Чумная весна

      — …здесь были обширные пустые земли пять веков назад, когда еще река текла стройной лентой, и лотосы не разрослись по всем берегам.       До зуда на коже, когда лучи солнца скользили бликами на голых плечах и шее, и белых пятен в глазах, когда оно не слепило, но отражалось на сетчатке.       — Река разлилась? — В перчатках ему, наверное, жарко. — Нехарактерно это для Тейвата, климат почти не меняется, если не постоянен. Снег здесь выпадает редко и, похоже, только в Снежной, а дожди не льют трое суток подряд. Должна быть какая-то субъективная личная причина, — она заглядывает ему в глаза и елейно поднимает уголок губ, — благословение Владыки Камня или небесная кара Богов Селестии.       Сяо закатил глаза, и Люмин улыбнулась еще шире.       — Не все в мире происходит по воле Архонтов, Люмин.       Конечно, не все. Природа тоже ведь играет свою роль. И луна застыла в фазе полнолуния по законам природы, и растения цветут в определенном количестве на участке и вырастают за несколько дней, и лето бескрайнее и извечное.       Она скалится иронично.       — И время снегов наступает вовремя и ежегодно. — Сяо думает о ней, как о маленьком ребенке, что смотрит на мир со своего неокрепшего одностороннего взгляда, а Люмин считает, что у нее из детского разве что большие распахнутые глаза.       — В Мондштадте нет.       Из чего сделаны его перчатки? На обычный шелк или кожу не похоже.       — В Мондштадте раньше было время вечной зимы, пока Барбатос не сдул снега и не разровнял почти всю территорию.       Люмин показательно кивнула, не отводя лукавого взгляда.       — Но это не значит, что всему виной Архонты, — голос его был ровным и непредвзятым. — Моракс никак не связан с разливом реки и появлением топей на Тростниковых островах, — он беззвучно фыркнул, отворачиваясь от нее.       Глаз Бога на его перчатке блестит бирюзовым пламенем, спрятанным в прозрачном ограненном стекле.       Это молчание возвращало ее к прежним мыслям, тем самым, о которых она думала, будучи еще в гавани, собирая информацию по крупицам на просторах Мондштадта и не вылезая из библиотеки Ордо Фавониус. Люмин перебирала все возможные пути и варианты будущего, но сходилась к одному: ей придется уйти.       Она слишком бредила и слишком желала смерти настоящей. Гоняясь по Тейвату, заглядывая в лавки с книгами и легендами, раскладывая диалоги на короткие фразы в попытке связать чужие слова с ее бременем.       Она посвятила жизнь поиску способа ее закончить.       Ей придется уйти.       Она не была храброй и позитивной, как Эмбер, или бесстрашной и справедливой, как капитан Бэй Доу. Она грязная, неправильная, эгоистичная. Надо ли лезть в ее терни язвительности и злости? Надо ли склеивать изломленное и оплаканное в душе?       При-дет-ся.       Как бы Сяо ни был к ней добр и терпелив. Как бы она ни хотела помочь его искалеченной душе открыться этому утопическому миру и солнечным людям. Как бы ни чувствовала родственное горе и смоляной запах бездны.       Ей. Придется. Уйти.       Сяо ей нравился.       — Ты не ответил.       Хотелось есть, но она не смела напрягать адепта ее мелками хотелками. Сяо не был самым наблюдательным, а Люмин себя не выдавала. Да и он сильно отличался от людей в плане физиологии организма, так что обижаться было бы эгоизмом.       Она сорвала цветок ци-син и начала пожевывать стебель. Вкус горького миндального ореха остался на языке, и это немного спасало от голодной тошноты.       — Возможно, — он не посмотрел на Люмин, когда начал говорить, казалось, увидь он ее подле себя, и этот жалкий выдуманный мирок схлопнется, — так повлияло мое сражение с тьмою. Все поле было вспахано, искорежено и пропитано остатками умирающих демонов, — но так лишь казалось, Сяо любил говорить с ней. — Не потерять рассудок в ту лунную ночь мне помогло только далекое звучание флейты.       Перчатки ему помогают в битвах, или он настолько не любит касания?       — Я правильно все сделала, да? — Та попытка унять его боль через песню была больше материнским чувством или чувством, что всплыло в памяти, когда-то давно подаренное ей матерью.       Она бы улыбнулась по-доброму и радостно, если бы умела, но на ее лице расцветала если не злоба и наигранность, то только грусть.       Сяо остановился.       — Да.       И было что-то в этом коротком ответе до глубины ее черной души боготворимое, правильное.       Они смотрели друг другу в глаза с несколько секунд, пока Люмин не перевела взгляд на его перчатки, потянулась, едва не касаясь кожи цвета индиго и обхватила не покрытое ею предплечье тонкими пальцами. Солнце бросалось в глаза до надоедливых ярких точек, и Люмин судорожно почти скрутилась, как умалишенная, но сдержалась — лишь сощурилась неприятно, потянула Сяо в тень дерева, по пути выбрасывая обгрызенный стебелек ци-син, и прижалась спиной к шершавой коре.       Она помнила его сильные оформленные руки, когда он нес ее незрячую и болезненную. Движения и изгиб пальцев, когда тот в приевшемся, привычном для них, жесте убирал ее светлые пряди волос с лица, и их касания при смене повязок. Ей нравилась его редкая близость.       Люмин целовала его податливые губы, целовала щеки и линию челюсти, целовала настойчиво, испытывающе, до затягивающегося в животе узла. Она помнила первый их поцелуй и винила себя за несдержанность, и сейчас винила.       Сяо тактильным не был и все еще не смел касаться ее, опираясь руками о ствол дерева. Люмин помнила, как он был недоволен ее поступком: как тащила его в ближайшую деревню практически наугад, как пыталась помочь залечить рану, а потом выслушивала его укоризненные нравоучения и грубые изречения. Сяо всегда заботился о других в первую очередь, а о себе — в последнюю. Но через это он преступал в редкие моменты помощи или поддержки. Наверное, именно поэтому каждое касание вводило Люмин в ступор и манящую игривую истому. Она осторожно сплетала кисти у него на шее, трепетно относясь к его нежеланию физического контакта. Его горячее дыхание опаляло лицо, и Люмин сильнее запрокидывала голову и распахивала рот, изредка перебирая в пальцах жесткие чернильные волосы.       Ей нравилось его немногословие и правдивые рассказы о древности, его немного вычурная манера речи прошлого тысячелетия, нравилось, каким закрытым, но честным и понятным он бывал у костра. Ей нравилось, как Сяо к ней тянулся, ненароком, едва ощутимо.       Нравилось, что он добровольно соглашался быть ближе, чем просто попутчики, и почти собственноручно разбивал стены между ними. Люмин лишь направляла, предлагала — Сяо не отступал. Нравилось, что он тоже определенно чувствовал. Нравилась взаимность, заставляющая легкие отказываться работать и задыхаться в приторной чуткости.       Люмин не хотела называть эти чувства общепринятыми, слащавыми, так неподходящими для них словами, потому что на подкорке сознания думала, что это зовется жестокостью.       Нечестно, безжалостно как. Лучше б обиделась на его недальновидность или загоняла своими мелочными желаниями. Это не так безбожно. То, что она творила сейчас, в разы болезненнее и нещаднее.       Но ее влекли его тихая гавань в душе, его златокрылый прямой взгляд, и как он закатывает в раздражении глаза, и как это ее забавляет.       Люмин могла назвать ровно столько же минусов, но и с ними она мирилась.       — Ты дрожишь?       Она сама не заметила, как плечи пробило в нервном тике от собственной грязи и неблагодарности, от неизбежного конца их истории. Да и была ли она — их история? И были ли «они»?       Грудь высоко вздымалась в шумном дыхании, а на лице появилось то редкое виновато-отчаянное выражение лица с опущенными уголками губ. Она впервые отвела взгляд, не в силах поддерживать зрительный контакт, замыкаясь в чувстве вины.       Его голос не был самым сладким, как виноградный забродивший сок на винокурне, или мелодичным, как игры Венти на лире, но в совокупности звучаний слов с волнующейся интонацией и… Архонт милостивый, этим взглядом…       Еще хуже — Сяо нравился ей вопреки любым адекватным домыслам и причинам.       Он успокаивающе положил руки ей на плечи на пару секунд, поднялся выше и стал поглаживать кожу шеи, путаясь в чужих прядях волос.       — Все в порядке, Люмин.       И почему-то это звучало как конечный вердикт, и каждый поцелуй — как приговор грешника пред смертью.       — Все в порядке, — она, придя в себя, прошептала и натянула легкую улыбку, снова заглядывая в его глаза.       Она снова целует его. Выходит мокро и до безобразия сладко, сахар скользит на языке, и Сяо чувствует этот горьковато-миндальный привкус. Он вжимает ее в шершавую жесткую кору, едва не оставляя царапины на молочной коже, водит пальцами по косточкам острых ключиц, зарывается в златовласое сено на затылке и так до невозможного нежно вторит ее действиям.       Вероломно. Неприемлемо.       Для Сяо Люмин была недостижимым образом людской падшей жизни, обреченной язвительностью и закоренелой ненавистью к благополучию. Люмин всегда говорила о Тейвате с иронией, и между строк читалась ее неприязнь к совершенному миру. Сяо так не считал. Сяо думал, что в этом неидеальном мире Люмин была воплощением дефектности.       Они были инь и ян. Он — видит тьму во всех углах и трещинах своей души, но живет благим долгом, даря людям спасение. Она — утверждает об утопии и неоскверненности мира, а сама — злобный излом губ, колющий взмах ресниц, и из уст ее — слова, посыпанные сахарной пудрой и порошком стекловата.       Для Сяо она не была непостижимой, но самобытной точно.       Люмин наигранно елейная, как тягучая патока, и хмельная до головокружения в тейватовском солнце. Она строптивая в своих изречениях и податливая в каждом прикосновении и движении губ. Она яркая и теплая в его руках и до озноба снежная во взгляде. Она сирая, чуждая, безразличная к людям, почти незаметная и вместе с тем колдовская, как в древнейших сказаниях о ворожбе и гаданиях. Люмин жестокая в своих режущих словах и прямолинейных взглядах и мятежная в самых исконных первостепенных началах.       Сяо видит ее, как видел войну Архонтов, смерти Яксов и рождение Ли Юэ.       Она имела с десяток способов, как заострить взгляд, сотни окрасов улыбки и улыбалась всегда, что Сяо удивлялся, как она может сводить все в несерьезность или наигранность, и куда больше переживаний в зрачках, чем хотела бы показать. Люмин и вправду была как ребенок с односторонним своим взглядом на вещи, но в отличие от детей она умела ковыряться в чужих душах до мозолей на эфемерных пальцах и проклятий в свою спину и вытаскивала самое насущное и глубокое.       Сяо не судит.       Люмин не было никакого дела до его тысячелетней сущности, полуночных битв, силы и скорости, подобной ураганным ветрам Двалина. Сяо был уверен: скажи он любому жителю, разве что кроме Ху Тао, что перед ним стоит последний Якса, защитник Ли Юэ, охотник на демонов, тут же взамен получил бы взгляд полный, испуга или слепого благоговения. А она всегда, конечно, в своей вычурной ядовитой манере вторила о его посредственности, глупой отрешенности и знакомых нормальных чувствах тоски и боли.       Она видела в нем ч е л о в е к а.       «Ты больше человек, чем ты думаешь».       И Люмин медленно, неспешно убрала прядь его волос, спадавшую на глаза, переходя проведенную Сяо черту между ним и всеми смертными.       Сяо не мог осуждать ее за скверный, горький, как неспелые закатники, характер, потому что будь она иной — не случилось бы с ними ничего случившегося.       Люмин видела Тейват так, как никто не мог: с самых абсурдных и удивительно верных углов. Иногда, когда у нее бывало приподнятое настроение, она рассказывала что-то непонятное с набором неизвестных ему слов, но аргументированно и логично, еще реже это проскакивало в и без того нечастых разговорах. Люмин таила в себе секреты и знала о мире, казалось бы, куда больше, чем сумерские астрономы и алхимики из Каэнри’ах. Может, она знала непреложные истины и загадки Селестии, но то, как она предложила ему свою помощь и поддержку, было совершенно искренне, без елейности, надменности, возвышенности.       Сяо ненадолго приблизился к самой живой и настоящей частичке ее голой души.       Люмин мнила о себе многое и забывала, что, как бы Сяо ни показывал свою незаинтересованность к людям, насколько бы искренним ни было его равнодушие к смертным, он не был глупцом, не познавшим жизни юнцом или асоциальной личностью. Он оставался двухтысячелетним адептом, пережившим сотни десятков людских смертей. Сяо все понимал.       Сяо не хотел задумываться, зачем ему эти вечерние разговоры и эти близости. Просто на какой-то очень короткий период, невозможно короткий по сравнению с его жизнью, он не думал о погибших товарищах, о пропавшем Мораксе, о бегущей в капиллярах и нейронах мозга скверне.       Люмин дарила тишину, какую сама не могла почувствовать.       Сяо не думает, чем это может стать. Казалось, для самой Люмин не имеет значения и смысла, но Сяо не хочет размышлять и об этом: он чувствует, с какой нежностью она приоткрывает уста, как чувственно ее язык очерчивает небо, задевая его острые нечеловеческие клыки, как покорно она — мятежная и строптивая — жмется в его руках, подставляя шею и всю себя трепетным касаниям адепта, как ластится к его горькому переломанному сердцу.       Сяо не хочет даже задумываться, потому что знает: Люмин собиралась уйти навсегда.