пустота меня плотней

      Игорь морщится, стирает сочащуюся кровь с разбитого уголка губ и смотрит себе под ноги: туфли тоже в хлам после драки. Бустер явно по голове его не погладит, но Игорю плевать — ему откровенно похуям, потому что сейчас у него забот повыше шпиля Лахта-Центра, и упреки за костюм, которому даже химчистка уже вряд ли поможет, явно у него не в приоритете. Конечно, куда они в один ряд с маньяком с огнеметами, его бандой отморозков-последователей, этим московским ублюдком и подписанной увольнительной. Ну и с Разумовским тоже, с их общей связью.       О нём Гром, хотя, думает мало; вся голова забита раздражением, всё тело ноет от усталости и полученных травм, нет даже минутки, чтобы закопаться в себя и понять, что чувствует. Есть желание по ровным зубам Стрелкова кулаком проехаться на брошенное с издёвкой: “хороший мальчик”. Будто пса по холке потрепал.       Игорь злится, но уходит гордо, даже почти не прихрамывая, и напиться хочет внезапно сильно. Только остановившись на выходе из здания, он поднимает взгляд на памятник Александру III , на коне возвышающемуся перед отделением полиции, и позволяет себе выругаться. У него ноет под ушибленными, но, благо, не переломанными рёбрами, болезненно пульсирует в затылке, и саднят рассеченные скула и бровь, но это ничего — пустяки. Он чувствует, как скулит в груди схожей болью ушибов, и прикрывает глаза с некой обречённостью. Разумовский.       Игорь скрипит зубами, смотрит на свою правую ладонь, которой сжимал руку миллиардера несколькими часами ранее, и ощущает, как та больше не зудит. Как будто компресс прохладный наложили, заботливо перевязав. Как будто всё ещё продолжают держать за руку.       — И что теперь делать прикажешь? — отводя хмурый взгляд вновь на бронзовую статую императора, выдыхает Гром. Никаких идей у него нет, ни относительно Сергея, ни касательно того, что теперь делать с этим увольнением. Что теперь вообще делать.       Он решает, что откиснуть в ванне не помешает, особенно если совместить это действо с открытой бутылкой коньяка, что уже порядка двух месяцев стоит у него в дальнем ящике над раковиной. Старый Кахети или Армянский, Игорь не помнит, но это и не важно — всяко лучше сейчас, чем заваренный кипяток. Лежать, откинувшись на бортик, распаривая раны и ощущая, как душный воздух оседает на внутренней стороне лёгких, и опрокидывать в себя алкоголь — определённо лучше, чем стоять на улице и ждать у моря погоды. Потому он и не стоит, а, поводя плечами в распахнутой с содранными пуговицами рубашке, плетётся на автобусную остановку.       Домашний полумрак привычен; Игорю много света не нужно, ему комфортнее, когда вот так — маленькая лампочка на прищепке на кухне, ночник на письменном столе, лампы у зеркала в прихожей и свет фонарей с улицы через окно. Ему этого достаточно, особенно сейчас, когда хочется расколотить костяшки в мясо, — такой свет успокаивает. Успокаивает ещё глоток коньяка, с лихвой плеснутого в чашку, которую он с работы утащил еще около года назад, и горячая вода, в которую Гром погружается с тихим полувздохом-полустоном.       В ванне Грому всегда тесно, но если найти нужную позу, дискомфорт уходит, и Игорю совсем не на что жаловаться. Ну, относительно, конечно. Он с зубным скрипом думает о Стрелкове, о его мерзком смехе в казино, и опрокидывает в себя алкоголь, стараясь унять гневную дрожь. Получается не особо хорошо. Получается вообще всё по-идиотски, и, наверняка, если бы не его визит в этот пресловутый Золотой Дракон, хоть что-то явно не покатилось бы в те ещё ебеня.       Игорь прикрывает глаза и откидывается головой на бортик ванны, но на свои мысли хмурится — нет, не прийти он не мог, ведь в этом случае Разумовскому вряд ли бы кто-то помог. Мужчина на мысль чуть хмурится, трёт шрам у левой брови и невольно припоминает выражение лица Сергея, подошедшего после того, как всё улеглось. Тот выглядел пораженно-польщенным, неловким и благодарным, и отчего-то даже имя его запомнил, хотя Игорь уверен, что нужды в этом у него не было. Наверняка, не всем эта честь оказывается — кто стал бы запоминать имя мента, что забегал с вопросом от силы на минут десять, да ещё и не по уставу работал.       Вот только Разумовский почему-то запомнил, а в тот момент, когда Игорь всё же протянул ему ладонь для рукопожатия, чуть стушевался, выглядя потерянным и будто бы недостойным никакой похвалы от Игоря. А потом таким пораженным, едва сжал чужую ладонь.       Встряхнув головой, с демонстративным пренебрежением отмахиваясь от мыслей о своём родственном, Игорь подтягивается на локтях в ванной и устремляет взгляд вперёд, в глубину комнаты. Он слышит, как где-то на диване пиликает сообщением его старая Нокиа, но выбираться из горячей воды не спешит — ему даже отдалённо не любопытно, кто это мог бы быть. Скользнув взглядом по залепленному бумагой, вырезками из книг и статей окну, Гром чертыхается: нужно будет всё это снять. Глянув на стену над письменным столом, освещаемую желтоватым светом старой лампы, возрастом старше, кажется, самого Игоря, мужчина стиснул крепче зубы, прежде чем прижать влажные ладони к лицу и приняться тереть глаза. Фотография Разумовского не выделялась среди снимков остальных богачей Петербурга, просто Игорь отлично знал, где именно она находилась, чтобы инстинктивно уткнуться в неё взглядом. Не специально, но уже будто намагничено.       — Да чтоб тебя, — низко рыкает Гром, взглядом уставших глаз упираясь в облупленный потолок и ощущая, как пощипывают разодранные костяшки пальцев. Монотонное жужжание вдоль своего позвоночника он тоже чувствует, и даже хочет вновь от него отмахнуться, предпочесть не обращать внимания, но медлит — связь легонько покалывает в груди, затягивает тугой узел внизу живота и щекочет в легких.       У Игоря напряжение во всём теле, ушибы и гематомы, начавшие наливаться кровоподтеки и ноющие кости, а ещё этот горячий кисель в груди и животе от связи, от щекочущего ощущения в переплетениях вен, от мимоходом брошенного взгляда на едва различимую в полумраке фотку Разумовского на стене — далековато, чтобы разглядеть детали, но достаточно для Игоря, потому что детали он и так помнит. Поза вполоборота, волосы чуть короче, чем сейчас, взгляд, направленный в сторону от камеры, ровная линия челюсти — и рука приятно холодная в его, Грома, ладони.       С внезапным жаром, подползшим вверх по груди к горлу, Игорь дёргается, смахивает с себя внезапное колючее желание скользнуть рукой вниз по животу. Той самой, какую пожимал сегодня Сергей. Наверное, он устал, раз пустил мысли самовольно блуждать. Ну, или коньяк оказался палёный. Наверное, он просто слишком много думает о своём родственном и их связи. Наверное, ему просто нужно снять это фото Разумовского со стены.       Слишком много “наверное”, думает Игорь, но мысль о том, что, наверное, ему нужно вместо фото снять напряжение в теле, не отметает. Просто мысли за Сергея цепляются, потому что тот под кожей уже давно, только вот обозначился совсем недавно.       Гром хмыкает себе под нос, трёт свои колючие щёки и спешит уже вылезти из ванны — тревожится задержаться взглядом на своём накатившем возбуждении, на фотографиях на стене у письменного стола, на собственных мыслях и ощущениях. Он старые спортивки на голое тело тянет, за растянутый пояс придерживает, чтобы не свалились, и плетётся к телефону, подающему сигналы о непрочитанном сообщении. Лаконичное “Жду” от Фёдора Ивановича будто полосует по спине плетью, но Игорю нужна компания — что угодно лишь бы не фотка Разумовского на стене, лишь бы не очередная порция злости на сгнившую систему и своё увольнение.       И Гром собирается; натягивает одежду, трёт полотенцем влажные волосы и к растянутой на стене карте подходит, где висят изображения богачей — фото Сергея рукой поддевает. Но не снимает, лишь пальцем поглаживает лист бумаги, на котором фото распечатано. Наверное, красивый; у Игоря нет особых понятий о красоте, но ему кажется, что Разумовский именно такой — красивый. Уж в сравнении с другими фотографиями на этой стене так точно.       Он оставляет снимок, не снимает его и не прячет в ящик стола, давая себе фору подумать об этом всём завтра, когда голова будет более ясной, а сейчас просто одевается и плетётся к дому Прокопенко, совсем не заботясь, что сейчас уже довольно поздний час для посещений.

***

      Время почти за полночь, но Питер не спит. Он не Москва, он не спит по иному — ночные экскурсии, освещённые подсветкой исторические памятники, туристы, гуляющие по Невскому, и толпы уставших людей, празднующих какой-то свой внеочередной корпоратив у пабов и клубов с тематикой 90-тых. Игорь, впрочем, редко участвует в этой части жизни города — предпочитает отсыпаться, но летом не может не провести время на крыше в белые ночи.       Сейчас не середина мая, не летняя пора, и улицы затянуты в сумрачное покрывало с отсветами рыжих фонарей, да и сам Гром гулять не намеревается. Он, сидя в кресле дома четы Прокопенко, глядит за окно и пересказывает один из своих снов. Делает вид, будто ничего не случилось, будто не его уволили сегодня с угрозами.       С Фёдором Ивановичем они пьют тоже коньяк, но по качеству куда лучший, — не стоящее открытым два месяца пойло, — и Игорь чуть расслабляется. Заставляет себя поверить, что всё не так плохо, что увольнение — не конец света, а Разумовский лишь часть чего-то далекого, как высотки в районе Лахты от центра Питера.       Игорь не замечает, как Прокопенко начинает говорить о связях — заводит привычную шарманку, от которой Гром кривится, откидываясь на спинку кресла и отхлёбывая добротный глоток коньяка.       — А зачем мне кто-то ещё? — хмуро отвечает он. — Мне и одному хорошо.       Говорит, а сам невольно смущенную благодарность Разумовского вспоминает, и то, как его ладонь приятно кольнула, и будто бы дышать стало чуть легче после драки.       — Ты же людям не доверяешь, да? — мужчина склоняется чуть ближе, по колену мягко хлопает и по-отечески кивает — знает, что не доверяет. — Я такой же был, как ты. Тоже никому не верил. Ну и что, люди они ведь такие — предадут и продадут, чего с них взять, — мужчина подмигивает горько, брови заламывает и на Игоря смотрит как на мальчишку, будто тому снова двенадцать, — а потом, Игорюня, я твоего папу встретил, а потом Ленку. И вот вся жизнь, она будто перевернулась, понимаешь? Будто смысл обрела.       Гром на сказанное кривится, отворачивается вновь к окну и сжимает пальцами стенки стакана с коньяком сильнее. Он понимает, о чем пытается сказать ему Фёдор Иванович, но не хочет принимать этого — ему не нужно, ему и без этого хорошо.       — Ты ведь отталкиваешь всех. Не понимаешь будто, что без других людей нельзя. Да, найти того, кто тебе предназначен — шансы на миллион, но ты не обязан, достаточно найти хоть кого-то, чтобы не быть одному.       — Этого-то я как раз нашёл, — фыркает Игорь, глядя на свои ладони. Зачем сказал? — Родственную душу. Толку только от этого никакого.       Прокопенко в кресле напротив замирает, удивленно хлопает глазами и резко подаётся вперёд, дергая Игоря за рукав. Он явно не ожидал подобного признания, как и сам Гром не думал делиться подобным, но вырвалось невольно.       — Что ж ты... молчишь об этом, Игорюш?       — Дел по горло, дядь Федь, — качает головой мужчина и щетину пальцами трёт. — Нет на все эти дела времени, да и охоты никакой нет. Другое же важно.       Прокопенко головой качает, губы поджимает и явно готовится спорить, но бывший майор не готов к спорам вообще и оттого на него не смотрит. Фёдора Ивановича это, впрочем, ни капли не останавливает и он выливает на Игоря добротный монолог о том, как может быть плохо — прерывать переплетенные чужие нити. Как может быть худо ничего не делать.       — Ну, это ведь твоё, родное, Игорёк, — заламывает руки Фёдор Иванович, — как оно может предать? На одной же ноте звучите.       Гром не знает, на какой ноте они с Разумовским; он слышит лишь жужжание и лёгкую вибрацию в венах, а иногда вообще гулкую тишину, и его это настораживает. Наверное, не только это, причин достаточно, но это именно та, которую он говорит Прокопенко.       — Не звучим мы никак — тарахтим только.       — Ты, наверное, просто не слушаешь, — отмечает Фёдор Иванович, глядя на мужчину по-отечески мягко. — Упертый, кто бы знал! А довериться... иногда это бывает сложно сделать не только тебе одному. Да и предают не все, не родственная твоя точно — почувствуешь же.       Игорь больше не спорит, кусает губу и позволяет себе подумать, заглянуть поглубже и, наконец, почувствовать лёгкую трель по венам — Разумовский не спит, тревожно мечется, наверное, в своей башне, как мотылёк о стекло стучится, и Игорь с затаенным восхищением ощущает, как вибрация обрастает ощущениями, оседает на внутренней стороне рёбер хлопьями. И Игорь сдаётся.

***

      Его почти лихорадит. В груди ухает сердце, словно с обрыва норовит сорваться, трепыхается о клетку рёбер и по ощущениям это почти так же волнительно, как в день презентации соцсети. До дикого, до тошноты и жжения в груди и горле. Сергей дёрганными движениями перебирает скудные бумажные записи, оставленные на рабочем столе, ищет маленький прямоугольник картона остервенело, будто от этого зависит его жизнь, и с отчаянием тяжело дышит, когда садится обратно в рабочее кресло. Ничего.       — Ты трогал что-то на столе? Здесь была визитка... — у Сережи скулы пунцовые от лихорадочных поисков, от внезапно зажегшейся искры понимания в нём, и абсолютно рассеянное внимание, что он не замечает, каким взглядом его смеряет Олег, стоящий по другую сторону стола.       — Которая? — Волков будто дразнит, играет, растягивая ответы для Сергея, чтобы тот просил, но Разумовский не подыгрывает, хмурится.       — Та, единственная, которая здесь лежала почти полторы недели, Олег.       Миллиардер буравит друга взглядом, ожидая, что тот сдастся и скажет хоть что-то, но Волков отворачивается к окну, где глубокая ночь уже заволокла низкое питерское небо черной вуалью. Он выдерживает паузу, за которую Разумовский уже в седьмой раз перелистывает печатные договора, лежащие на столе. Ничего, как будто испарилась.       — Хочешь в полицию позвонить?       Голос Олега как всегда спокоен, приглушён и угрожающе мягок, а Сергей на его вопрос лишь теряется.       — Нет, не совсем, там просто, — он лепечет как дитя, но, замечая это за собой, тормозит и хмурится. Он должен объяснять? Вряд ли. — Ты выбросил её.       Правда колется больно под боком, шипит, будто угодившая в западню змея, и Сергей недовольно поджимает губы. Его рука непроизвольно тянется к правой ладони, потирает пальцами внутреннюю сторону и застывает, когда Волков отрицательно качает головой.       Определённо лжёт, потому что никуда самостоятельно визитка деться не могла, а Разумовский избавляться сам от неё не спешил — придерживал на случай, когда нервы окончательно сдадут, хотя всё ещё надеялся, что Олег одумается и остановится. Сейчас же её нигде не было, а Серёже почти жизненно необходимо, чтобы она была, потому что на ней номер Игоря.       — Очень иронично, не находишь? — вновь подаёт голос Волков. — Я о твоей связи. Майор полиции, расследующий дело Чумного Доктора.       Сергей замирает над столом, поднимает взгляд на друга и ощущает, как начинает колоть и пульсировать в венах, будто на той стороне уже знают, о ком идёт речь.       — К чему ты? — голос у Разумовского дрожит, как и руки, которыми он вцепляется в край столешницы. Его раны после сегодняшнего безобразия в казино всё ещё ноют, голова болит и тошнота подкатывает время от времени, но он почти не чувствует всего этого на эйфории от осознания, что его родственный вот так близко, хотя как будто бы и из другого мира. Вот только сейчас, медленно, на него начинает накатывать понимание сказанных Волковым слов.       Олег поводит плечом на вопрос, окидывает взглядом Разумовского и с легкой тенью насмешки умалчивает ответ. А Сергей вновь смотрит на свои руки, не уверенный, что может отвести от них взгляд. Он всё ещё ощущает прикосновение Грома, его легкое касание, продлившееся словно не пару секунд, а долгие часы, и он сжимает пальцы в кулак, будто надеясь удержать это чувство. Слова Олега тоже в нём удерживаются, непроизвольно и болезненно, потому что Серёжа хотел бы, чтоб всё было иначе, чтобы его не душила причастность к Чумному Доктору, особенно сейчас, когда его родственный...       — Сергей, вам входящий звонок от Игоря Грома, — Марго сообщает мелодичным голосом, улыбается пиксельной довольной улыбкой с огромного экрана офиса, и прядку волос за ухо заправляет. — Соединить?       Олег на это хмыкает, поднимается с дивана и подходит к Разумовскому, замершему в полной растерянности у стола. Он ничего не говорит сначала, лишь похлопывая друга по плечу, пока Марго вновь не подаёт голос, торопя с ответом.       — Кажется, он нашёл твою визитку быстрее, чем ты его, — хмыкает Волков. — Интересно, какова же причина столь позднего звонка...       Сергей на сказанное губы поджимает, ощущая колющую горечь в груди, ползущую вверх к горлу. Ему хотелось бы верить, что причина у Грома не связана с работой, что он не услышит что-то про Олега, прими сейчас вызов.       — Да, соедини, — кивает он и за наушником тянется, брошенным одиноко на столе. — Доброй ночи, Игорь. Я могу быть чем-то...       Разумовский не договаривает, ощущая, как приятно в груди разливается тепло, стоит произнести чужое имя вслух. Он спешно отворачивается от Волкова, смотрит на Фемиду за стеклянным коробом и выдыхает тихо.       — Уже достаточно поздно... Всё хорошо?       Игорь в ответ что-то хмыкает, раздумывает видимо над ответом, но не исходит волнением — связь не жужжит нервно, не бьёт током и не стучит напалмом по нервным окончаниям.       — Я хотел... Хмм. Черт знает, чего я хотел, — Гром тихо рыкает в трубку, лицо, кажется, рукой трёт и тяжело выдыхает, прежде чем продолжить. — Как ты вообще? В плане, что... Это больно, наверное? Ну, падение с лестницы и то, что я… Твою ж!       Сергею кажется, будто тот выпил, будто опрокинул в себя не один бокальчик крепкого, чтобы расслабиться, а залил в себя едва ли не целую бутылку, уж очень неровным шёл его монолог, уж очень шершавой была их связь, пришпоренная алкоголем. И Разумовский и хотел бы сказать, что это чертовски больно, что все кости ломит от их связи, что голова трещит от падения, что легкие в клочья рвёт от вечных драк и задержаний Грома, что руки дрожат как осиновые листья от его разбитых костяшек. Он мог бы, но вместо этого молчит, ощущая, что это совсем не та тема для диалога.       — Всё нормально, — говорит он вместо этого, поглаживая правую ладонь большим пальцем левой.       Игорь на ответ резко кивает, но вновь замолкает, явно не готовый продолжать, и Сергей ощущает безграничное облегчение, что тот позвонил с совсем иной причиной, не относящейся к расследованию. И что вообще позвонил.       — Имя моё запомнил, — говорит Гром тихо, но достаточно, чтобы Сергей услышал. — Стрелкова — нет, а он визитку оставил. Забавно.       Сергей на сказанное удивленно моргает, чувствует, как внутри что-то ёкает, ухает за клеткой рёбер — он даже не заметил этого. Не обратил внимания, что запомнил; так странно и так удушающе неловко, что оправдаться нечем, кроме растерянного:       — Да? Я даже не...       Между ними вновь виснет напряженное молчание, которое грузом внизу живота оседает, пока они продолжают лишь раздумывать над тем, что сказать, а чего не стоит. И Сергей гадает, отчего же именно Гром ему позвонил, не именно же из-за того, что имя запомнил. Наверняка, по другой причине, которую сказать никак не решается.       — Я не очень верю во всю эту хрень со связями, — после паузы говорит Игорь. — Но мне жаль. Я не лучший вариант для этого всего, я в курсе. Но знаешь, твоя связь тоже не идеал. Она, типа, прерывается? Как в метро. Если это из-за меня, то я… Я не знаю.       Игорь замолкает и погружается в свои мысли, а Разумовский в лёгкой растерянности оборачивается; в комнате Олега уже нет, лишь изображение Марго продолжает светиться, улыбаясь мягко ему с экрана. Он понятия не имеет, о чем именно говорит Игорь, и переспрашивает его, интересуется, но ответ получает скомканный — тот тоже не знает.       — Просто, как будто отключается что-то, — низким голосом говорит он, — когда это случилось в первый раз, я подумал, что, ну... неприятно в общем это. Но неважно, я просто... Черт.       — У Вас точно всё нормально, Игорь? — ощущая, как от слов Грома в груди защемило, Сергей едва улыбается уголком губ, но несколько скованно поводит плечами — всё так странно. Игорь ему, хотя, на вопрос не отвечает, и Серёжа не винит его — тот спас его сегодня, дрался сразу с четырьмя парнями и, возможно, отхватил лишнего ещё и на работе — появление Грома в стенах казино явно не вписывалось в планы полиции. — Похоже, что Вам не помешало бы отдохнуть.       Мужчина на том проводе хмыкает, но спорить не торопится, соглашается где-то на подсознательном уровне, что нужно — Разумовский чувствует в своих венах, в покалывании пальцев, в тёплой, разлитой по внутренней стороне груди, карамели.       — Доброй ночи, Игорь, — мягко добавляет он, ощущая, как мурашки по спине пробежали и скулы начали гореть.       — Да, доброй, — соглашается майор, и немного помедлив, добавляет: — Сергей.       Звонок обрывается, и Разумовский оставляет наушник вновь на столе, даже не заботясь особо о том, чтобы закинуть его в футляр для подзарядки, и на шаг ближе подходит к статуе Фемиды, прислонившись лбом к прохладному стеклу и прикрывая глаза на мгновение. Стараясь запомнить тембр голоса, слова, ощущения и задышать по новой, потому что, кажется, будто из груди весь воздух выбили сейчас.