Позволь этому умереть...

      Ночь у реки не прошла для Разумовского даром. Помимо очень красивого пейзажа, который он нарисовал, к вечеру мальчика настигла простуда: температура поднялась до 39,7, горло саднило и голос сел, а нос покраснел, опух и был ужасно заложен. Поначалу он старательно игнорировал своё состояние, но его заметил, пришедший с тренировки по футболу, Олег.       — Серёж, ты простыл?       Олег заботливо, как, наверное, обычно мама, положил ладонь на лоб друга и нахмурившись схватил его за руку.       — Куда? Зачем? — рассеянно отозвался Серёжа, на автомате идя следом.       — В медпункт, конечно! Ты весь горишь, — Волков выглядел очень решительно и уверенно шёл вперёд, пока Серёжа с трудом перебирал заплетающимися ногами в попытке успеть.       Подойдя к белой двери, со слегка облупившейся краской, Олег постучал и громко крикнул «Можно?» и, услышав невнятно положительный ответ вошёл, втаскивая за собой больного. Перед собой они увидели древний стол с ободранными краями и какими-то бумагами под оргстеклом, то тут то там разбросанные картонные папки, видимо, медицинские карты детей, покосившийся стеллаж с непонятными книгами и предметами, закрытую дверь в какое-то ещё помещение и, наконец, сидящую за потрепанным жизнью столом тучную женщину в белом халате и шапочке с красным крестом. На шее у неё весел стетоскоп, а в кармане зачем-то была шариковая ручка. Медсестра или врач, Волков не особо понял, но явно кто-то нужный им сейчас, лениво повернула в сторону вошедших голову и спросила:       — Отряд? Имя? Жалобы?       — Третий. Серёжа. Заболел, — на автомате отозвался Разумовский слабым голосом.       — Какой Серёжа? — лениво и даже грубо спросила женщина, открывая большую папку с номером три. — А, — она окинула мальчика оценивающим взглядом с ног до рыжей макушки, — Разумовский? — дождавшись кивка, открыла его довольно толстую мудицинскую карту. — Чем заболел? Что болит?       — У него жар и кашель, — заявил Олег.       — Садись, температуру меряй, — она достала из стаканчика ртутный термометр и опасно его стряхнула, чуть не ударив об стол и протянула его мальчику. — А ты кто? Тоже болит что-то?       — Олег. Волков. Тоже из третьего отряда. Ничего не болит. Друга привёл, — почему-то очень хотелось отвечать так же отрывисто, как она спрашивает.       — Ничего не болит, иди тогда отсюда. Подожди друга своего за дверью.       Серёжа взглянул как-то испуганно-затравлено. Оставаться наедине с агрессивной медичкой ему совершенно не хотелось. А Олегу не хотелось его оставлять. Почему-то мозг подкидывал жуткие картины того, как могут лечить такого забитого, тихого и худющего мальчишку, как Разумовский. Тем более в тот момент, когда он болеет, температурит и мучается и без чужой агрессии.       — Я никуда не пойду, — нахмурился и покачал головой Волков.       — Пойдёшь, как миленький! Совсем охренел? Воспитателей твоих позвать, пацан? — громогласно отозвалась медсестра и, схватив мальчика за плечо, вытолкала его прочь из кабинета. — В корпус иди.       Женщина громко захлопнула дверь перед носом Олега и, видимо, ушла к Серёже.

***

      — Сергей, какие отношения связывали Вас с Олегом Волковым? — спросил Вениамин Самуилович и поправил на носу очки с каким-то надменным выражением лица.       — Это бессмысленный вопрос, доктор. Олега нет. Его больше нет и всё это не важно, — слабым голосом отозвался Сергей. Транквилизаторы и неделя внутривенного питания не прошли для пациента даром и без того тихий и забитый он стал каким-то отрешённым и равнодушным.       — Известие о его смерти стало триггером Вашего недуга. Мне хотелось бы понять причину, — последнее слово он выделил голосом.       — Причину? — Разумовский тихо и ломанно рассмеялся. — Хотите знать причину? — смех стал каким-то хриплым и каркающим. — Я ничего вам не скажу. Мне не нужно лечение. Он не хочет его. Не хочет. Колите мне свою наркоту уже и отстаньте со своими задушевными беседами.       Рубинштейн тяжело втянул носом воздух и кинул санитару, который сопровождал пациента на каждой сессии психотерапии. Тот достал шприц и ампулу с лекарством. Несколько автоматических движений и санитар уже вкалывает в тёмно-синий сгиб локтя Сергея вещество, которое ощущается им как-то по-новому. Это явно было не привычное успокоительное, а что-то совершенно другое. Комната вокруг не поплыла и не потемнела, а наоборот, будто кто-то выкрутил яркость на максимум: белый стал ослепляющим, редкие цвета приобрели неоновые оттенки, а чёрный углубился и будто затягивал внутрь. В голове появилась неожиданная ясность и резко захотелось говорить. Много. Всё равно с кем и о чём. Главное говорить.       — Я сдохнуть хочу, — заявляет он. — - Дайте мне передознуться и сдохнуть. Там мы с ним встретимся. Я, конечно, недостоин, но мы ведь встретимся с ним, правда? Правда?! — Разумовский вскочил с кресла и попытался ударить психиатра лбом по лицу.

***

      Его всё-таки выгнали даже из коридора медпункта. А потом за ужином воспиталка сказала, что Разумовский в изоляторе с воспалением лёгких. У него очень высокая температура и пробудет он там не меньше недели. Неделя без единственного человека, с которым Олег смог подружиться в детском доме. Но хуже всего, что Серёже придётся провести эту неделю в одиночестве. А он, Волков это точно видел, был рад наконец обрести кого-то рядом. А теперь он один. Взаперти. Даже без любимых альбома и карандашей.       — Да он же там с ума от скуки сойдёт! — неожиданно даже сам для себя вслух крикнул Олег, останавливаясь на полпути к жилому корпусу, где спал их отряд.       Всю ночь Волков не мог уснуть, волнуясь о том как там Серёжа, насколько плохо себя чувствует и каково ему будет всю следующую неделю. Мальчик смотрел в потолок и в голову ему лезли слишком тяжёлые воспоминания.       Ему было года четыре, когда он тоже так заболел, как сейчас Серёжа. Пошёл с папой на рыбалку и случайно рухнул в ледяную воду с мостков. Родители тогда от него целыми днями не отходили. Мама ещё не начала пить и была очень красивая, милая, любила своих мужа и сына и была очень счастлива, не когда Олег болел, а вообще. Тогда она, конечно, волновалась. Отец доставал ему лекарства и всякие фрукты через знакомых, а мама сидела у его постели и меняла прохладное полотенце у него на лбу, чтобы жар скорее спал. А потом… Потом отца отозвали срочно из отпуска. Тогда Олег узнал новое место — Чечня, узнал и что там шла война.       С той болезни прошло два месяца и Олега из детского сада почему-то отвела домой воспитательница. Мама плакала, а на столе лежала бумага с печать, на которой гордый собой, что уже умеет читать по слогам мальчик, прочитал вслух простую и странную фразу «груз 200». Рядом с бумагой лежал металлический кулон в виде головы волка, переходящей в клык. Папа говорил, что это его талисман и никогда не снимал. Сердце мальчика сжалось от тревожного предчувствия.

***

      Пол горел. Всю комнату заливало удушающе горячим воздухом и омерзительными запахами жжёных волос, плоти и резины. Откуда-то словно сквозь вату раздавались крики. Женские крики. Серёжа посмотрел вниз. Пламя плясало на полу и сжигало какие-то бумаги похожие на купюры, откуда бы им взяться в лагерном лазарете? Мальчик осмотрелся и понял, что находится в незнакомой богато обставленной комнате, где всюду висели картины, на его взгляд, совершенно безвкусные, даже приятно было смотреть, как они горят.       — Как думаешь, не слишком пафосно? — произнёс странный деформированный голос будто из-за спины Разумовского. Мальчик судорожно обернулся, но никого не увидел.       Жар усиливался, приглушённые женские крики тоже. Странная приторная вонь в смеси с запахом гари забивала нос и вызывала тошноту, тело будто покрывала липкая противная плёнка. Дышать становилось всё тяжелее, голова начинала отчаянно кружиться.       — Ты ещё пожалеешь, сука! — крикнула какая-то женщина и Серёжа смог её, наконец увидеть. Она была привязана к колонне в центре комнаты, а вокруг неё занимался костёр, как-будто сжигали ведьму.       Что-то влажное заливало руки мальчика и он почувствовал как немеют пальцы. Ладони были покрыты кровью и она не стекала с них, а будто поднималась вверх к плечам, шее, лицу, усиливая рвотные позывы. Вместе с этим в комнате становилось всё жарче, пламя подбиралось к ногам Разумовского, пекло кожу, ногти будто отслаивались от мяса, волосы горели, кожа покрывалась пузырями, омерзительный удушливый запах усиливался и внутренности будто перекручивало прямо в животе, конечности будто сковало металлом, не пошевелиться. Не сдвинуться, не убежать и никак не спастись. Здесь он и умрёт. Сгорит. Превратится в обугленные кости, как из книжек по истории, которые мальчик так любил читать в библиотеке. Он сам станет историей вместе со всем этим дурацким домом.

***

      Волков аккуратно постучал в окно изолятора. Но никто не отреагировал на звук. Ни в первый, ни в третий раз. Пришлось подтянуться по подоконнику и быстро, пока выдерживают руки, заглянуть, вдруг там и не его друг вовсе. Всё же он. Из того, что мальчик смог увидеть ему не понравилось примерно… Всё. Серёже явно было плохо, он метался на узкой кровати, скинул одеяло и подушку, скомкал простынь. Второе подтягивание дало возможность зацепиться ногой и задержаться на подоконнике.       — И как теперь забраться туда? — шепотом спросил он сам себя и упёрся лбом в прохладное стекло. Он вновь постучал, только сильнее и громче, глядя, как Разумовский тяжело дышал и трясся от жара и озноба. Вдруг его глаза распахнулись и он резко сел на кровати.       — Серый, — Олег снова постучал, — Серёж, это я.       Тот испуганно обернулся на звук и увидев друга с трудом встал, подошёл к окну и, открыв его, впустил Волкова.       — Как ты здесь? — хрипло спросил он и сел обратно на кровать, кутаясь в поднятое с пола одеяло. Оно оказалось мокрым, пропитаным его холодным отвратительным потом. Бил озноб, тело было липким, а от запахов тошнило, но рваться было нечем.       — Решил, что тебе скучно, — Олег улыбнулся и закрыл окно, чтобы больной друг не замёрз сильнее. — Я принёс тебе кое-что. Вот, — он достал альбом и карандаши из-под куртки.       Измученное и какое-то серовато-красное мокрое от пота лицо Серёжи с налипшими на лоб рыжими волосами вдруг посветлело. Он слабо улыбнулся и тихо прошептал «спасибо». Волков тем временем поправил постельное бельё на больничной койке, взбил подушку и помог Серёже лечь.       — Тебе надо поспать, — Разумовский в ответ панически замотал головой, вспоминая кошмар. — Я могу побыть с тобой, пока ты не уснёшь, хочешь?       Серёжа кивнул и порывисто обнял Олега, тут же отстранившись.       — Засыпай. На руках у меня засыпай, — тихо и несколько немелодично пропел Волков песню, которую когда-то услышал по радио с папой. Разумовский слабо усмехнулся и поудобнее закутавшись в одеяло, закрыл глаза.       Когда он проснулся через несколько часов, Олег уже ушёл, за окном ярко светило солнце, а на тумбочке рядом с кроватью лежали его принадлежности для рисования и маленькая молочная шоколадка с девочкой на обёртке. За время сна жар спал и снов больше не было. Но тот жуткий пожар он, кажется, запомнит навечно.

***

      — Знаешь, Серёжа, — прошептал Птица, укладываясь на жёсткой койке рядом, — я ведь мечтал об этом. Нет, не о психушке, конечно, хотя этот местный доктор очень забавный. Я мечтал, чтобы мы снова были только вдвоём.       На губах такого похожего на самого Разумовского, но явно демона играла безумная улыбка. Когтистая рука изящно легла на его пояс.       — Мне совсем не нравится, что они затянули тебя в эту мерзкую рубаху. Ты же красивый. Совсем, как я, — Птица странно рассмеялся над своими словами и добавил, — гораздо красивее, чем, когда мы притворялись, что я это… Он.       Глаза его сверкали золотом и маньячеством. Он был счастлив, что теперь Волкова, наконец нет в их жизни. Совсем нет. Никак. Даже не в виде фантазии Серёжи. Тряпка слишком тогда влюбился в этого мальчишку. Птица никогда не понимал, как это возможно. Он никогда не был им ровней! Такому гению, как Сергей мог подойти только другой такой же как он. Совсем такой же. Птица был ему идеальной парой. По крайней мере он сам был в этом уверен. Серёжа это тоже со временем поймёт. Обязательно поймёт.       А сумасшедший психиатр ему в этом поможет. Обязательно поможет. Птица всегда видел таких же как он сам. Это было необходимо, чтобы его Разумовского окружали нужные люди. Жаль только, что они с Серёжей не посмотрели на труп Олега. Наверняка это потрясающее зрелище.       — Любовь моя, не молчи, я люблю слушать наш голос! — Птица зло сжал когтистую лапу на бедре Сергея.       По лицу мужчины потекли слёзы от боли, обиды и вновь накатившего горя утраты. Если бы Олег был жив, если бы был рядом… Зачем альтер-эго напомнило про эту потерю, зачем говорит о нём. Зачем про него говорил проклятый психиатр. Все ковыряли корку на его кровоточащем сердце. Но ничего, однажды он сможет притвориться… Сможет добиться своего и исчезнуть вместе с Птицей. Навсегда.