Смена сезона

      — Падш, он реально Аполлон! — мелит Сеня, пытается привстать, но падает обратно на кушетку из-за толчка в грудь. Афанасий фыркает, играясь с лепестками маленьких цветов, которые принёс Луф.       — Да кто этот твой Аполлон? — спрашивает Афанасий, крутя стебель и поднимая взгляд на друга.       — Пф-ф! Ты Аполлона не знаешь? Ну ты и балбес, дружище, — Падшин снова фыркает. — Это бог из греческой мифологии. У него волосы золотые, прям как у Лавра, а ещё Аполлон олицетворяет идеал мужской красоты.       — Так ты по мальчикам у нас? — Афанасий упирается локтём в кушетку и подпирает голову кулаком, неоднозначно ухмыляясь и прищуриваясь. Сеня вспыхивает и отмахивается от него, пока тот хихикает.       — Мне чё, обязательно пидором быть, чтобы внешность людей оценивать? — недовольно бубнит Сеня, смеша Афанасия ещё больше. — И вообще, заткнись! хорошо смеётся тот, кто смеётся последним!       И Сеня, ввиду его непрокачанной дедукции, попадает в самую точку. Тогда, в день аварии, Лавр просидел с Афансом ещё добрые полчаса, не убирая руки, и время от времени поглаживал плечо, возвращая в реальность задумавшегося и бледного Афанасия. Лавр предложил до дома довести и после отказа Афанса настоял до дома хотя бы провести. Спорить сил не было.       Конечно, из-за слов Лавра он не стал винить себя меньше или вообще сваливать всё с своих плеч на тупую судьбу, но дышать научился. Открылось будто бы второе дыхание, сон пришёл относительно быстро, но осталось чувство незавершённости. Остаётся только ждать, что выйдет из шкафа.       В тот день, оказывается, у Сени заглохла машина, и в этот же момент Афанс выскакивал из-за угла. Не успел Арсений даже выйти, как Астон ударил по наклонной в багажник. Его машина покачнулась полукругом и врезалась в рядом стоящее заброшенное здание. Вот Сеня и провалялся пару дней без сознания в больнице, а Афанасий у себя в мозгу на суде.       У Падшина пара вывихов, сильных ушибов, ран и накрученное совестью чувство вины, у Сени — небольшие переломы, сотрясение мозга и раны. А он улыбается, машет руками, травит отцовские анекдоты и заставляет заполниться палату звонким смехом, пока за смехом, глубоко под сердцем, Афанасий продолжает давить на себя, открывая новую чёрную дыру, куда улетают все положительные эмоции и чувства. И при выходе из палаты он не чувствует ничего, кроме пустоты в районе груди.       К гонкам он больше не подойдёт. Ни в жизни. Вообще. Он не хочет к ним возвращаться, проживать, как с флажком все его проблемы улетучиваются и растворяются в скорости. Как он сам растворяется, оставляя после себя лишь тело, а сознание — за чертой этого мира. На гонках он прожёг слишком многое, чтобы снова закрывать глаза на произошедшее. И он тем более не вернётся на трассу, потому что его любимый Астон, не виноватый ни в одной из проблем Афанасия, отправился сразу же на долгий ремонт Луфом. Афанасий Луфу доверяет, верит, что его машина в надёжных руках, и эта вера — лучик света в его запятнанном видении мира.       Засохшие полевые цветы улетают в урну, освобождая вазу одинокому подсолнуху. Девушка с капельницей и повязкой на голове подозрительно следит за темноволосым пареньком, кажется, в душе не подозревая, что от неё хотят. Врач сказал, что он её брат, но ничего внутри не дёргается при взгляде на него. А он на неё смешанно смотрит, что возникает ещё больше вопросов.       — Ну привет, Дельта.       — Дельта? — девушка поднимает бровь, оглядывая комнату в поисках ещё кого-то, кто мог бы быть Дельтой. Афанасий, темноволосый парень с изумрудным кулоном на шее, переворачивает стул и садится на него задом-наперёд, складывая руки на спинке.       — Да. Дельта Падшина, — убито выдаёт Афанасий, рассматривая бледное лицо сестры с синяками под глазами. — А я твой брат. Афанасий Падшин.       — Дерьмовые имена, — в сердцах признаётся Дельта, рассматривая потолок. Афанасий не может не согласиться. — Так... у меня потеря памяти?       — Ага, — бесцветно соглашается Афанасий, укладывая голову на кулаке.       — Может... расскажешь что-нибудь? Где, например, наши родители? — Афанасий вздыхает, прикрывая глаза.       — Мать спилась лет пять назад. Отец сейчас что-то вроде важной шишки, постоянно в разъездах, а сейчас за границей, — сестра вскидывает голову, удивлённо таращась на брата. Афанасий пожимает плечами, мол, родителей не выбирают.       — Отстой, — сестра падает обратно на подушку, обдумывая услышанное. — А мы? В плане... какие у нас были отношения?       — Дерьмовые. Как наши имена, — Афанасий совсем тускнеет, смотря в пол. — Но не думаю, что стоит это сейчас вспоминать. Если я и зол на тебя, то только на тебя прошлую. Надеюсь, что сейчас ты поумнеешь.       — Катись к чёрту на куличики.       — Я уже там, милая, — Афанасий улыбается, понимая, что сестра не изменится. Что-то в ней заложено чуть ли не на генетическом уровне, как слабая понимающая улыбка, выражающая морщинки и тусклые глаза. Потеря памяти, вроде бы, должна молодить людей: они же ничего не знают о прожитом, пережитом. Для их сознания мир не поделён на «до» и «после». есть только настоящее и будущее, в котором они могут узнать прошлое. Доктор говорил, что сестра может пойти на поправку. Только вот Афанасий не хочет к этому даже руку прикладывать.       — Я пока что пойду, дел много, — Афанасий встаёт и возвращает стул на место. — Если что-то понадобится, то позови медсестру и попроси набрать меня. Я постараюсь прийти, — он не поднимает глаз и уходит к двери.       — Всё плохо? — прямо спрашивает Дельта. Афанасий останавливается в дверях, медлит с секунду, еле заметно кивает и исчезает с хлопком.       Всё плохо. И не прям плохо или плохо-плохо. Нет, всё ужасно.       Сейчас, расквашенный морально, прибитый совестью и здравым смыслом, не думающий ни о чём и ничего не хотевший, Афанасий сталкивается со знакомой фигурой в коридоре. Конечно, кто бы сомневался, что он встретит Лавра по пути к палате Сени. Надо было это продумать, а не пялиться в пол.       «Какой же ты придурок, Падший.»       — Афанасий? — Лавр с привычным странным выражением лица окидывает Афанса взглядом, сводя брови. Падшин мечется глазами и застывает, замечая своё отражение в окне регистрации. Сжавшийся, втянувший голову в плечи, побледневший на пару оттенков и сутулый как псина. Он недоверчиво косится в сторону Лавра, не до конца понимая, почему тот просто не прошёл мимо, не испугавшись такую заёбанную тварь.       — Тебе всегда обязательно отвечать? — проговаривает Афанс с настороженностью, когда молчание и разглядывание длятся слишком долго, а сам он устал находиться в неуверенных метаниях.       — Нет, просто... — Афанасий приглушённо вздыхает и глядит на собеседника, застывая. Как же его бесит и обескураживает эта загадочная чужая эмоция. Лавр смотрит... странно. Улыбается так же. Афанасий моргает и без утайки прищуривается, вглядываясь в серебряный отлив радужек. — Что-то не так?       — Чё ты на меня так смотришь?       Лавр заинтересованно поднимает бровь, не понимая, как так. А если и понимает, то не осознает, почему нельзя смотреть именно так. Падшин удивлённо моргает, наконец-то заполняя чем-то пустоту внутри, а именно ахуем.       — А нельзя? — Лавр усмехается, лучезарно улыбаясь и вводя Афанасия в окончательный ступор. Он моргает загнанным зверем. — Хорошо, Афанасий, расслабься. Я не знаю, как я на тебя смотрю, но не думаю, что в этом есть что-то плохое, — Лавр наклоняет голову набок, закрывает глаза с яркой улыбкой и хлопает Афанса по плечу. А у него мир застыл, не крутится и не вертится, лишь фокусируется на поднятых уголках глаз Лавра и светлой улыбке.       — А… ты… к Сене? — выдавливает приглушённо Афанасий, Лавр на секунду поднимает бровь, но вскоре опускает. Кажется, выглядеть Афанс лучше не стал, если не хуже.       — Да, хочу проведать его. К нему же можно? — Афанасий коротко кивает. — А, ты был у него? — снова кивок. — И как он?       — Шутит. Старые анекдоты, даже свои юношеские года вспомнил, — отстранённо проговаривает Афанс.       — Я рад, но всё равно схожу к нему. Может, помощь какая-то нужна, — Лавр касается его плеча и, уходя за спину, прощается: — До встречи.       Афанасий разворачивается с опозданием, мямлит то же самое Лавру в ответ и провожает его спину взглядом.       Вылетая из ступора, он поглубже засовывает руки в карманы, направляясь к выходу. И чё это сейчас было?       Докуренная сигарета улетает в скошенную траву у больницы. Не хватало ему проблем, видимо. Вполне вероятно, что он так глючит при встрече с Лавром из-за его странности. И странности абсолютно во всём: двух прикосновениях к плечу, улыбке, наклоне головы, взгляде. И как бы это странно не звучало, единственное, что в нём не смущает Афанасия, так это схожесть с Аполлоном, которого в красках описал Арсений. Схожесть с богом из греческой мифологии, считавшимся идеалом мужской красоты. Полнейшего бреда он в жизни не слышал.       К слову о бреде. Афанс заводит мотор.       Недавно вышедшую модель Форда он попросил у Вити, друга Сени, мол, хочет попробовать обновить разбитый Астон, а на что — без понятия. Витя, один из самых наивных и невинных людей, конечно же быстро согласился. Вот теперь Афанс даже не знает, насколько ему эта гонка поможет и поможет ли вообще.       Нужно проехать три круга. Людей немного, все в основном новички и скептически настроенные люди. Можно не напрягаться и спокойно ехать.       В Форде отличается абсолютно всё. Афанасий ёрзает, сжимает руль по всей окружности, по-разному хватается за коробку передач, но всё не такое, неуютное. Ещё новички гоняют отстойно, виляют туда-сюда, даже разогнаться нормально не дают. А тремор всё-таки достиг пальцев, детально напоминая и без слов описывая день аварии. Афанасий прикрывает глаза, заканчивая первый круг.       На тёмном фоне мелькает знакомый образ. Падший неосознанно закрывает глаза полностью. Улыбающийся Лавр, золотистые волосы зачёсаны назад, а взгляд всё такой же странный, но тёплый до жути. Пробирается мурашками под кости и греет. Он открывает глаза, вздыхает и увиливает от автомобиля впереди.       Он даже не смущён. Всё как-то на минимуме. Неуютно, некомфортно, непривычно. Афанасий лидирует, отдаёт тачку Вите, скомканно благодарит и сбегает на полянку около леса. Лучше не стало. И выглядит он, наверное, всё так же отвратительно. Насыщенно-зелёная трава принимает его в свои объятия, щекоча загривок и кисти рук. Почему нельзя остаться здесь раз и навсегда?       — Снова ездил?       Афанасий вздрагивает, подскакивает на локтях и ошеломлённо вытаращивается на подошедшего Лавра. Они вчера виделись в больнице, а ничего не изменилось. То есть, абсолютно. Болотная джинсовка, значки музыкальных групп, ослепительная улыбка и странные глаза. Что же ты такой странный? Нет, Афанасий, ты не будешь называть его неземным. Не превращайся в слюнявое пародие себя же самого.       — А тебе какое дело? — быстро приходит в себя Афанс, падая заново на траву и не замечая, как Лавр жмёт плечами.       — Простой интерес, — Лавр садится рядом и наблюдает за пляшущими верхушками ёлок. Афанс двигает челюстью, растворяя тихий хмык в порыве ветра, и кидает взгляд в сторону леса.       — Не находишь, что интересуешься слишком много?       — Мне перестать?       Вот же... Афанасий изнутри прикусывает губу, изучая строение ёлок и в уме пытаясь поделить их на секторы.       — Афанасий, — Афанс напущенно-равнодушно переводит взгляд на обращение. — Правда, если тебе неприятно, что я интересуюсь чем-то, что связано с тобой, то можешь мне так и сказать. Я не хочу доставлять тебе дискомфорт.       Афанс молчит, не разрывая зрительного контакта. Вот в этом, к слову, и суть, что ему приятно. До Лавровского образа на закрытых веках во время гонок и нервных срывов. Он коротко вдыхает и отводит глаза к небу.       — Афанасий, — Лавр серьёзен. А Падш даже не знает: хорошо, что Лавр остался Лавром, или было бы лучше, стань Лавр Лаврентием, который умеет читать мысли. При втором раскладе не пришлось бы говорить об этом вслух.       — Нет, — Афанасий сглатывает хрипотцу, вглядываясь в темнеющий небосклон. — Я... мне непривычно об этом говорить, просто... я не думаю, что мне некомфортно, — всё-таки выдавливает и, собравшись, продолжает: — Но, серьёзно, зачем тебе это? И перестань на меня так, блять, смотреть.       Афанасий в очередной раз ловит взгляд Лавра. Такой же, как и всегда. И улыбка та же, даже ярче стала. Получше всякого солнца. Афанс слишком устал от всего, чтобы противиться собственным мыслям. Да, он бы лучше смотрел на Лавра, чем на солнечное небо.       Чем на ржавое поле пшеницы под голубым небом во снах.       — А... Афанасий? — нахмуренный Лавр склоняет голову влево, осматривая лицо Падшего. Кажется, тот побледнел.       — Я же, вроде бы, просил меня Падшим называть, — цедит сквозь зубы Афанасий, пытаясь трением глаз вытянуть из себя душу.       — А потом ты попросил называть тебя Афанасием.       Падшин отдирает руки от лица, хмурясь и пытаясь вспомнить, когда это было и что за долбоёбская версия его придумала так сказать.       — Когда я провожал тебя до дома, ты попросил называть тебя Афанасием, — поясняет Лавр, срывая травинку и накручивая её на палец.       — Почему? — Афанасий вспоминает тот вечер, когда Лавровское «Падший» после недавнего «Афанасий» злой пчелой ужалило в грудь, и Афанс, уставший контролировать себя и свои мысли, попросил называть по настоящему имени.       — Не знаю, — Лавр пожимает плечами, зажимая травинку между улыбающимися губами. И смотрит.       Падшин не отводит взгляд, цепляется за рукав своей ветровки, как за последнюю спасительную соломинку, а серые глаза открыты, в душу не лезут, но позволяют нырнуть.       И Афанс ныряет.       Растворяется в мрачном небе, серых разводах, серебряном море. Позволяет заплыть серебру под кожу, в черепную коробку, мазнуть по плечам в попытке расслабить. Смотрит не прерываясь, не моргая. Понимает, что останется след. Превратится в шрам и каждый раз будет кидать тебя в прошлое, вдавливая подошвой во временную линию. А Афанасий мельком глядит на губы, растянутые в улыбке и перекатывающие травинку из одного уголка в другой, и возобновляет зрительный контакт. Лавр хихикает коротко, будто бы понял что-то, а Афанасия будто обливает водой. Он наконец-то вспоминает, что всё ещё живой и умеет дышать.       — Почему ты на меня так смотришь? — подражая Афансу, спрашивает Лавр и сдерживает смех.       — Мне перестать? — Афанасий с хитрым прищуром копирует фразу Лавра. Лёгкий смех проносится над поляной, растворяясь в траве. Афанса бьёт точно в рёбра, когда Лавр не отвечает, а незаметно и отрицательно кивает, отводя взор в сторону леса.       И гонять не хочется, про курение он даже забыл, пока ночью не полез опустошать карманы и вынул полупустую пачку сигарет. Маленькая ромашка с неровными лепестками теперь украшает стол на кухне в небольшом стаканчике. Афанасий наливает чай и подолгу смотрит на неё, поглаживая волосы, в которые Лавр эту ромашку и заплёл. Тот пошутил, что сделал бы ему венок из, например, одуванчиков, но поляна небогата цветами, так что не получится. Афанасий роняет голову на руки, разводит пальцы и через щель изучает в каком-то роде подарок. Влепив себе моральную пощёчину, выпивает залпом чай и судорожно ставит пустую кружку в раковину.       Он меняет постельное бельё, думая, что его легче выкинуть, чем отстирать и разгладить, но всё равно закидывает в корзину для стирки. Укладывается спать скорее под воздушное облако, чем лёгкое одеяло в хлопке, и растворяется в куче мыслей, оставляя всё до завтра на подкорке сознания. Сон бесшумный, невесомый. В нём пятнадцатилетняя сестра играет на скрипке огромному залу, качает в такт мелодии подолом белого летнего платья, здоровым румянцем сливаясь с розоватыми цветами в волосах. Афанс сидит в первых рядах, зачарованно наблюдая за плавными движениями смычка, тонкими и ловкими пальцами сестры на струнах и сжимает чью-то ладонь. Мягкую, с бархатной коже на тыльной стороне и холодным металлом на четвёртом пальце. Поворачивает голову и натыкается взглядом на профиль Лавра. Золотые волосы уложены и зачёсаны, нос усыпало множество мелких светлых веснушек. А глаза таким тёплым светом отливают, что, кажется, это не серебро, а прямой проход в рай.       Лавр ловит взгляд и уголками губ улыбается, поглаживая большим пальцем тыльную сторону руки Афанса. И вовсе не кажется: глаза — это путь в рай под цветочную и ангельскую мелодию сестры.       Афанасий не успевает пройти этот путь, утонуть хорошенько, чтобы не всплыть даже через пару веков из серебряного потока, как его выдёргивает в реальность. Белый потолок и рядом не стоял с белыми стенами в театре из сна.       Механик, измазанный в мазуте, трёт руки и отчитывается о состоянии Астона. Говорит, что запчасти поменяли, разбитый передний бампер заменили, покрасили, но обнаружилась протечка. Работа затянется ещё на дня два, потому что приехал важный заказчик и попросил в срочном порядке отремонтировать накрученный авто. Афанасий понимающе кивает и на своих двух доходит до больницы.       И, конечно же, встречает знакомую физиономию. Что это будет за день, если он не встретит Лавра.       — О, Афанасий, добрый день, — улыбается, отпивая воду из пластикового стаканчика. Афанс кивает, даря слабую улыбку в ответ, собирается пройти мимо, но мягкий голос останавливает его быстрее ожидаемого: — Я тут твою сестру встретил.       — Да? — Афанасий наполовину поворачивается корпусом, неосознанно прокручивая кольцо на пальце и поглубже засовывая руки в карманы ветровки. Он разве говорил про сестру?       — Почему ты ей соврал?       Взгляд бегает по невозмутимому лицу, пытается проникнуть через глазницы к самому мозгу по зрительному нерву, выведать, откуда знает и какого чёрта вообще интересуется. Но Афанасий лишь переплетает пальцы рук между собой, выдерживая молчание.       — С чего ты взял, что я кому-то вру? — ложь.       — Информация из достоверного источника не совпадает с информацией, которую знает твоя сестра, — незаметно дёргает плечами, продолжает безобидно не сводить глаз с Афанса и пить воду. Будто бы, блять, погоду обсуждает.       — Из какого источника? — спрашивает быстрее, чем успевает обдумать услышанное.       — Курилка, — выкидывает стаканчик и копирует позу Афанса, но совершенно расслабленно. Перекатывается на пятки и обратно на всю стопу. Афанасий всё ловит, впитывает, пытается отвлечься, чтобы не уйти молча или не врезать. А врезать-то не получится, заранее знает, поэтому заставляет себя не пытаться. Но кольцо на пальце руку чешет непроизвольно.       — Так какие несостыковки ты нашёл? — Афанс спрашивает скептически, будто бы его оклеветали, разворачиваясь к Лавру и сокращая дистанцию.       — Ты немного сестре рассказал, но всё неправда, — начинает Лавр с нескрываемой ноткой осторожности. — Её не Дельта зовут, ваша мать не спилась, а отец не за границей.       У Афанасия дыхание становится глубже, наполняя каждую часть лёгких воздухом с привкусом сажи. Недоверчиво и нервно сощуривается, окидывает взглядом пустые сидения справа и выставляет ногу. Лавр с просачиваемым непониманием поднимает бровь.       — От кого? — говорит тише обычного. Он даже не знает, что готов сделать с источником информации, но рука в кулак не сжимается, следовательно, ничего серьёзного. Кишка тонка тронуть кого-то из их курилки.       — От всех понемногу, — Афанасий скользит языком по нижней губе, хмуря брови. — В начале моего возвращения рассказывали про твоего отца, который мотается Москва-Питер, а за границу не привык выезжать из-за своей нелюбви ко всему иностранному.       Дыхание замедляется и становится поверхностным, а по взгляду Лавра понимает: бледнеет с каждым словом.       — Мать приходила к Сене месяца полтора назад. Спрашивала, как ты себя чувствуешь, какой у тебя номер и где ты.       Да, Афанасий тогда сорвался на кухонный стол. Ему об этом напоминает сломанный угол. И, на удивление, ромашка посередине его даже красит, своей светлостью контрастируя с тёмным напоминанием прошлого. Ромашка. В лоб будто ударяет слабый разряд тока, импульсами посылая воспоминания вчерашней посиделки у леса и сна.       — И она Паллада, — Лавр замолкает и хмурится. — Афанасий? — он едва наклоняет голову, кажется, оценивая ситуацию. Афанс глаз не сводит, то ли гипнотизирует, то ли гипнозитируясь.       — Ты… Кто?       — Сама Паллада сказала. Начала подозревать что-то неладное, когда врач её Палладой назвал, а ты — Дельтой.       Точно. Вздыхает, взъерошивает волосы и опускает голову.       — Почему? — Лаврентий осторожничает, интересуется, не лезет.       И огрызнуться нельзя, потому что нос не суёт, не выворачивает душу наизнанку, лишь спрашивает, ждёт, с аккуратностью обводит взглядом потускневшее лицо и залитые воспоминаниями глаза. Ещё сделать-то что-то невозможно, врезать не сможет, встряхнуть и приложить о пол тоже. И что за слабость такая — не знает. Просто не может.       — Паллада не любила говорить о философии и войне, ненавидела астрономию и химию, — приглушенно проговаривает Афанасий, рассматривая пол. — Синонимом к Афине, богине войны и мудрости, была Паллада. В честь Паллады назван астероид, а в честь астероида — химический элемент палладий.       Заученно отвечает, вспоминая, как сестра в муках рассказывала о всех этих совпадениях. Как начинала буйствовать каждый раз, видя названия и имена, связанные с чем-то, что она не любит. Афанасий, сглатывая, продолжает также негромко:       — Некоторые из причин, почему она решила сменить имя. На то время она читала какой-то старый боевик, названия уже не помню, её любимая героиня носила имя Дельта. Она мне пару лет мозги промывала, чтобы я её Дельтой звал и не смел Палладу вспоминать, — Афанасий усмехается, вспоминая заряженную энергией сестру, которая яростно доказывала десятилетнему Афанасьюшке, что имя может не понравиться и каждый в праве его менять. От Лавра ни звука, может, оно и к лучшему.       — А мать и отец… — Афанасий снова сглатывает, собираясь и думая, как бы вкратце сформулировать. — Я не хочу, чтобы… чтобы она к ним обращалась. То есть, совсем… — в горле снежным комом растёт тупая боль, мешая выдавливать и так идущие с трудом слова. — Я… я не хочу, чтобы оставшиеся годы она жила с мыслью, какое мудачьё находится у нас в статусе предков, и какого чёрта…       Афанасий проводит рукой по лицу, намереваясь стереть с себя прошлое, забывая, что он состоит из него. Он построен на прошлом.       — …и какого чёрта она оставила меня одного в тот день, — затухает Афанасий, не веря, что проговорил это вслух спустя столько времени. Воздух кажется спёртым, в голове набатом играет мысль, что Афанс больше не сможет оторвать взгляд от чужих красных кроссовок и посмотреть в глаза. Лавр сейчас наверняка посмеётся, похлопает по плечу и улыбнётся по-классически странно, навсегда исчезая из его жизни среди старых коридоров больницы.       Но Афанасия как-то странно подталкивают вперёд, на что-то мягкое, утыкая лицом в льющуюся ткань ветровки. Даже притягивает, не подталкивает, Лавр замыкает в своих объятиях и дышит куда-то около затылка. Афанс разом ощущает, как все его напряжённые мышцы лица расслабляются, выдавая полнейшее непонимание ситуации. Он... обнимает? Его? Обнимает его? Стук сердца сменяется на странный ритм.       — Мне жаль, что тебе пришлось это пережить, — Лавр говорит, дышит, существует тихо, а у Афанса мир постепенно плывёт под ногами, превращаясь из кубического пространства в какое-то неестественное перекрещение параллельных. От Лавра пахнет лесом, бабочками и скошенной травой. Такое в смешанном лесу возле крохотной деревни ощутить можно. И эти бабочки-жучки-паучки превращаются в какофонию настоящего, растягивают момент до вселенских масштабов и даже не бьют по тормозам, не спускают ручник и не делают вообще ничего, что помогло бы Афансу засуетиться или отодвинуться. Он просто стоит, поверхностно дышит и бегает взглядом с одной плитки на другую. Его? Обнимают?       Он даже это словосочетание произнести вместе не может, как руки-то тогда поднять и хотя бы похлопать по спине в ответ? И нет бы выпасть из раздумий и вернуться в реальность, он наоборот концентрируется на дыхании в волосах и вовсе теряется, не ощущая пола под ногами. Не ощущая себя в пространстве, лишь там, где всё летит и где соприкасается несоприкасаемое.       Наконец-то отмирает, когда Лавр решает отстраниться. Афанасий готов равновесие потерять, но вовремя цепляется за болотную ветровку на спине Лавра, закрывая глаза и не желая вспоминать про напомнивший о себе мир.       — Но тебе…       — Заткнись, — Афанасий резко бубнит в плечо.       Сеня медленно, но верно идёт на поправку, вспоминает не только отцовские, но и братские анекдоты с рассказами. Втихаря хлестает пронесённое Афансом пиво, ржёт до коликов в животе и односторонне засыпает медсестру комплиментами. А она правда, по мнению Афанса, красивая: золотые волосы, светлые глаза, аккуратный профиль, но не вызывает ничего, кроме тихого и немого удивления.       Освещение коридоров больницы привычно режет по сознанию, снова измученному бессонницей. Афанасий останавливается перед палатой сестры, не торопя берётся за ручку и тихо опускает, опасаясь, что старшая Падшина может спать.       — О-о, братишка, — Дельта заулыбалась, качая ногами под койкой. С хитрецой в глазах следит, как Афанс усаживается по-старому на стул, и смотрит в затянутые пеленой раздумий голубые глаза. Дельта склоняет голову набок, с улыбкой что-то обдумывая.       — Что? — напрямую спрашивает Афанс, выныривая из раздумий и собираясь уже открыть рот для исповеди.       — Задумчивый какой, — Дельта усмехается, с интересом рассматривая застывшее лицо брата.       Лавр сказал, что случайно встретил в тот день Дельту, впоследствии чего они разговорились. Оказывается, у Дельты и Афанса внешность удивительно одинаковая, лишь глаза разные. Лавр сразу спросил, Падшина ли она; та кивнула, недоверчиво прищурилась на обращение «Паллада» от врача и спросила, знает ли Лаврентий Афанса.       — Ты уже все знаешь? — сестра довольно кивает, упираясь позади себя на руки. — За то, что соврал… прости, просто… — Афанс запинается и не может нормально воздух глотнуть, не зная, поймёт ли сестра или нет. Прошлая бы не поняла.       — Да ладно, — Афанс застывает и вскидывает голову. — Ты сказал, что у нас были дерьмовые отношения. Вероятнее всего, у тебя были веские причины, чтобы подделывать мне факты из прошлого. Да и достаточно быстро всплыла правда, так что ладно. Но...       Афанасий сглатывает, вглядываясь в закрытые веки сестры.       — Зови меня Паллада. Дельта, конечно, заманчиво звучит, но нет. И переставай врать, особенно мне. Как ты уже сказал, что связывало нас в прошлом — осталось в прошлом, и сейчас есть лишь я, которая ничего не помнит.       Короткий кивок выходит сам, пока Афанасий смотрит в ступоре на расслабленную сестру. Имя «Паллада» режет медленно, вскрывая зарытые в плотную скорлупу воспоминания, не оставляя и шанса заново начать дышать. Он правда верил, что теперь сможет начать всё заново, дать минимум Дельте Палладе и вычеркнуть её из своей жизни, чтобы мозоли прошли, а раны затянулись. Но Лавр, появившийся не в то время, не в том месте и не с тем, сука, уровнем любопытства, порушил всё.       А злость всё равно спадает.       — Мне кажется, что плавленный сыр отстой, — Паллада отпивает сок из упаковки, не прекращая болтать ногами. Афанса выкидывает в реальность, он тупит пару секунду и смеётся. — Что смешного?       — Ты ненавидела плавленный сыр, — сквозь смех говорит Афанасий, ловя улыбку Паллады и расслабляя плечи.       Разговор течёт из одного русла в другое, перетекает патокой от сестры к Сене и, после истечения времени приёма, от Сени к главному врачу. Оба идут на поправку, Сеню должны выписать уже на этой неделе, а Палладу, увы, — ещё нескоро. Терапии подобны нескончаемому потоку. Только вот врач посоветовал в скором времени начать ездить с сестрой по знакомым ей местам и напоминать про прожитые события. Амнезия, к счастью или сожалению, регрессирующая.       Афанс вспоминает о зарытых проблемах. Покупка нового стола, сигарета, в первый раз за год заваренный чай с ромашкой, сигарета, насилование собственного мозга воспоминаниями, сигарета. А воспоминания тусклые, отдалённые, затянутые то чёрно-белой, то ржавой пеленой. Как на винтажных кассетах или фотоплёнках. Посещения сестры, разговоры ни о чём и обсуждения смешных прохожих сошли на нет. Сейчас Афанасий крутится, как заведённая на всю электрическая юла. Дом, работа, подработка, подработка, магазин около дома, дом.       Среди потока из серого асфальта, однотипного рабочего вида и отвратительной видимости из-за вечного капюшона на голове не находится место гонкам. Слава выдержке Афанса и его рваным, но ежовым рукавицам. С момента гонки на новеньком Форде и короткого, но уютного разговора с Лавром он не садился за гоночные автомобили, используя отремонтированный Астон лишь для разъездов по городу.       Конечно, руки чешутся. Зуд кожи балансирует на грани реальности и морального ощущения. Афанс загибает пальцы, крутит кольца, сжимает в кулаки и слабо бьёт о любые поверхности, но острое желание сорваться пульсирует в венах, артериях, капиллярах. Бултыхается вместе с кровью в сосудах, раздражает кожу изнутри и рвёт в клочья сломанные внутренние тормоза.       В три погибели, пополам на кровати и ударами в стену. Что и чем угодно, лишь бы не садиться за милый сердцу Астон, не слышать родной рёв мотора и не утопать в привычных клубах пыли. Руки в кровь, кровь на пластырях и дне раковины. Руки красные, разодранные, обмотанные белыми бинтами и спрятанные в рукавах объёмных толстовок. Хватает ума капюшон нечасто носить, хотя тоже хочется.       Хочется превратиться в привидение, слиться с цветом толстовки и затем со стенами. Просто работать, зарабатывать и коротко пропустить этот период, когда на душе скребутся не кошки, а львы с лавовыми когтями. Когда нужно разгребать забытое прошлое, раскрывать раны и распускать наскоро сделанные швы. Вспоминать, анализировать, записывать, пересказывать.       Работать, к слову, Афансу нравится. Это как гонять на трассе, только без скорости, но с деньгами. Боль при этом растворяется, как в напускной пыли, унося за собой мысли о проблемах. Есть только вбитая в сознание гвоздём цель, не подлежащая даже обдумыванию и сомнениям.       Порядок дней такой же серый, как асфальт у дома, отличаются лишь красная кофта Сени и белые кроссовки Луфа, когда Афанс приходит проведать стаю и получить новую порцию сожаления и огорчения, что завязал с гонками. Долгое время проживания с одними людьми, одни и те же виды на протяжении многих лет, а также уютные пьяные вечера после соревнований канули в бытие, слишком легко отпущенные Афансом. Он правда не жалеет, лишь курит дольше и тушит окурки о бинты. Это всё интересно, но проведение времени со стаей прямо пропорционально желанию гонять, а гонки прямо пропорциональны пиздецу в жизни.       А пиздеца уйма, желания ездить тоже, и Афанс не знает, почему уравнение жизни не сходится, поэтому забивает и забывает. Не как в старые добрые, но как в настоящие злые.       Под ночь, когда боль в руках сливается с болью во всём теле и Афанс превращается в одну сплошную болевую точку, он понимает, что ни красная куртка Сени, ни белые кроссовки Луфа не расслабляют так, как золотые волосы и болотная ветровка. Лавр, как и всё его воплощение, становится какой-то странной панацеей для не менее странного Афанса.       Лавр встречается нечасто, но точно вовремя. После встреч с сестрой, перед выпиской Сени, после очередного скандала с коллегой по работе, в курилке перед встречей со стаей. Ещё говорит, улыбается, молчит, не курит. Разговаривает по делу в больнице, рассуждает о бессмыслице на парковке работы, а вид елового леса вместо четвёртой бетонной стены становится главной достопримечательностью Лавра и Афанса, пока второй курит, а другой молчит. И непонятно, что находится в голове под позолоченными волосами, но Афанс прячет благодарную улыбку в затяжке и отворачивается вовсе.       Сестра идёт на поправку. Математические задачи, упражнения по русскому и куча школьной волокиты даются ей легко, как в старые добрые и, уже, настоящие злые. Цитирует классиков во время разговора и в шутку думает над сменой имени, потому что начальная химия уже встала ей поперёк горла. Афанс улыбается, предвещая, какие тирады она будет затирать после углубления в котёл из химических терминов, формул и уравнений. Добрая улыбка спадает, когда Паллада садится на край кушетки, выжидательно скрещивает руки и глядит на Афанса своими неестественно светлыми зелёными глазами.       — Что? — Афанасий в сердцах не понимает, что от него хотят.       — Когда я смогу увидеть наших родителей? — а вот и первый нож в сердце. Беспощадно напрямую, минуя рёбра и мышцы. Воздух разом тяжелеет во всём кабинете, даже открытая форточка не спасает.       — А ты хочешь? — голос не меняется, лишь что-то внутри растягивается до красного опасного оттенка и грозит порваться. Бинты начинают жечь.       — Ага, — Паллада, как ни в чём не бывало, болтает ногами под койкой и разглядывает принесённые Афансом цветы. Мелкие, неровные, нарванные с чьего-то палисадника.       — Ну… — Афанс взгляд прячет, теребит шнуровку у толстовки и разглядывает машины во дворе больницы через окно. Прошлое мелькает перед глазами смутными и короткими образами, прогоняемое напряжённым сознанием. Афанс не сказал бы, что их родители плохие или, на худой случай, изверги. Афанс бы в принципе предпочёл ничего не говорить, а Паллада выжидательно молчит, сверлит взглядом и ожидает, когда ей скажут точные время и день недели встречи.       — Ну?       — Я ещё думаю над этим, — Афанасий запускает руку в волосы и встаёт со стула. — Я, наверное, пойду.       — Так у нас ещё десять минут есть, — Паллада недоверчиво и открыто смотрит на брата.       Выход из больницы проплывает неразборчивыми картинами коридоров и пейзажев. Скамья находится сразу, умещённая между бордюрами клумб. Время скользит эфемерно, Афанасий часов не наблюдает, закрыв глаза ладонями, хотя, к сожалению, своё счастье ещё не нашёл. Волосы неожиданно шевелятся, расходятся под чужой рукой. А она мягкая, из воздуха будто, ласково перебирает пряди и как-то успокаивающе убирает спавшую на лицо чёлку.       Разум перебирает прошлое, рвёт ненужные куски и пытается отделить самое нужное, ценное, имеющее вес, чтобы сестре предподнести, не ранить и напомнить. Делать всё это не хочется, потому что сестра смотрит так открыто и по-доброму. Старый, наполненный взрослой злобой и усталостью, всплывающий в воспоминаниях взгляд вырывает из рук растущую уверенность, ударяя в рёбра. Афанасий сжимается ещё сильнее, опускает голову и жмётся к чему-то тёплому, всё ещё держась на грани реальности и прошлого благодаря перебиранию волос.       Разводит пальцы, перед прикрытыми глазами видит всё расплывчато, отмечает очертания тошнотворно-серого асфальта с лучами солнца и чёрные джинсы этого кого-то, чья рука всё ещё с прядями играется, положение меняет и затылок гладит. Почему-то спокойно, до внутреннего скрежета умиротворяюще, и Афанс забывается.       Детство прошло среди родительских криков и скандалов. Падшин не помнит себя лет до восьми. Самое первое и яркое воспоминание — это то, как сестра берёт его за руку и бежит с ним по летней полянке возле леса. Деревня у бабушки, летние каникулы, школа осталась позади, а впереди лишь горизонт, высоко тянущееся солнце и пение птиц. У сестры руки в пластырях, мелких ранах и худые. Кошки и скрипка её не любят. Сколько бы ни билась и ни пыталась, струны рвались, а питомцы сбегали. Но сейчас она так уверенно и мягко держит Афанса за руку, будто бы не было никаких неудач, будто бы котёнок Евгеня живёт с ними, а она сама умеет без остановки играть часами на скрипке, наслаждаясь её прекрасным и мелодичным звучанием. И Афансу нестрашно, он бежит с сестрой и радуется. Коленки в ранах, локти болят от недавних падений, но светлость Паллады затмит даже самые сильные невзгоды.       Подъём в старом деревянном домике, завтрак чаем и хлебом со сметаной, морщинистая улыбка бабушки и расчёсывание непослушных волос сестрой. Афанс всё это помнит обрывками, но ярко, и улыбается в чужую ветровку. Год за годом сменялся, сестра росла, школу окончила, планировала переезжать вместе с братом. Обсуждала с ним, что они посетят в первую очередь, когда переедут, что съедят и куда отправятся потом.       Афансу около десяти, вот-вот должно одиннадцать стукнуть. Почтальон принёс весть о том, что бабушка умерла. Старость всё-таки толкнула в спину, а попрощаться она всё же успела. В шутку, перед отъездом, в виде отмазки, но успела. Афанс плакал, думал о том, что больше никогда не приедет в деревню, не увидит тот лес, а сестра его обнимала и успокаивала, хотя сама не могла сдержать слёз. Тогда он понял, что бабушка была бы рада, продолжай он навещать её дом и огород каждый год.       И он навещал. Прибирался с сестрой на чердаке, примерял старые бабушкины платья, вместе с сестрой валялся от смеха и танцевал перед зеркалом. Нашёл средь хлама красивый кулон, гордо прозванный сестрой «винтажным», и с преданностью в сердце обещал его носить всегда. Старый жахлый дом преображался изнутри. Чуть позже сестра вместе со своим новым другом и ловким братом начала строительство небольшого домика на дереве: просто пару досок, соединённых в виде коробки. Афанс и опомниться не успел, когда сестра и тот друг тайком вступили в отношения.       Друг Афансу не нравился, вот от слова совсем. Он, конечно, строитель отменный, шутник ещё тот, да и улыбка яркая, но нутром чувствует, что что-то не то. И, как по сценарию, всё всплывает спустя пару лет. Афансу тринадцать, мать начала пить после потери работы и измены отца, сам отец холодом рубил Афансу нити сердца, а сестра голову в лишний раз опускала, не смея светло-зелёными глазами в голубые посмотреть.       Оказалось, интуиция на скверность бывшего друга и нынешнего жениха не подвела. Падшин долго не углублялся в эту историю, лет до шестнадцати осознанно живя в неведении. Сестра старательно замазывала синяки, рыдала в соседней комнате, а Афанс даже не знал, чем помочь, особенно, когда Дельта запиралась на два замка и тихо просила его уйти к себе.       Очередная прогулка и попытка развеселить сестру привели их к пшеничному полю. Оно золотым переливалось, но ржавым отдавало. Афанс точно помнит, что оно было не таким светлым, как обычно. Сестра нервно сжимала его руку, кусала губу и натянуто улыбалась, поправляя хлопковое белое платье. Они бегали среди колосьев, веселились как лет пять назад, прыгали и делали не снежных, а пшеничных ангелов. Дельта гладила по голове, пела песни своим высоким и богатым голосом, убаюкивала и приговаривала, что они со всем справятся.       И они бы справились, только вот Афанасий проснулся уже под утро один. Лишь рассветное небо над головой и завывающий ветер. С того момента он ещё долго не плакал, но быстро принял, что сестра его оставила. Бросила среди одинокого и ржавого поля пшеницы под голубым небом. И поле никакое не ржавое уже, а тошнотворно-золотое. Афанс больше не возвращался ни в деревню, ни в любимый домик на дереве, ни в прошлое.       Когда Афанс окончил школу, спустя года три-четыре, посередине июня к нему и матери домой приехала, удивительно, Дельта. Голову склонила, неуверенно в глаза смотрела и ручки чемодана сжимала. Волосы отросли до талии, сама она заметно похудела, синяки под глазами выразились в чуть ли не тёмно-синие полосы. А за спиной, как лев над зайчиком, возвышался отец. Строгий, холодный, руки в карманы — и был таков. Афанасий, проведя всех на кухню, заперся в комнате и впервые за долгое время зарыдал.       В тот переломный день, пока Падшин спал средь колосьев, сестра уже уехала в соседний город на обучение. У неё было очень мало сил на передвижение, она в принципе заикалась, что хотела бы забыть про получение высшего образования, но неожиданно заявился отец. Пообещал оплатить переезд, жильё, обучение и давать первое время деньги, сестра же должна учиться и не тратиться на «всякую молодёжную непотребщину». Также отец наотрез запретил брать с собой Афанса, так как ему нужно закончить нормальную школу в их городе, да и «не пропадёт малый».       Афанасий до сих пор не понимает, почему отец, спустя столько лет молчания, забрал сестру на обучение, оставив его на шее бывшей алкоголички-матери. Падшин-старший же явно понимал все риски, знал, что больше шансов того, что Афанс загнётся, чем выкарабкается и заживёт снова. Знал, но всё равно оставил в пропитом районе и ещё раз окунул в котёл взрослой жизни, подметая все следы. А сестра, подумав, что слишком сильно ранит Афанса, решила подарить ему ещё одно хорошее воспоминание и исчезнуть из памяти так же неожиданно, как и появилась.       Теперь у Афанасия острая непереносимость своего прошлого. По его дрожащей спине гладят, сжимающиеся кулаки обвивают сверху, в волосах чувствуется чужое дыхание. И дышать вроде легче, но не отпускает.       После возвращения сестры с отцом всё пошло резко и вниз по наклонной. Афанасий не мог догадываться, что будет себя чувствовать ещё хуже: сестра замкнулась и изменилась до неузнаваемости, зубоскалилась при каждом упоминании совместной жизни и огрызалась со всеми. Даже с отцом, который снова заколесил по городам-миллионникам, раскручивая новую задумку бизнеса и связи.       Сестра устроила скандал, когда Афанс назвал в очередной раз её Дельтой, и после этого в доме звучало лишь тихое и холодное «Паллада». Мать снова запила, сестра заработала достаточно средств и съехала, мать выперла Афанса из дома, Падш зажил по-своему. Стёр некогда семью из своей жизни, как монетой позолоту на лотерейном билете, и познакомился с гоночной стаей. Перепробовал сотни работ, вроде бы, даже забыл про внутренние шрамы, нашёл себя в гонках, разговорах до утра с Сеней, выпивках с друзьями и душевном молчании с Луфом. Астон ему подогнала на день рождения тоже стая, и тогда Афанс чувствовал себя самым счастливым и в первый раз гордо подумал, что у него есть семья.       Пока сестра снова не объявилась на его пороге.       Это было года три назад. Три года назад заплаканная сестра разорвала аккуратно наложенные швы на душу, раскорябала затянувшиеся раны, положила начало новым трещинам. Выплакалась, выговорилась, сто раз просила прощения и сто раз оправдывала себя и отца. Рассказала про отстойную жизнь в другом городе, тупых мужиков и худший университет. Запивала, рыдала, курила. А Афанасий смотрел и поверить не мог, что этот человек в детстве закрывал его от пьяной матери, разъярённого отца и протягивал пораненную скрипкой руку.       Не верилось во всё происходящее до тех пор, пока Афанасий не накрыл руку Паллады. Та на него странно посмотрела, сжалась и просидела на кухне до утра в молчании. Не верит, не доверяет, от неё остался лишь порох с ржавой короной. И Афанс не жалеет ни её, ни себя, ни их судьбы, потому что для жалости нужно относиться к человеку хотя бы нейтрально. Афанасий ещё на том поле запер себя в грудной клетке, вырастив вокруг себя мох, и создал новое «я».       Он выбрал равнодушие. Ненависть и чувство превосходства на любовь и сочувствие дают нуль, как положительная и отрицательная степени окисления в ненавистной Палладой химии. Равнодушие и является тем самым нулём, ничем. И всё держалось, скрипя на хлипком клее, даже во время и после ссор с сестрой. И стены держались, и кровать, и руки. Лишь стол обломился, но он деревянный, понять можно. И всё сходило на нет, играло волнами и билось о края, но никогда не выливалось. Гонки то учащались, то уходили на задний план, позволяя Афансу заняться работой и нахождением хобби.       До того момента, пока сестра не подралась с каким-то мудилой, не ударилась головой об угол и не получила черепно-мозговую травму. Кажется, этим мудилой был её бывший.       И сейчас всё рвётся, расходится и задевает внутренние органы, ударяя с размаху по нервным клеткам. Афанс выныривает из захвата воспоминаний, чётко осознавая, куда нужно отвести сестру, и глубоко вдыхает.       Вдыхает лесной запах.       Афанасий резко отстраняется, всё ещё чувствуя сильное потрясывание и тремор в руках. Соприкасаясь бёдрами, рядом с ним сидит Лавр, который улыбается устало так, обеспокоенно, но по-старому, с добротой и чем-то ещё. Дыхание сбито к чертям, каждый нерв оголён и светится красным, тронь только, и порвётся.       — Ты… — Афанс хрипит, прочищает горло и трёт запястья, с полнейшим шоком смотря в серые глаза, — …как давно тут?       — Как ты вышел из больницы, — Лавр говорит это так непринуждённо, а Афанс уже не знает, куда больше бледнеть.       — Б-бля, типа... — Афанс хмурит брови, облизывает губы, перебегает взглядом по всему лицу и пытается понять, правда ли Лавр его обнимал всё это время. Хотя сомнений в этом нет никаких: Падшин понял это относительно сразу, когда жался к плечу, подставлялся под руку в волосах и разжимал пальцы благодаря поглаживаниям. Он знал, что это Лавр. Не по запаху, мягким ладоням, а по какому-то странному отношению к Афансу и возрастающему чувству над сердцем.       — Всё в порядке, — Лавр мягко перехватывает руку Афанса, агрессивно массирующую запястье. Его тело всё ещё подрагивает, тремор постепенно сходит с конечностей. Он твёрдо уверен, что готов так просидеть до полуночи.       И это событие, по воле самого Афанасия, постепенно въедается под кожу. Оно не напоминает о себе противными тараканами в голове и скрежетом изнутри горла, оно греет спину и рёбра, незажитые костяшки под бинтами и разум. Оно позволяет Афансу проспать до полудня без кошмаров.       По настоянию врачей Афанс в скором времени забирает Палладу из больницы и вызывает такси. По пути они молчат, Паллада лишь искоса поглядывает на брата, но тот упорно делает вид, что не замечает, лишь поглаживает запястье и прикрывает глаза, фантомно ощущая мягкую руку в волосах и набираясь сил.       Они останавливаются у старой и ржавой вывески, оповещающей о новом населённом пункте.       — И что это? — Паллада поправляет подолы платья, кутаясь в ветровку посильнее.       — Деревня нашей бабушки, к сожалению, умершей, — а Афанс улыбается, уходя вглубь по дорожке и видя старые домики впереди.       Пахнет древесиной, кустами и земляникой. Перед Палладой всплывают образы, как она здесь пятилетней девчушкой бегала по кочкам, радовалась рождению братика и ждала, пока бабуля соберёт листья для летнего гербария.       — Вот это старьё, — говорит Паллада, отходя от нового воспоминания и разглядывая старый деревянный домик.       — А ты не меняешься, — со смешком произносит Афанасий, заходя внутрь. По углам паутина, везде пыль, но нет и следа варварства молодёжи или разбитых вещей. Если бы убраться, то и жить можно припеваючи. Афанс оглядывается на сестру и улыбается её задумчивому лицу. Вспоминает.       — Василиса Афанасьева? — Паллада говорит про бабушку, разглядывая подаренный ею самой расписной кувшин. Оказывается, она ещё и гончарным делом занималась.       — Ага, — Афанасий цепляется взглядом за зеркало и застывает, со смущением разглядывая свою улыбку и немрачный, как обычно, взгляд.       Они гуляют по деревне до уставших ног сестры и медленного моргания Афанса. По пути к домику на дереве через старые киоски, магазинчики на углу, упавший дуб и пенёк на окраине Афанасий говорит-говорит, рассказывает, показывает. Красочно описывает, как они дружили с продавщицей киоска, воровали из магазинчика, прыгали через дуб и изображали сценки из книг на том самом дубу, а также играли в крестики-нолики и резиночку. Паллада не вспомнит одно, но припоминает третье, а про крестики-нолики описывает так, будто бы амнезии нет и не было.       Домик на дереве вызывает неприятное покалывание в груди и нахмуренные брови Паллады, но Афанасий улыбается и помогает сестре забраться по сломанной импровизированной лесенке и веткам. Он не разрешает себе нырять в воспоминания. Он сделал это вчера, чуть не утонул, но его спасли. Спас тот, кто сейчас не рядом, а та, которая с интересом проводит пальцами по прогнившим балкам, наоборот подсобит утонуть. Поэтому Афанасий не смеет подпускать к сердцу прошлое, ожидая будущего.       И даже детские размытые рисунки на стенах не вызывают тремора и дрожи, как могло бы быть. И Афанс клянётся, что по приезде поблагодарит Лавра.       А сейчас Паллада улыбается и рассказывает про рисунки то, что помнит, красочно описывая, как они пытались рисовать левой рукой, хотя сами правши, как выходило плохо, но интересно. Афанасий улыбается, смеётся и приобнимает сестру, чувствуя лишь лёгкость в груди и мягкость в лёгких.       Они проходят лес, перебивая друг друга историями, толкаясь и кидаясь одуванчиками. Афанс их собирает, пропускает мимо ушей расспросы сестры и показывает язык. Они держат путь к полю пшеницы, и Афанс одёргивает себя от плохих мыслей. Они должны прожить, пережить эти моменты заново, вспомнить и оставить позади. Сестра вернётся на прежнее дно вместе с братом, чтобы оттолкнуться от него и всплыть.       Паллада с Афансом проходят по погнувшимся колосьям, разгребают колоски руками и, в конце концов, падают посередине.       — Неужто я тебя тут оставила… — в шоке бормочет Паллада, разглядывая небо и виновато закусывая губу. Афанс жмёт плечами, удивительно для самого себя улыбаясь и заплетая венок из одуванчиков. — Что ты… Ты хоть когда-нибудь плёл венки?       Под недовольный бубнёж сестры и короткое обсуждение давнего инцидента они вместе переплетают стебли одуванчиков. Сначала Паллада показывает, Афанасий повторяет, они дерутся пшеницей и под весёлый смех Паллады бегут по полю, выкручивая зигзаги и видя лишь горизонт, закрытый колосьями.       Едут обратно уставшие, провожая уходящее солнце взглядом и чуть ли не засыпая друг у друга на плече. Афанасия будто в новое детство окунули, измазали щёки в пыльце и отправили собирать землянику в огороде. И он ни о чём не жалеет, не курит, не бьёт, лишь глаза подольше закрытыми держит и руки поглаживает.       — Ну как?       Афанс поднимает голову. Та же лавочка, то же место и тот же Лавр. Улыбка не сходила с лица со вчерашней поездки с сестрой, а Лавр явно рад этому, подмечает взглядом и заинтересованно склоняет голову набок. И поражается, застывая на долю секунды и как-то смущённо трогая только что надетый Афансом венок из одуванчиков. Тот открыто улыбается, оглядывая неземную сочетаемость золотых волос с жёлтыми цветами, тихо хихикает над удивлёнными глазами Лавра и еле заметным румянцем. Афанс считает это победой.       — Идеально, — чуть ли не мурлычет Афанасий, перекатываясь с пятки на носок. — Я тебе, кстати, спасибо сказать хотел. Ты меня очень выручил, не представляешь как.       — Рад помочь, — отзывается Лавр со странной улыбкой. Афанс поднимает бровь, пряча руки в карманах.       — Лавр, вот ты странный конечно, — бросает Афанс, оценивающе пробегаясь взглядом по его лицу. — Сначала не бьёшь меня после агрессивного выпадка, спокойно разговариваешь со мной, поддерживаешь, сюсюкаешься как с младенцем…       — Ну… — Лавр задумчиво чешет загривок. — Я тебя понимаю, вот и подумал, что не стоит тебя сразу судить.       Афанасий непонимающе моргает, ожидая хоть каких-то объяснений.       — Мой отец тоже главная шишка, постоянно в разъездах, отношения с ним были натянуты с детства, всё наладилось, может, лет пять назад. Мать пила временами. Когда я вступил в нашу стаю ещё в первый раз, она ушла в чуть ли не полугодовой запой, а отец молчком исчез. Чувствовал я себя просто ужасно, вот и нашёл себя в гонках, — грустная улыбка трогает его лицо, а Афанасий специально застывает, чтобы не дёрнуться и хотя бы не схватить его за руку для некой поддержки. — Идеально ощущал себя во время гонок, морально разваливался вне. Жил ими. Меня даже ломало, когда я пытался бросить. Но у матери здоровье пошло на спад, она чахла на глазах. Подработка у стаи не приносила того, что нужно было, вот я и переборол себя, бросил гонки, ушёл из стаи и устроился на три работы. Пахал не в себя, забывался в работе, психовал ночью. Всё, к слову, разрулилось. А сейчас я встретил тебя. История схожа немного, только вот в моей жизни был ещё двоюродный брат, который поддерживал меня и в грозу, и в бурю, а у тебя, вроде бы, никого.       Афанасий сжимает кулаки в карманах, отводя взгляд и неосознанно сжимаясь.       — У меня был Сеня, а так же Луф и стая.       Лавр не спешит соглашаться, неуверенно чешет щеку и продолжает свою мысль:       — Луф и Сеня упоминали, что ты от них отстранился. Здесь я уже говорю их словами…       — И почему сблизился, а не отдал под суд? — Афанс перебивает и отводит челюсть в сторону, не зная, проглатывать правду или выплёвывать для эгоистичной самосохранности.       — Потому что я тебя понимаю.       И мир как-то неожиданно слепит.       Первым позывом было нахмуриться, вторым — вскрикнуть, что, наконец, пазл сложился. Наконец-то, спустя столько количества дум прошедшие события приобретают очертания, становятся осязаемыми для восприятия. Афанасий, неужели, понимает, что значит странность в понимающем взгляде серых глаз.       Лавр всё это время смотрел на него с пониманием.       Не со скулящей жалостью, не со смущающей странностью. Улыбался понимающе, пропускал и пропускает через себя историю Афанса, впитывал и сравнивал, ждал и осторожно поддерживал.       Осторожно лучом солнца проникает в сознание, успокаивает светом и ждёт. Помогает подняться, потому что ему в своё время помогли. Шагал навстречу молча, создавал комфортную атмосферу, чтобы Афанасий почувствовал, понял, что он может получить, попроси он о взаимовыручке тех, кто готов ему помочь.       А все, окружавшие его на протяжении десяти лет, крутившиеся с ним в одном котле гонок и машин, готовы помочь и поддержать. Потому что семья, а в семье по-другому не принято.       Ждал одобрения, злобы, подлянки, подножки, благодарности, улыбки. От действий Афанса зависели его. Куда бы он ни дёрнулся, как бы не упал, Лавр действовал в зависимости от ситуации. Молчал, не курил, разговаривал о бессмысленном и говорил лишь по делу.       Ведь в этом и заключается поддержка и понимание.       Афанасий медлит, губы поджимает и тянет Лаврентия на себя, смущённо утыкаясь в волосы и переводя взгляд на предзакатное небо впереди. И сердце даже не скулит. Он заслужил такой доброты?       — Спасибо, — аккуратно ронят Падшин и уставше прикрывает веки. Лаврентий улыбается ему в плечо. Солнце медленно движется к горизонту.