помощь нуждающимся

у чонгука горячее, румяное лицо, щёки, виски и лоб в испарине, а волосы белые и растрёпанные завиваются от пота крупными кольцами и лезут в покрасневшие слезящиеся глаза. застоявшийся воздух их с тэхёном комнаты давит с такой силой, что омеге хочется выть, но получается только проскулить жалобно, свести вместе дрожащие бёдра, зажав между ними домашние штаны тэхёна и вцепиться трясущимися пальцами в несвежую простынь, утыкаясь лицом в чужую толстовку и тихо-тихо подвывая. нос першит от свербящего чувства в носоглотке и омега сжимается весь на постели от нового спазма, скрутившего и прострелившего весь низ, отчего дрожь в подреберье стремительно растекается по лопаткам и животу. вниз — к самым лодыжкам. чонгук возит кончиком носа по хлопковой ткани, от которой успокаивающе тянет феромонами его альфы и лёгкой алкогольной отдушкой, и едва слышно стонет, царапая прорезавшимися клыками внутреннюю сторону во рту. он будто тонет в тепле эфемерных чужих рук, обнимающих и убаюкивающих уставший от подготовки к предстоящей течке организм. его всего трясёт, пробивает насквозь ледяной дрожью от взмокшего загривка до чувствительной поясницы. и ведь хочется выгнуться в ломящей от боли спине, откинуться на чужую грудь, зная, что у тэхёна самые сильные руки во всём этом грёбаном мире. подставиться под его большие тёплые ладони, чтобы приласкали, избавили от жара во всём теле и подарили долгожданное успокоение, но вокруг только комом брошенная одежда, а самого тэхёна рядом нет. сколько ещё он так лежит в позе эмбриона – чонгук не помнит, и только раздавшаяся по всей квартире трель вырывает его из какого-то вязкого, плавающего состояния. он почти чувствует эту дерущую в глотке наждачку, когда сглатывает сухую слюну и шаркает тапочками по паркету. когда заглядывает в дверной глазок и видит у порога недовольного отца и неловко мнущуюся мать. всё внутри него противится тому, чтобы впускать этих людей в их с тэхёном квартиру. в место, где каждая вещь, каждый угол, стена и комната пахнет их смешавшимися ароматами. его внутренний омега согласно рычит где-то за ушами, царапает когтями грудину и воет. как же сильно он воет. чонгук стопорится, дёргаясь от очередной громкой трели и впериваясь слезящимся взглядом в дверь. умом-то он понимает, что за ней стоят их родители, но на каком-то животном, зверином уровне продолжает отчаянно сопротивляться вместе со своим омегой. он хочет к брату. он хочет к своему альфе в своё чёртово гнездо, а не общаться с людьми, которые за год удосужились позвонить им всего два раза. чонгук впивается ногтями в линии на мягкой коже и открывает дверь. он говорит: — что вы здесь делаете. и отходит как можно дальше. к стене. обнимает себя за плечи в защитном жесте. в его интонации нет вопроса, вопрос есть только в его приподнятой тёмной брови. в напряжённых руках со вздувшимися венами. в болезненном взгляде исподлобья. он видит, как меняется лицо его отца, чьи крылья носа начинают трепетать, и как мать взволнованно оглядывает его, не решаясь ответить. омега стискивает зубы до жуткой боли в висках и не ощущает ничего, кроме глухого раздражения. всё его нутро рвётся к своему гнезду, оставленному на кровати, чтобы снова почувствовать себя защищённым и в безопасности, а чужие запахи его только раззадоривают, неприятно щипая чувствительную слизистую. — ну, и долго я буду ждать? — чонгук-и, солнышко, мы… — мне нужно поговорить с тэхёном. мать пришибленно замолкает, оставляя последнее слово за своим мужем, а чонгук скалится, обнажая клыки. — ну, ещё бы. снова будешь пытаться умаслить тэ, чтобы затащить его к себе в компанию? — он стирает дрожащей от усталости рукой пот с лица, сильно надавливая на брови. — конечно, зачем же ещё тебе к нам приходить? омега видит, как отец открывает рот, чтобы ответить и отмахивается от него, как от мухи, разворачиваясь в сторону спальни. — у меня нет ни сил, ни желания с вами общаться. можете подождать тэ на кухне или проваливать. — знаешь, хён, я предпочитаю сразу второй вариант. тэхён в своей чёрной толстовке, чёрных джинсах и таких же чёрных берцах на тракторной подошве выглядит ещё более угрожающим, чем обычно. омега съёживается под немигающим алым взглядом своего альфы и через рот дышать пытается, чтобы не задохнуться в его окутавшем, будто одеялом, аромате, концентрация которого с каждой секундой заставляет чонгука внутренне скулить и сжиматься, потому что сейчас он слишком резкий и грубый, как и сам его обладатель, чьи глаза намертво прикипели к его румяному и мокрому от пота лицу. тэхён даже не смотрит на их родителей, игнорируя нахмурившегося отца и съёжившуюся от чужих феромонов мать. всё, что имеет значение — это чонгук, к которому он даже подойти не может в их присутствии, боясь сорваться. он дышит до пугающего глубоко и шумно, заполняя нервно сжимающиеся лёгкие сладким вишнёвым ароматом с тревожащими болезненными горьковатыми нотками и морщится от посторонних запахов, прекрасно понимая, как себя чувствует его брат, если даже ему, альфе, сейчас дико некомфортно. у чонгука преддверие течки, а он и в половину не чувствует себя в безопасности, травмируя своего внутреннего омегу, нуждающегося в покое и защите. — тэхён, ты не можешь вечно бегать от этого разговора. — ну, почему же не могу? у тэхёна пальцы начинает дёргать до самых запястий при взгляде на сжавшегося чонгука, и он зло сжимает их в кулаки, поворачиваясь к отцу. — слушай меня внимательно, потому что больше я повторять не буду: мне нахуй не нужна твоя компания, мне нахуй не нужна должность гендиректора в твоей компании и вы мне тоже нахуй не нужны, — от того, с какой злостью и агрессией это было сказано, чонгука едва ощутимо начинает потряхивать. он смотрит широко распахнутыми глазами на брата и чувствует, как от всего этого обилия чужих ярких эмоций и такого насыщенного сильного запаха у него медленно пропитываются влагой боксеры, а внизу живота предательски теплеет и тянет. он так и обмирает с открытым ртом. — какого чёрта ты припёрся сюда, чтобы поговорить о своей блядской работе, когда у моего брата грёбаная течка? или ты, альфа, не чувствуешь его запах? тэхён замолкает, с силой сдавливая челюсть, а чонгук вдруг громко всхлипывает и зажимает дрожащей ладонью рот, чтобы не застонать. он сжимается весь от взглядов, направленных на него, а от горящих алым глаз тэхёна его и вовсе прибивает к полу и он, неловко оступаясь, вжимается липкой от пота спиной в стену. чонгук чувствует, как по внутренней стороне его бедра начинает протягиваться тонкая струйка маслянистой смазки и скулит громче. — блять, хён, — поражённо шепчет альфа и оборачивается на таких же шокированных родителей. — может, вы уже съебётесь? — да как ты с нами разговариваешь?! — наконец не выдерживает старший альфа, стараясь не смотреть на поскуливающего сына. он и так уже понял, что они не с того разговор начали, но то, что происходит сейчас, его полностью сбивает с толку. то, как по-собственнически голодно смотрит на своего брата тэхён и с какой злостью на них. то, как чонгук реагирует на альфу. что, чёрт возьми, происходит с его детьми? — так, как вы того заслуживаете. тэхён всё-таки не решается подойти к съехавшему по стене чонгуку, чтобы успокоить, хоть все его инстинкты вопят об обратном, потому что знает — ничем хорошим для них это не кончится. но и матери, подорвавшейся к омеге не позволяет, хватая за хрупкое запястье и грубовато останавливая. — не трогай его, мам. — тэхён-а, ему же больно. — да, больно. из-за вас. поэтому я очень прошу вас уйти. чонгук не помнит, как оказывается в постели. только горячие руки на своём теле и умиротворяющий запах от раскиданной полукругом одежды, в которую он зарывается лицом. — тэ… — я здесь, родной. сухие губы прижимаются к его взмокшему виску, и омега еле слышно скулит от удовольствия, цепляясь пальцами в плечи тэхёна. он чувствует каждую твёрдую мышцу под мокрыми ладонями, тоже влажную, потому что альфа полностью снял с себя всю одежду, оставаясь обнажённым, только чтобы у его омеги не было раздражения. и мягкие чёрные кудряшки между выбивающих суставы трясучкой пальцев, в которые те закапываются в неконтролируемой попытке быть ближе. ещё ближе к своему альфе. но тэхён его будто без слов понимает, лаская ладонями чужие бока и скользкие от смазки напряжённые бёдра, а губами вжимаясь в солёную от пота шею. чонгук громко сглатывает, шумно дыша носом, и зажмуривается, доверительно обнажая перед своим альфой горло и начиная тихо-тихо урчать. наконец-то его внутренний омега спокоен.