пустота меня плотней

      Игорь вливает в себя почти литр газированной Бонаквы, стряхивая тем самым похмелье и отголоски саднящей боли по телу. Он не жалеет о вчерашнем, с каким-то умиротворением чувствуя, как мягко вибрирует связь с Разумовским, что наводит его на мысль, что он совсем не против, что его связало судьбой именно с ним. Возможно, им обоим это нужно. Гром не знает и не хочет думать об этом с похмелья — ему кажется, что это заведет его куда-то не в ту степь, куда-то, куда вчерашним вечером едва не завела фотография Сергея на стене.       Хмуро потирая шрам над бровью, Игорь бросает почти опустевшую бутылку в урну и проходит к главному входу детского дома. Ему нужно переговорить с Макаровым, вправить мальцу мозги и попробовать втолковать, что тот путь, который он выбрал, к добру не приведёт. К колонии для несовершеннолетних — возможно, но точно не к добру. Впрочем, в пределах школы-интерната Лёши не оказывается, чему Гром даже не удивляется, зато удивляется знакомому имени среди выпускников этого детского дома, откликнувшемуся мягким жужжанием в груди и животе.       Татьяна Михайловна с по-матерински мягкой улыбкой отзывается о Разумовском, а выражение её лица с тревожного сменяется на ностальгическое, отчего Игорь сам невольно расплывается в улыбке, слушая её. Ему хочется узнать больше о Сергее — тот теперь вплетён ему под кожу, стучит своим сердцебиением в его венах, и это вполне нормальное желание, как кажется Грому. У него горит спросить о том, каким тот был, что любил, как вёл себя с другими ребятами, но необходимости в этом нет никакой — женщина рассказывает сама по порядку, кратко, но с гордостью.       Она показывает Грому фотографии; мягкими подушечками пальцев касается стекла витрины и посвящает почти в каждый снимок, будто позабыв совсем, что он здесь из-за другого юноши. Она рассказывает, словно почувствовав, что ему хочется всё это знать, что ему это необходимо. И касаться вещей она позволяет без каких-либо проблем; Игорь первым делом вытягивает тетрадку, подписанную неровным детским почерком, и улыбается уголком губ, оглядывая правильно решённые задачки и закорючки рисунков на полях. Это наводит на мысль, а позволяет ли себе Разумовский до сих пор рисовать такие почеркушки в уголках своих бумаг во время онлайн-встреч и переговоров с инвесторами. Игорю кажется, что тот вполне может.       Он перелистывает страницу за страницей, краем уха слушая Татьяну Михайловну, и на одном из рисунков в глубине тетради замирает, ощущая, как горький ком подступает к горлу. Ну, нет.

***

      У Игоря дыхалку рвёт и внутри будто пустотой жжётся, потому что это, блять, не может быть вот так. Вот не может быть и всё тут, но улики в его руках говорят об обратном, и с ними сложно спорить. Но Игорь спорит. Он позволяет себе мысль, что может ошибиться, что Разумовского просто кто-то использует, давит на него, или хочет подставить, и это его единственная, последняя надежда, соломинка, за которую Гром хватается, как обезумевший. Хватается, потому что вчера выкрутил эту регулировку громкости на их с Серёжей связи почти на идеальную частоту, — решил попробовать послушать Фёдора Ивановича, — а теперь ощущает, как его душит, как наизнанку выворачивает пониманием. Снова облажался — родственная душа же не предаст, чего ты, Игорёк.       Он мечется по своей квартире, словно одичавший зверь, бьётся в стекло овального окна, ощущая целую бурю всего, вплоть до робкого и мягкого дребезжания по позвоночнику — будто рукой кто-то по спине гладит, пытаясь успокоить. Игорь знает, что вовсе не кто-то, а Разумовский — ощущает его беспокойство под своей кожей и тянется помочь, а Грому хочется и плечами передернуть, отстраниться прочь, и за фантомную ладонь схватиться, уткнувшись носом в ладонь, и верить, что не Сергей. Верить, что сейчас его чуйка подводит, верить, что вот он, вот этот парень, который выступал и едва не лишился жизни в казино, не треклятый Чумной Доктор.       В груди больно колет, сильно царапает, рвёт на куски, пока он в папку собирает все улики, связанные с делом. Игорю даже на мгновение кажется, что его реально вывернет на нервной почве, но всё обходится. Он собирает себя в кучу, перевязывает, удерживает силой, затягивает почти под самое горло, чтобы не рассыпаться, и ощущает, как смесь непринятия перетекает в злость, что позволил себе поверить, задурить голову, пропустить к себе под кожу. Кретин, других слов просто нет.       Гром с силой стискивает зубы, сжимает руки в кулаки до побелевших костяшек и кипит бурей; как же сильно жжётся, как же тревожно трепещет волнением всё внутри, как бурлит злостью на себя и другого. И Игорь не знает, как Разумовский ещё ни о чём не догадался, но тот лишь тёплым киселем успокоения окатывает, будто пледом укутывает, расслабить непроизвольно пытается по этой острой теперь связи, которая словно током Грома бьет, которая в биении сердца отзывается. И Игорь цепляется за папку уголовного дела как за реальность, как за что-то, что сейчас удержит его подальше, чтобы ненароком не поддаться.       Дышать очень тяжело, почти невозможно, и Гром надвигает на глаза кепку, прежде чем пройти через парадные двери башни "Vmeste". Ему совсем немного легче.       — Добрый вечер, Игорь, — мелодичный голос доносится из динамиков в фойе первого этажа, и Гром на автомате кивает, тоже здоровается, не обращая внимания на чуть кокетливый тон ИИ. — Вы сегодня достаточно поздно.       — Это ж не проблема? Босс твой ведь не спит ещё, — Игорь мнётся, ощущая, что тот и впрямь ещё бодрствует, но пояснять свою осведомленность не торопится, а Марго от него ничего и не требует: — Я ненадолго.       ИИ не противится, даже ждать не заставляет; она доброжелательно открывает перед Громом двери и турникеты, будто у него свободный доступ на проход, сопровождает его легким флёром музыки и информирует о состоянии Разумовского, как заботливая старшая сестра или беспокоящаяся воспитательница, словно прекрасно понимая, что их связывает. И, без сомнений, уже докладывает своему боссу об этом позднем визите, куда уж без этого.       — Игорь! — Сергей встречает его на пороге своего офиса расслабленно, комфортно настолько, что почти светится изнутри, и Грому сложно поверить в улики, что обжигают его ладонь.       — Прости, что без приглашения, — вставляет неловко Игорь, замечая, как радостно миллиардер дергается в его сторону, раскинув руки в открытом жесте — будто в объятья хочет заключить,— и что-то внутри Грома протяжно стонет и скулит.       — Это пустяки, — качает головой Сергей, размахивая начатой бутылкой шампанского. — После того, что ты для меня сделал, и того, что у нас с тобой одна… А ничего, что я на “ты”?       Разумовский смущенно сводит брови у переносицы, глядит с настороженным вопросом, словно и впрямь волнуясь, что Гром будет недоволен фамильярностью, хотя тот с ним давно перешёл на “ты”, и ждёт, пока Игорь кивнёт, чтобы продолжить. И майор кивает, хотя абсолютно не знает, что делать: внутри него воет побитой псиной и рычит всё одновременно, стонет и кусается, почти толкает вперёд, чтобы поймать, когда Сергей спотыкается о пуфик и едва ли не падает, но удерживается на ногах, как-то неловко-элегантно повернувшись вокруг своей оси.       За его руку хотя Разумовский всё же хватается, пожимает смущенно в знак приветствия, явно разочарованный, что с объятиями ничего не вышло, и волосы за ухо заправляет. Он выглядит подвыпившим взволнованным мальчишкой, побитым жизнью уставшим молодым мужчиной, робкой душой, что тянется к теплу, но совсем не тем, кем Игорь пришёл его обвинить. Сложно.       Сложно понять, что верно и что делать, сложно поверить и разочароваться, провалившись в темноту, и Игорь двигается почти на ощупь, на инстинктах, потому что его связь скулит предателем, рычит на него за недоверие.       — Прости за беспорядок, — чуть хмуро произносит Сергей, шлепая босыми ногами к столу, где подхватывает чистый бокал.       — А ты что, прям тут и живешь? — оглядывая наваленную кучу из открытых пачек чипсов, упаковок конфет и пустых баночек из-под газировки, интересуется Гром.       — Да, стараюсь максимально эффективно расходовать время, — Серёжа устраивается на диване, возится с бутылкой шампанского, стараясь не пролить ничего мимо бокала, хотя руки его явно дрожат и его немного ведёт, а, когда ему это удается, поднимает, наконец, взгляд на Грома. — Выпьешь?       Игорь отказывается, ссылаясь на то, что здесь он по работе, и игнорирует расстроенное выражение на лице миллиардера. Тот смотрит на дно бокала, хмурится, наверное, думая, что игристое совсем не во вкусе майора, и взгляд Игоря встречает охотно. Он в контрасте с отказом — радуется, что сегодняшний вечер проводит не в одиночестве. О том, что причиной его довольного выражения может быть именно компания самого Грома, Игорь думать не хочет — от этого только хуже.       Впрочем, легче всё равно не становится; взгляд у Сергея наивно-благодарный, цепкий и доверчивый, чуть подернутый алкоголем и расслабленностью. И у Грома горит внутри, жжется в горле, щекочет мерзко и уже привычно зудит в ладони, когда он смотрит на устроившегося на диване Разумовского, подвыпившего, взъерошенного и будто бы тёплого, куда тянется всё нутро. Игорь отводит взгляд, смотрит на статуи и картину Венеры, на пестрый халат Сергея, накинутый поверх футболки. Снова невольно возвращается взглядом обратно, будто притянутый магнитом.       Хочется. Где-то глубоко внутри, где тихо поскуливает последняя надежда, что Игорь ошибся, очень хочется подойти и уткнуться мягко в изгиб шеи, носом провести по линии волос у виска, почувствовать тепло под кожей и запах этого дорогого шампанского, смешанного с тонким ароматом одеколона. Хочется подойти, чтобы связь перестала вопить и обжигать вены, чтобы прохладным компрессом по всему телу и мыслям, чтобы обезболивающей мазью по обратной стороне рёбер, по сердцу. Хочется, задохнуться в ощущениях, забраться тоже поглубже под кожу, носом по щеке мазнуть и ловить ртом чужое дыхание, глотать его, как живительную влагу, жалить себя жаждой прижаться к губам.       Игоря снова ведёт, снова кусает где-то под ключицей, зарывается глубоко и перерывает всё, снова будто крюком от низа живота к самому горлу ведёт — хочется. И он чувствует, как связь мягко рокочет, как пылает, словно дотлевающие угли: ведёт не только его одного, хочется ближе не только ему одному.       В голове будто безумный вихрь, — адова смесь из их общих эмоций, от которой Грома слегка потряхивает, и Игорь стискивает зубы, задавливает это желание, с горечью на языке говорит про антураж офиса и ощущает на себе почти неотрывное внимание Сергея.       Тот наверняка хочет спросить, что привело Игоря; причина ли его посещения в этом беспокойном ощущении внутри, — пришёл ли он, потому что рядом с родственной душой можно унять тревогу одним прикосновением, — или визит его лишь рабочий и заключается в просьбах насчет сети или свидетельских показаний после произошедшего в казино. Желание задать вопрос явно в нём теплится, но пока Разумовский молчит, как-то печально смотрит на бокал шампанского и кусает щеку изнутри, путаясь в собственных мыслях.       Игорь стискивает папку, сжимает пальцы на ней, чтобы не потянуться к Сергею — короткого рукопожатия почему-то недостаточно, будто доза увеличилась, и Грому это не нравится, но он понимает. Их связь в раздрае, и пары секунд тактильного контакта недостаточно, чтобы усмирить шторм внутри Игоря или унять тревожное беспокойство Разумовского из-за него. Им обоим этого категорически недостаточно, потому что им обоим хочется большего, но оба упрямо держат дистанцию — даже если кости начнут болеть, Игорь вряд ли позволит себе, и уж тем более теперь, когда папка красноречиво жжёт его ладонь.       Сергей ерзает на диване, оглядывает гостя, будто стараясь взглядом запечатлеть каждую деталь в нём, и Игорю почти физически больно. Он думает о том, как искусно Разумовский обвёл его вокруг пальца, влился плавно в доверие, проник под кожу, как самый сильнодействующий яд, и продолжает притворяться, прикрываться этой неловкостью и робким вопросом:       — Всё хорошо? Просто, кажется, ты немного... нервный? Точно не хочешь выпить? — он вновь протягивает бокал, что вертел в пальцах всё это время, и растерянно сводит брови, когда Игорь в очередной раз отказывается. Вчера уже выпил, вчера уже проебался знатно.       Вместо этого Игорь сжимает зубы и, наконец, решает ступить в эту пропасть: оглядывает “Рождение Венеры”, скользит по округлым женским формам, по мягким краскам, по плавным волнам рыжих рисованных волос, прежде чем перевести взгляд на другие рыжие волосы в этой комнате. Он не знает, откуда это стойкое ощущение, будто вовсе не прекратил глядеть на творение Боттичелли, когда переводит взгляд на Сергея — у того выражение отрешенности и грусти на лице почти то же, что и у Венеры. Тот почти такое же произведение искусства в этот короткий миг в этих закатных сумерках, зависших над Приморским. Это душит.       Игорь опускает взгляд себе под ноги — так проще, — и делает короткий выдох, прежде чем задать вопрос, который придумал ещё на пути сюда, потому что тут думать ну очень уж сложно — мысли все в рассыпную бисером по полу.       — Слушай, а как думаешь, что дороже стоит, — Гром внимание на Сергея обращает пристальное, за реакцией следит и к мерной вибрации в груди прислушивается, не зная, чего больше ждёт — что ошибся или что угадал, — вот это вот всё или один костюм Чумного Доктора?       Разумовский на вопрос давит смешок, плечами пожимает и откупается небрежным “не знаю”, а Игорь, наконец, открывает папку.

***

      Ощущение, будто внутри что-то разбивается, крошится в мелкую пыль, и Серёжа только и может, что дрожать руками и негласно шептать: “нет-нет-нет”, смотря на знакомую копию договора с Хольтом. Он даже Игоря почти не слышит, понимает, о чем тот говорит лишь интуитивно, и взгляд на него боится поднять, потому что страшно увидеть там неминуемое разочарование и осуждение.       — Это не я, — тихо шепчет, взгляд побитый на Грома поднимает и надеется, что тот поверит — они же связаны, если бы он лгал, Игорь понял бы, разве нет?       — Кто тогда? — тот хватается за сказанное лихорадочно, склоняется ближе ловя растерянный взгляд Разумовского, и Серёже кажется, что тому, как воздух, необходимо это чужое имя — внутри будто тонны разбитого стекла, больно режущие на каждый вдох. — Имя?       Разумовский медлит мгновение, будто пытаясь вспомнить, как воедино собирать слова, а когда с придыханием выдавливает из себя имя друга детства, вжимается в диван, потому что тот будто по зову появляется в дверях.       — Знаешь, я тоже было подумал, что это может быть Волков, — Игорь, впрочем, в сторону Олега даже головы не поворачивает, лишь недовольно поджимает губы и в Уголовном деле копается, выуживая ещё одну бумажку, которую впихивает в руки Сергея. — Вот только он умер год назад в Сирии.       Кажется, воздух в легких заканчивается; Серёжа весь бледнеет, глядит не на бездушные буквы похоронки, а на замершего у “Рождения Венеры” Волкова, и об Игоре вспоминает, когда тот его запястья касается. Ощущения с этим коротким прикосновением походят на разряд тока по замершему сердцу, на резкий вдох вынырнувшего из-под водной глади, на закуток безветрия в шторм, и Сергей на Грома смотрит с немой мольбой о чём-то, о чём сам до конца не понимает. Игорь, хотя, пальцы на его коже не задерживает — коснулся лишь, чтобы паническую атаку усмирить и внимание привлечь, а потому терпеливо ждёт объяснений, удовлетворенный тем, что не ошибся, и расстроенный по этой же причине. А Разумовский смотрит на него и за рукой тянется — хочется больше, хочется в кольце рук раствориться, хочется отмотать назад и как-то исправить.       Серёжа даже ответить ничего не может, да и пояснять не знает, что именно; он взглядом скачет за спину Грома, на опасно примолкшего Олега в костюме Чумного Доктора, и не знает, что вообще он может сказать. Он лихорадочно старается думать, но в голове полная каша из найденных Игорем улик, из молчаливой ауры Волкова и своих скачущих лихорадочно мыслей, одна из которых обдает Сергея неприятным холодом — Гром пришёл сюда один, и Олегу не составит труда избавиться от него, едва тот обратит на него, наконец, своё внимание. Разумовский не хочет этого — ему больно от одной только мысли, что вибрация по костям заглохнет навсегда, что мелодичные трели по венам от Игоря обернутся в беспросветную тишину, но он не знает, что сделать, чтобы уберечь, ведь Олег его больше не слушает.       — И куда ты постоянно смотришь? — Гром хмурит брови, оборачивается, и у Сергея паника почти осязаемая — он чувствует её на кончике языка горечью, когда оказавшейся в руке бутылкой замахивается и бьет того по голове.       Больно и глухо — Разумовский, кажется, сам чувствует этот удар на себе, потому что едва с Игорем не заваливается на пол, вовремя успев себя поймать, уперевшись ладонью в кофейный столик. И ему хочется кинуться обратно к майору, убедиться, что ударил не сильно, но даже этого Сергей сделать не может, когда Олег подходит ближе.       — Я думал, ты никогда уже не решишься, — бросает он с безразличием, окидывая взглядом сначала бессознательное тело Игоря, а потом возвращая внимание Разумовскому. — Я же говорил — забавно, что у тебя связь именно с ним. Эти душевные терзания. Смешно.       — Олег…       — Хватит, никакого Олега здесь нет, — медленно, будто ребенку разжевывая, произносит он. — А вот я был с тобой всегда. Всю твою жизнь...       Серёжа глаза зажмуривает в неверии и ужасе, потому что смотреть страшно, потому что его реальность по швам трещит и ко дну идет неминуемо. Он даже не слушает толком, что говорит его альтер-эго, но, наконец, складывает пазл в голове, вспоминает, собирает крупинки мозаики и узнает Птицу по янтарному взгляду — рисовал желтым карандашом в детстве, тщательно выводя круги. Страшно.       Страшно так, что болят внутренности, ноют кости и в горле висит удушающий ком, потому что Птица круги наворачивает вокруг Сергея, а ощущение, будто когтистыми лапами за его голову держится и сжимает крепко, словно расколоть хочет. Он бросается обвинениями и едва ли не каркает, стараясь убедить в своей правоте, склонить на свою сторону. Но Серёжа не хочет; сжимает руками виски и глаза зажмуривает до белых пятен за веками, надеясь, что сможет его прогнать, что получится от него избавиться.       — Зря стараешься, — самодовольно хмыкает Птица, свысока глядя на Разумовского. — Я тебе не просто какой-то воображаемый друг. Видишь ли, если предыдущие убийства ты совершал с моей помощью, то вот этот случай, — он за шиворот куртки подтаскивает тело Игоря к ногам Сергея, — исключительно на твоей совести.       У Серёжи, и без того разбитого вдребезги, холод по всему телу проносится, когда, устроив голову Грома на своих коленях, он видит на руках у себя кровь. Нет. Ну, нет, ну, пожалуйста.       Разумовский совсем не знает, что делать; он дрожащими пальцами невесомо оглаживает обросшие щетиной щеки майора, касается волос, но так боится руками скользнуть на шею, чтобы не обнаружить там слабое биение пульса. Он сидит, едва ли не напополам согнувшись, и губы нервно кусает, то ли на вибрацию их связи стараясь настроиться, чтобы убедиться, что та ещё дребезжит жизнью в Громе, то ли прощение у него вымолить беззвучным шепотом, касаясь то кончиком носа, то губами его лба.       — И как оно? — Птица заинтересованно вскидывает брови, приседает рядом с Сергеем на корточки и глядит с выражением насмешливой надменности — Разумовский никогда подобного в отражении зеркала не видел и не узнает свои черты, почти кривится от них и на Птицу смотрит со смесью отвращения и страха. — Как ощущается? Пусто? — впрочем, ответ он слушать не собирается, усмехается и поднимается на ноги вновь, пафосно раскидывая руки в стороны. — Знаешь, что это означает? Этот исключительный случай? Мы с тобой становимся одним целым — даже этой помехи больше нет.       У Серёжи очередной волной по телу прокатывается ужас, потому что это совсем не то, чего бы он хотел, потому что совсем не то к чему стремился, и кажется, что прижатый к горлу осколок стекла из разбитого витринного короба один из самых наилучших вариантов, которые он может принять более-менее здраво. Он грозит тем, что убьёт их обоих, совсем бесстрашно, словно не осознавая, какая это будет адская боль, или, наоборот, уже смирившись с ней, потому что боли было слишком много в его жизни и куда острее, чем эта. Вот только Птица оказывается куда проворнее; он ловит Разумовского под локоть, сжимает его горло и предельно легко перехватывает у него контроль.