. Чонгук сказал: «Я надеюсь, что мои мысли откликнутся в других людях». Чонгук, возможно, остался в своих пациентах. Чонгук, возможно, остается сейчас в своих клиентах. Чонгук, возможно, останется дальше, потом, тоже в своих клиентах. Юнги нашел себя. Свой мир, который будет строить психотерапевтом. У него прекрасный учитель. И Юнги тоже хочет частичкой себя остаться. *Исчезновения туман Маячит день за днем. И я хочу оставить след, Чтоб смысл был во всем. И жить сегодняшним лишь днем. — Она тебе помогла, да? — негромко говорит Юнги, смотря Чонгуку в глаза, — Эта книга. Альфа тепло улыбается, смотря на чувствительного омегу. На его пушистые, слегка мокрые ресницы, на его пухлые губы, которые до сих пор приоткрыты в искреннем интересе, на его большие глаза, взгляд которых говорит больше слов. — Она не просто моя любимая. Она спасла меня в свое время. И Юнги понимает. Понимает, почему Чонгук скучает по психиатрии, но не хочет туда возвращаться. Потому что он действительно себя обрел. В этом направлении экзистенциальной психотерапии. На этих страницах, которые ему поведали о ценности сожаления, о том, что он может оставить часть себя, работая в новой области, которая откликнулась ему, хотя изначально могло казаться, что ничего другого, кроме психиатрии, Чонгук не видел и ни в чем другом себя не ощущал. И Чонгук хочет оставаться частью себя глубоко в сердце Юнги. Своим жизненным опытом, лаской, нежностью, бережностью, словами. И говорящими взглядами. — Я так тебя люблю, Чонгук, — Юнги садится ему на бедра, упираясь коленками в спинку лавки, потому что альфа на нее сел ровно и позвал к себе. Он прижимается, обнимая ладонями шею с двух сторон и касаясь большими пальцами щек, оказывается близко-близко. — Я люблю тебя, — шепчет в губы Чонгук, беря в ладони лицо Юнги. Заглядывает в глаза и добавляет так мягко, что омега рассыпается всем юным сердцем: — Мой свет. Прикосновения — язык любви. Говорящие взгляды — второй язык любви. Поцелуи — язык любви, который дарит самые глубокие чувства. Юнги каждый из трех языков Чонгуку показывает. Альфа целует плавно, неторопливо сминает губы, ласкает языком. Глаза прикрыты, у него и напротив. Так — ярче. Так — ближе. Так — душой к душе. Чонгук для Юнги слишком. Юнги для Чонгука слишком. И им не нужны слова. Об этом рассказывают взгляды. Персиковый закат красочный и насыщенный в эти секунды. Это небо было свидетелем многого. Юнги, пока целует Чонгука, вспоминает самое теплое. Чувствует, как внутри согревается. И запоздало понимает, что из-за Чонгука. Из-за такого невозможного Чонгука. «Я тебя согрею сам» Из-за Чонгука, который так мягко притягивает к себе за талию ближе, углубляя поцелуй, который так чувственно показывает свою любовь. Который отстраняется, чтобы ласково провести большим пальцем по щеке и посмотреть в глаза. И улыбнуться. «Я выбираю тактику быть ласковым с тобой» Юнги думает о том, что иногда жизнь дарит тебе еще один шанс в последний момент, когда ты уже на грани, и если секунду медлишь, не сдаешься, то она успевает протянуть тебе свою руку. Она дает вторую дорогу рядом с той, которую в отчаянии ты уже выбрал. И решение за тобой: шагнуть прямо в бездну или рискнуть всем, чтобы храбро отказаться от привычной боли, заставить смелость родиться и попробовать найти свое счастье. И того, кто вместе с тобой его создаст. Закроет тебя от всего мира, чтобы подарить тебе согревающий и полный любви взгляд, а потом создать вместе с тобой ваш собственный мир. «Ты заслуживаешь от Вселенной второго шанса. Она не всегда дает жестокие, потому что ты здесь. Рядом со мной. Ты заслуживаешь второго шанса, чтобы узнать другие грани: жизни, себя. Чтобы этот шанс рассказал тебе о том, что такое найти себя и свое любимое дело, что такое улыбаться губами и вместе с этим улыбаться и глазами. Чтобы он рассказал тебе о том, что такое смотреть на любимого человека и видеть, как ты в нем отражаешься». «Я — Чон Чонгук. И я собираюсь стать для тебя этим вторым шансом». В квартире Чонгука и Юнги на стене в их спальне висит картина «Влюбленные» Рене Магритта. О чем говорит душа Юнги? «Если бы мы были этой парой, я был бы уверен в одном: я бы все равно чувствовал и видел тебя даже сквозь ткань. Ты научил меня любить жизнь. Спасибо, Чонгук, что закрывал меня от всего мира через свои поцелуи». Вот о чем говорит душа Юнги. «Почему ты смотришь на меня так, будто я вся твоя жизнь?». Юнги вспоминает все слова, которые потом говорил Чонгуку взглядами. «Оказавшись рядом с тобой я впервые так сильно и искренне кого-то полюбил. Чонгук, самое главное и важное то, что я так сильно, — он делает акцент на последнем слове, — Люблю тебя». Юнги, пока смотрит Чонгуку в глаза, вновь передает взглядом самое главное: Безмолвие больше не наше слово. Наше слово — это мы. И Чонгук его слышит.

Встреть меня там, где небо касается моря.

Познакомься там, где закат забирает плохое.

Назови мое имя, прошу, подари словами немного покоя.

И жди меня там, где начинаемся мы.