Последний рассвет

Ночная прохлада и шум города. Хёнджин так давно не ощущал эту атмосферу. Крыша дома всегда была его излюбленным местом, куда он сбегал, когда хотелось плакать, когда был счастлив или когда просто уставал. Вид открывался красивый: высотки, мерцающие в ночи, бегущие по лентам дорог фары машин. Обычно он бывал здесь один. Это было что-то вроде личной обители. Впервые он был здесь с кем-то. Чанбин сидел на лавочке с закрытыми глазами и мурлыкал какую-то мелодию себе под нос, вдыхая прохладу. Хёнджин стоял у края крыши, опёршись на кирпичное ограждение, которое было ему почти по грудь. На ограждении висели пластиковые кашпо с петуниями. Кто-то из соседей решил украсить крышу, теперь тут стало более уютно. – О чём думаешь? - раздался голос Чанбина, который после вопроса продолжил мычать знакомый мотив. – О жизни и её красоте, - Хван смотрел куда-то вдаль, затем на небо, на котором было не так много звёзд, но они были очень яркими, пряди волос танцевали от ветра, а глаза Хвана сверкали от множества городских огней. – Знаешь, почему я любил фотографировать? - вопросительное «м-м» прозвучало со спины, – Жизнь так скоротечна и не всегда удается уловить все моменты и запомнить их, а фотоаппарат выручает. А ещё люблю видеть красоту в повседневных вещах. Жизнь сама по себе красива. – Не сказал бы... В ней бывает много и всякого фиговенького, кхм, плохого. Мой слэнг не к месту, да? Хван посмеялся и подошёл к скамейке, чтобы сесть рядом с Чанбином. Тот подвинулся. – Ну, знаешь, плохое-то есть… Но порой ради чего-то действительно хорошего стоит пройти через тяжёлые периоды. Побыть на самом дне. – Звучишь как дорамный персонаж, если честно. Романтик весь такой, - Чанбин дразнил Хвана. – Ладно, давай пофилосовствуем. Как человек, - Чанбин сделал паузу и посмотрел на Хвана, может, не к месту это было сейчас говорить? – который скоро простится с этим миром, жалеешь ли о чем-нибудь? Ну, типа, не встречался там с кем-то, в любви не признался или не сделал что-то. Хван томно вздохнул, он натянул рукава своего вязаного кардигана до самых кончиков пальцев, потому что становилось холоднее. От холода болели суставы. – Не жалею ни о чём. Нет смысла жалеть, когда ты всё сделал так, как мог. Знаешь, иногда в книгах пишут истории, где умирающий человек рассказывает, как ему жаль, что он прожил жизнь впустую или не достиг каких-то успехов. Или, будь у него шанс, он бы стал успешным в будущем и смог добиться своих целей и осуществить мечты. Это всё, конечно, круто. Когда есть цель – это прекрасно. Но сам факт жизни, иметь возможность просто жить – это смысл всего. Тебе выпала возможность, как флеш рояль, испытать эмоции, наслаждаться самыми примитивными вещами, иметь возможность просто любить что-то или кого-то. Не стремиться быть первым или лучшим. Просто жить. – Просто жить… - повторил Чанбин, – Не всегда получается это. Хотя, наверное, если бы я знал, что мне осталось немного, по-другому бы на всё смотрел. – Конечно, - подхватил Хван, – Мир воспринимается иначе. Я исчезну, а всё продолжит существовать. Тебя уже потом и не вспомнят. Чанбин цокнул и скрестил руки на груди. – Ты меня сейчас доведешь такими словами. Хотя, может, ты и прав: зачем жить так, чтобы потом о тебе помнили? – Я не сказал это вслух, - Хван удивился, что Чанбин понял смысл того, что ему хотелось выразить. – Но я понял, к чему ты клонишь. Типа, живи для себя, пока можешь, радуйся мелочам, не обращай внимания на всяких там придурков, - Хван засмеялся от этих слов, раздался смешок и Чанбина, – можно было так коротко сказать, романтик. Чанбин вдруг стал серьезным и тяжело сглотнул, опустив глаза. Хван немного растерялся. Может, сказал что-то не то и расстроил Со своими словами? – Ты сказал, что потом всё продолжит существовать и о тебе не вспомнят. Но, я думаю, ты не прав. – В чём? – Хван удивился. Чанбин и правда выглядел сейчас серьёзно. Это напрягало. – Тебя будут помнить долго те, кто тебя любил, если такие, конечно, были в твоей жизни. Хотя, может, и не стоит пытаться жить так, чтобы тебя непременно полюбили. Без любви ведь можно тоже прожить? Меня вот никто и не любил, и не любит. – А ты? – сначала Чанбин не понял вопроса от Хвана. – Ты когда-нибудь любил? Необязательно ведь любить в том плане, в каком обычно принято говорить. Можно по-разному. Я в свой жизни любил только троих людей: отца, маму и На Ну. Чанбин немного повеселел, он был согласен, что На На – то ещё чудо, и не полюбить её, наверное, было сложно. Но не ему. – Никогда. Я не знаю, как это. Что значит – любить? Что должно твориться в голове и душе, чтобы понять, что ты любишь кого-то? – Чанбин обратился к Хвану. По его лицу можно было прочитать, что он ждет ответа на этот вопрос. – Если сказать просто: когда ты бы смог пожертвовать собой ради другого. Ради счастья того человека. Когда ты готов забрать себе всю его боль, всё, что мешает другому быть счастливее. И самому дарить это счастье. Вот, что значит любить. Чанбин встал, пошарил в кармане куртки и вынул зажигалку и пачку сигарет. От этих разговоров стало не по себе. Щелчок, и свет от огонька зажигалки озарил лицо Чанбина. Повалил дым. Понимание того, что он никогда ничего подобного не испытывал, беспокоило Со. Будто не полностью ощущал себя человеком, и ему вспомнились слова отца о том, что Чанбин – монстр. Может, так и было. И, возможно, так и будет всегда. Только если… Чанбин повернулся к Хвану, который растерянно смотрел на курящего Бина. Если вот этот мальчик, невинно сидящий на лавочке, ничего не испортит. Чанбин поймал себя на мысли, что он вполне может позволить себе дать волю эмоциям и чувствам, находясь рядом с Хваном. А может, оно и к лучшему? Может, Со наконец-то почувствует себя живым человеком, способным быть хорошим. Научится эмпатии, в конце концов.   – Дашь одну сигарету? – вопрос Хвана резко вывел Чанбина из раздумий. – Чего-о-о? - Со чуть не выронил свою сигарету изо рта. – Малой, ты в своём уме? Какие сигареты тебе с таким здоровьем? Совсем что ли? Решил на конец жизни научиться курить? – Я умею, - эта фраза удивила Чанбина не меньше, – наверное, даже раньше тебя научился. Чанбин бросил сигарету на пол, затушил её ботинком. – Ну, ты… – Со не знал, что сказать. Ангельский образ Хвана рушился стремительно, и его слова, что он не такой уж и хороший, сейчас начали подтверждаться. – И когда начал? – В 11 лет, - Хван дурашливо улыбался, словно передразнивая Чанбина, который всего три года как завел эту пагубную привычку. – Но я так, баловался лишь иногда, пару раз в месяц. В последний раз это было… Года два назад. Ох, помню, как меня мать спалила за этим делом и отправила в качестве наказания на недельную подработку в тот магазинчик. Только, - Хван усмехнулся, – наказание такое себе, госпожа Ким баловала меня сладостями. Так что я с удовольствием ходил туда в качестве помощника. – Ты, чувак, выдал сейчас. Я уж и правда думал, что нет в тебе изъянов, кроме одного. – Какого? – Что ты не вечный. – Что же поделать, - Хван пожал плечами, – тогда мы все минимум с одним изъяном. Ребята вошли в квартиру. В воздухе ещё витал аромат рамена. Хван очень замерз, поэтому поспешил принять тёплый душ перед сном, а Чанбин развалился на диване. На иконке какао-толк загорелся значок уведомления. Хан Джисон вспомнил о своём друге: «Чё как жизнь, ты там жив?» Чанбин ответил, что всё пучком и ему даже нравится его работа. Хан в ответ прислал ржущие смайлики и пожелал крепких нервов и удачи. Со задумался о Хане, с которым они дружили уже много лет. Тот был действительно классным чуваком, вытаскивал Чанбина из любой передряги. Но вот пожертвовать собой ради него как-то не особо хотелось. Но Со во многом был благодарен Хану, и, если бы не его тупой юмор, забавные привычки и стремление украсить жизнь Со хоть как-то, как тот брошенный автобус, Чанбину было бы в разы тяжелее перенести всё, что он испытывал по вине отца. Внезапный звук разбитого стекла дико напугал Со, тот вскочил и помчался прямиком к ванной комнате, где был Хёнджин. – Хван, что случилось? Хван, черт возьми, - Со дёрнул дверь, но она была закрыта изнутри. Со бил ладонью и не переставал звать Хвана. Через пару секунд раздался щелчок замка и Хван выполз, держа левую руку правой. Текла кровь и капала на пол. – Какого...? Что произошло? Хван не сразу ответил, у него кружилась голова. Чанбин аккуратно взял парня за плечи и довёл до комнаты, усадив на диван. Кровь продолжала пачкать всё вокруг, а Хван шатался. Чанбин кинулся к кухне, он вспомнил, что видел контейнер с какими-то медицинскими штучками, пока искал стаканы чуть раньше днём. Воспоминания не подвели, и он достал тот контейнер с верхней полки стеллажа. Порывшись, нашёл пару бинтов, флакон с хлоргексидином и пару ватных дисков. Хван пришёл в себя, когда Чанбин прикладывал смоченную ватку к ране на ребре ладони. – Ты упал? Как ты так поранился? – Закружилась голова, я попытался схватиться за что-то, но скинул стакан с полки и на него же упал, - Хван держался свободной рукой за голову, она гудела, а картинка перед глазами размывалась. Из-за этого подташнивало. Чанбин закончил обрабатывать рану и забинтовал руку. Его всё ещё не отпускал испуг. Было страшно, что с Хваном случилось что-то плохое. Паника охватила всё тело и мысли спутались, вызвав настоящий хаос в голове. – Теперь тебя вообще нельзя оставлять без присмотра. Не подходи один к открытым окнам и будь на виду хоть у кого-то. – Ну, ты же рядом, - Хван уже чувствовал себя чуточку лучше, и тошнота проходила. – Не всегда же я смогу прибежать и спасти тебя, будь и сам внимателен. Ну, всё, - Чанбин сидел на полу напротив Хвана, – теперь я точно получу по шее от Кристофера. Хёнджин зевнул, усталость стремительно наполняла всё его тело, жутко хотелось спать. Чанбин проводил его до комнаты, помог вытащить одеяла, которые хранились в комоде, чтобы не собирали пыль. Из чехла достал подушки и разложил их на кровати. Хенджин улёгся, Чанбин укрыл его одеялом. – Подожди, - сонным голосом окликнул Хван, – ты сегодня так много сделал для меня. Ты позаботился обо мне, накормил, обработал рану, был рядом. Спасибо. – Да пустяки, сделал, что должен был. – Не должен был, - сонно ответил Хван, – Сделал, потому что хотел. Чанбин покивал, закрыл дверь и ушёл. Сегодня и правда был сумасшедший день. Чанбин узнал о Хёнджине много, как и тот о нём. Разговор на крыше был неловким, но и что-то было в нём цепляющее и дающее надежду, что Чанбин вовсе не конченный человек и не всё потеряно. Да и не говорил Чанбин ни с кем по душам так, как с Хваном. Никто не желал его слушать, все только лишь слышали. Но слышали тогда, когда было удобно и выгодно. Тишина заполнила квартиру, лишь из окна глухо доносились звуки города, который не прекращал жить даже ночью.