Чумная весна

      Семьдесят четыре шага вокруг площади.       Каждый камешек идеален, да и возможно ль оставить на нем трещины?       Если не останавливаться, то количество шагов возрастает до бесконечности.       Одежды жителей идеально выстираны и выглажены; блюда приготовлены на идеальной температуре; лепестки у цветов в магазине Флоры без единого повреждения и всегда безупречно свежи; даже кошки здесь бродят строго грациозно в отведенное время.       Цикл завершается в точке начала или не заканчивается вообще?       Мондштадт — синоним к слову и д е а л ь н о.       Круговая площадь — словно насмешка от судьбы. Или злого бога, закинувшего ее сюда. Намек то ли на повторяющуюся до мелочей каждодневную рутину, то ли на зацикленность ее жизни. Если таковую можно назвать.       В воздухе пахло одуванчиками, сладостями и совсем немного кислым вином. Каждый раз, когда Люмин впадала в дикое озлобленное и ненавидящее состояние, замыкаясь в негативных мыслях, ветер ласково трепал волосы, хлопковые рукава-фонарики и обдувал лицо, успокаивая, и это тоже казалось неправильным.       Спазмы сжимали горло, пока она шла по улице, преступая ступени, ни с кем не здороваясь. Хотелось скрючиться в подворотне дворовой шавкой и выблевать эту сладость. Но она терпит, почти не палится, а если и так — никто ей и слова не скажет.       Каждодневный обряд — обход города. Мнительная надежда на появление чего-то постороннего.       Преданность отчаявшегося висельника.       Куинн неизменно спорила с Беатрис: он ровно три раза произнес «никаких скидок», а она пригласила его на обед. Сара щебетала про толпы народа, всегда была вежлива, услужлива. Люмин с ней знакома давно, может, именно поэтому только с ней и здоровалась, она устраивалась в официантки и до сих пор подрабатывала заказами, и за все время Сара ни разу не изменила конструкцию предложения, не вставила лишнего слова и паузы. Шестипалый Хосе сколько обещал спеть ей «Оду утреннему ветерку», за полтора месяца так и не починил струны. Альберт восхвалял Барбару, и Люмин досконально изучила каждое поднятие его руки, каждый прищур и застенчивое пожатие плечами. Он кричал свое извечное: «Барбара круче всех», только когда оказывался в поле зрения. Это обескураживало, удивляло, рождало вопросы, но Катерина…       — К звёздам и к безднам! Добро пожаловать в Гильдию искателей приключений!       Катерина вызывала волну испуга. С чистыми голубыми глазами, кротким наклоном головы и поставленным радостным голосом она казалась недосягаемой и всезнающей, скрывающей какую-то важную тайну и даже насмехающейся над недальновидностью Люмин.       Ото всех в городе пахло одуванчиками. От Катерины — нет. От нее вообще ничем не пахло.       Ничего не меняется. Абсолютное сходство — рай перфекциониста. И от этого живот крутит сильнее.       Люмин обходила город с трудом, регулярно прячась в переулках, вытирая стены темным подъюбником и вжимаясь в холодные грязные мощеные дорожки, вдыхая запах пыли и сухого песка. Задыхалась, забивала грязью легкие. Зато не сладость.       Перчатки и подол платья должны были стереться до дыр и впитать серые пятна грязи, но они всегда остаются идеально чистыми.       В Мондштадте приторно было до тошноты, настолько, что частички сахара летели с ветром, отчего тот становился по-волшебному сладким. Чувство загнанности и цикличности смешивалось с цветочным пряным ароматом, ломая рассудок, мучительно и неизбежно сводя с ума. Это Сидровое озеро, это поле одуванчиков, эти букеты в «Шепоте цветов», этот мятный желейный десерт. Гребаный передоз.       Люмин брала заказы у «Хорошего охотника» и, наплевав на все, сбегала из города, трусливо и слабовольно. Она решила, что лучше выжигать глаза кислотно-зеленым в Шепчущем лесе или кричаще-розовым и неоново-желтым на утесе Звездолова.       — К звездам и безднам!..       Катерина издевательски обращалась к каждому. Люмин не смотрела в ее сторону, но почему-то казалось, что та точно пялится в спину с легкой цепляющей улыбкой. К слову, в библиотеке ничего ни про звезды, ни про бездны не сказано. Откуда взялась эта кричалка, тоже непонятно, как и не ясно, что она значит. Если бездна — символ вечности, то…       Интересно, Катерина выделяет это слово по-особенному в ее присутствии?       …ей сорвет крышу, и в душе наступит анархия.       Ночью становилось легче. Небо заливалось пурпурно-синим с чернильными пятнами, и ультрамариновые тени мягко скользили по стенам домов, узорно отделанных дощечками. Звезды рассыпались над головой и своим безупречным мерцанием касались обнаженных коленей и предплечий. Они искрились, блестели, подмигивали, собирались в созвездия и разбегались в круговороте движения космических тел. Звезды Тейвата не меняли своего местоположения и по яркости были одинаково невзрачны, почти незаметны, но все же были. И луна, как призрачно-белый идеальный круг, вращалась на небосводе и единственная заглядывала за край света. Она не меняла фаз и всегда значила чистое магическое полнолуние.       Всегда приветливые неизменчивые звезды и луна были тоже неправильными, но совершенно нужными.       Тем, что освежало, воскрешало и перекраивало сознание, — глотком ключевой воды.       Ночью Люмин чувствовала себя не такой сумасшедшей. Почти здоровой.       Она слезла с черепичной терракотовой крыши только спустя пару часов после захода, возможно, тоже искусственного солнца и осела у стены дома, поджав колени и прячась от дождя под козырьком. Было нехолодно, но сыро, ароматы цветов обострялись, но идти в дом все равно не хотелось. Оставалось сидеть на дороге и считать каждое мокрое пятнышко, оставленное падающей дождевой каплей.       — Почему грустишь, друг?       Дождь больше не падал на голову и одежду. Люмин подняла глаза на незнакомца, что держал над ней зонтик. Мальчишка в типичной яркой одежде цвета изумруда, в забавной шапке, смахивающей на берет, и с большими бирюзовыми глазами.       Светлый ребенок. Дитя чистой силы.       Святая непорочная душа отражалась в его зрачках.       — Ты путешественница? — продолжил он, светясь детским любопытством. — Я раньше тебя здесь не видел?       А может, и не совсем ребенок.       — Да, путешественница, — повторила за ним Люмин. — Я не грущу. Мне нравится дождь.       — О-о, — он улыбнулся, как-то хитро и радостно сощурившись, и закрыл зонт, оставляя его у стены. — Я Венти, пойдем прыгать по лужам!       Может, и не совсем светлый…       — Я не говорила, что люблю лужи, — она встала, обращая все внимание на мальчика и запоминая каждое его мимическое выражение и искры во взгляде, — но пройтись можно. Люмин.       Венти оказался тем еще наглым засранцем. Он всегда появлялся неожиданно, в самых разных местах, часто подшучивал над людьми, подворовывал еду, играл на лире и не заботился о последствиях. Позитива и нескончаемого веселья в нем было слишком много даже для свободного авантюрного Мондштадта. Но в его озорном характере ощущалась осмысленность — та, которая не клеится с образом ребенка-сорванца. За улыбкой и весельем, за блестящими небесными глазами чувствовалось тайное. Иногда Венти затихал, и тогда он становился слишком глубоким, вязким, каждым движением и взглядом навевал вековую нетленность, прожитые года, спрятанные под маской беспечного бродячего барда.       — Привет, дружок! Как настроение? В твоих глазах я вновь заметил грусти отражение, — он хихикнул, появляясь на торговой улочке из ниоткуда.       — Здравствуй, солнце, да все в порядке, — непорядок только с тобой, — просто устала после заказа, — соврала, мельком считывая эмоции, Венти.       Тот ничего не ответил, притворился, что не заметил бессмысленной лжи. Люмин купила мешок яблок у Куинна, одно бросила Венти и продолжила идти вверх к площади.       — Спасибо, Люмин! — радостно поблагодарил он, надкусывая идеально алый бок. — Куда направляешься?       — В таверну, выпить, — не стала хитрить.       — О, тогда я пойду с тобой. Ты же угостишь бродячего барда?       Люмин посмотрела на его невинное лицо и спросила:       — Тебе лет-то сколько?       — Хе-хе, секре-ет, — протянул он. — Ну-у-у, много, — он шутливо развел руки в стороны.       — Вот и я думаю, что много… — задумчиво озвучила Люмин мысли.       Венти мог быть странным, таинственным, закрытым, наигранно веселым, но он был рядом. Приходил, когда ему вздумается, болтал о насущных вещах и расслаблял своей улыбкой. Люмин так не хватало человеческого живого общения.       Настоящего.       Венти отличался от установленной ей системы, и среди всех жителей города был, пожалуй, действительно свободным.       Выпивать с ним было приятно. Люмин знала, что он медленно пьянеет, хоть и притворяется и всем видом показывает обратное. Даже подслащенное вино шло хорошо, грело сердце и туманило голову. Приятно до кончиков пальцев. Так из бродячего незнакомца Венти плавно стал регулярным слушателем и собутыльником.       С его появлением Мондштадт становился не таким мерзким. И пусть Люмин многое ему не рассказывала о себе, но все равно было ощущение, что они делят одну негласную тайну на двоих. Она была благодарна, что Венти не переступал черту и не лез в темные закоулки ее души.       — …и эти ветра никогда не умрут. Главная роль в этой песне — моя, — струны лиры звенели солнечными нотами, — ведь кто её спел бы, если не я?       А еще у него был чудесный голос.       — Хорошая песнь, но скучноватая, — безмятежно бросила Люмин.       Семена одуванчиков витали в воздухе, терялись в зеленой насыщенной листве, иногда путались в волосах, подгоняемые скользящим ветерком. Венти пушинки никак не касались, словно благоговейно обходя стороной. Тейват со всем его обликом и естеством был снисходителен, что даже кристальные бабочки подлетали в пяти дюймах от лица и играли меж пальцев, трепеща крыльями.       — Ты могла бы лучше? — Венти насупился шутливо, по-детски надув щеки.       Люмин сощурилась, из ее груди вырвался тихий смешок:       — Может, и могла бы, — она загадочно улыбнулась, закрывая глаза.       — Ха-ха, ветерочек, у тебя сегодня хорошее настроение?       Лежать на мягкой траве недалеко от Спрингвейла под яблоней было приятно. Лежать под тихое пение Венти еще лучше.       — Да, — лениво протянула Люмин, — с тобой мне становится легче. Ты как солнце, и во всем круговороте жизни и смерти даришь успокоение. — Не ответы на вопросы, не осмысление или поддержку: Люмин не хотела портить их сомнительно дружеские отношения изъянами ее существования. — Мне просто хорошо с тобой.       — Угум, — он кивнул, заглядывая в ее такое спокойное умиротворенное лицо, — а что же тебя так угнетает.       — Много что, легче назвать, что не угнетает, — ее голос лился благодатной ключевой водой, слишком умиренно, бестревожно. — Люди здесь одинаковые, трава чересчур малахитовая, каждый цветок идентичен, луна — фальшивка, а Мондштадт… — она остановилась, не договаривая.       — Что ты хочешь сказать? — он непонимающе затих, до страшного напрягся.       …паточное, приторно-идеальное, нерушимое.       — Венти, — она вздохнула, открывая глаза, резко поднимаясь и жестко вглядываясь в аквамариновую радужку барда, — тебе не надо в это вникать. Правда, не стоит. Просто есть вещи, которые меня тяготят, и с этим ничего не поделаешь.       Ветер затих, и листва перестала шелестеть. Кажется, все замерло, окутанное накаленным молчанием.       — Кто ты?       — Секре-ет, — Люмин растянула уголки губ, сводя все в шутку. Она не хотела ничего рассказывать.       — Ты крадешь мои фразы!       Венти ее услышал, поддался, не стал настаивать. Венти по-особенному чувствовал людей и всегда даровал им свободу выбора. Люмин почти благодарно кивнула, но этот жест потерялся во вновь поднявшемся ветре, ожившей природе и в том, как она снова улеглась на траву.       — Хе-хе, а кто ты? — перевод стрелок — простое ребячество.       Венти, кажется, задумался, показательно прикладывая руку к подбородку и отводя взгляд в сторону.       — Шу-чу, не отвечай. — Люмин расслабленно закрыла глаза, глубоко вдыхая сладковатый ветер. — Мне нравится думать, что ты пьяница, бродяжка и засранец. А еще мой единственный лучик света, и мне не надо знать больше.       Или он всерьез задумался.       — Расслабься, — насмешливо бросила, — ты слишком напряжен, так прожитые тобой года сразу становятся видны. Лучше спой мне, солнце.       Всё-таки голос у него ангельский.       Конечно, это не могло продолжаться вечно. Ей и так слишком долго везло. Почти месяц она спокойно жила.       Конечно, надежды не оправдались.       Люмин очнулась с бешено бьющимся сердцем и пульсирующим кровотоком. Пальцы мелко дрожали от фантомной засевшей в памяти боли. Хотелось кричать, рвать и метать, безостановочно проклинать Тейват, Сару с ее заказами и непонятно откуда взявшихся слаймов. Хотелось бить себя за глупость, надежды на удачу, банальное отсутствие оружия и ненавидеть до кипящей ярости. Хотелось разрыдаться от беспомощности и жестокого непонимания.       Не хотелось чувствовать это вновь. Не хотелось опять оказаться в заполненной нитями скверны и морем тьмы, проникающей в открытые раны, горло и клетки, месте, сводящем с ума багряным кровавым фоном и острой до нервных спазмов болью.       В этой бездне.       Люмин казалось, что она ее никогда не отпустит.       Первый вдох дался нелегко, сокращение мышц и подъем с земли — еще сложнее. Люмин печальным взглядом окинула статую Барбатоса: молитвы были бессмысленны, она знала, что не могла получить Глаз Бога. Как бы сильно она не хотела освободиться, бес-по-лез-но.       Люмин протянула руку к холодной позолоченной пластине на статуе и прикоснулась к элементальному символу, и выбралось из камня свечение, и затих в округе ветер и проник в ее сущность.

***

      Белая ткань сапог приятно облегала голени и бедра, платье не стесняло движений, а шарф ласково обворачивал шею, лился по спине и не мешался. Бармен, чье имя Люмин не запомнила, протянул ей самое крепкое вино и отошел натирать стаканы. Третий бокал шел легко, но настроения не поднимал, словно алкоголь топил не только тоску, но и все сердце целиком, оставляя холодное опустошение.       — О, солнце…       — Ох, что-то ты, ветерочек, совсем не весел, что случилось?       Венти появился в таверне внезапно, хотя было ожидаемо, что когда-нибудь он заявится сюда за порцией сидра. После их последней встречи прошло полторы недели, во время которых Люмин успела перечитать с десяток книг об истории Тейвата и его населении, заказать и получить меч и кое-как научиться пользоваться им и анемо силами. Благо, тело было подготовлено и умело обращаться с холодным оружием. Мышечная память — решила Люмин.       Встреча с Венти не принесла былой радости и умиротворения.       — Да вот… просто устала после заказа, — даже не солгала. — Как тебе мой новый наряд? — спросила безучастно, будто ее вовсе здесь не было.       — Тебе очень идет, особенно глаза подчеркивает. А к чему такие изменения? — поинтересовался он, таки вынуждая бармена налить ему сидра.       Люмин проигнорировала его вопрос, молча выпивая несколько глотков вина. Стекло приятно ложилось в перчатке, как и рукоять меча. Она, не смотря в его сторону, спросила:       — Венти, что ты знаешь про Архонтов?       — Ну-у, — он задумчиво почесал щеку, — первое, что приходит на ум, когда слышишь о Дендро Архонте, — это её власть над снами. Её сны, как и мои стихи, наполнены романтикой и фантазией… мне кажется. Пиро Архонт — своенравный и воинственный безумец, а Гео Архонт — тупица, не понимающий человеческой души, — а после добавил. — Я это знаю… Ну… Из баллад… написанных о тех временах… которые про Архонтов…       Венти улыбнулся, будто не было этих сомнительных пауз и подозрительно похожих на ложь слов в его речи. Люмин всегда это забавляло, все-таки он удивительный.       — Они же живут несколько тысяч лет, так? Почему им дана эта вечность? — Она непринужденно улыбнулась, засматриваясь на светлое лицо Венти. Алкоголь всё-таки ударил в голову, медленно расслабляя и облегчая мысли.       — Кто знает. Возможно, их благословили Боги Селестии. Только не пытайся до нее добраться, она настолько далеко, что до нее могут долететь только мои песни, — Венти посмеялся, выпрашивая у бармена уже третью кружка сидра, на что тот недовольно качал головой. — Архонты защищают свои королевства, они должны были быть сильными и могущественными, чтобы победить в войне и вести за собой людей столько лет.       Люмин согласно покивала головой. Было такое в книгах. И про войну, и про Селестию. Только что-то несильно Анемо Архонт выказывает свою защиту.       — Барбатос сбежал из Мондштадта. По крайней мере, он не афиширует свое присутствие. Может, ему тоже нравится бродяжничать как тебе, солнце? — Она лукаво сощурилась, полностью поворачиваясь к Венти и опираясь локтем о барную стойку. — А остальные?       Венти покачал головой на ее слова, тоже улыбаясь, осушил свою кружку, потянулся к бокалу Люмин и допил и ее вино, потом облокотился о стол и ответил:       — Гео Архонт, поговаривают, не оставляет Ли Юэ, как и Электро Архонт. Хотя в Инадзуму сложнее попасть, да и там сейчас напряженная атмосфера.       После они замолчали. Люмин смотрела в ультрамариновую глубину, и в ее глазах блестела решимость. Или обреченность. Венти не успел разобрать, как внезапно она улыбнулась, встала с места и бодро крикнула:       — Хей, налейте еще вина этой бродяжке!       Люмин оставила бармену мору, поправила шарф и меч на бедре и на вопросительный взгляд Венти добавила:       — Что ж, тогда мне стоит посетить Ли Юэ. До встречи, солнце, — или, надеюсь, прощай.       — Люмин, — он завис, становясь почти серьезным, но потом надевая маску умиротворения и зрелости, — береги себя. И если когда-нибудь твой разум поглотит апатия, прислушайся к моей лире, ты услышишь ее из любого уголка Тейвата.       Люмин еще не знала, насколько сильна эта правда, но когда она последний раз шла по улочкам города ветров, поэзии и вина, когда последний раз разговаривала с Сарой и смотрела на улыбчивую Катерину, когда вдыхала сладкий воздух, и рассудок ускользал сквозь пальцы с каждым вдохом и шагом, она знала, что не будет скучать.       — К звездам и к безднам!       Это не так. В ее случае именно в бездну.       Ибо до звезд доходят только смертные.