Prisoner of the sea and orphan

Мгла становиться гуще. Энн следит за тем, как она сгущается, не двигаясь и не шевелясь. Тело совсем окоченело, а запекшаяся кровь на ногах больше не стекает и не собирается лужицей под ее ногами. Гилберт больше не стекается из ее вен прямо на дощатый пол комнаты. Концентрация его присутствия в организме движется к бесконечности, но каждый раз украденная из комода Мэтью бритва выводит этот яд. Ей это необходимо. Потому что легкие улавливали и впитывали в себя его аромат, фантомный и невозможно далекий. Глаза прикрывались в отчаянье, стоило лишь какой-нибудь кучерявой голове прошмыгнуть в толпе. На ресницах замирали слезы. Каждый раз замирали слезы, потому что Гилберт Блайт в ее маленьком мире был невыносимо нужным, но, как оказалась, этот мир оказался абсолютно ненужным ему. Ее мир рушился под обломками раскуроченного от боли сердца. Поэтому ей совсем не больно, когда еще один вертикальный порез становиться глубже. — Китти. Она шепчет, но прекрасно знает что Китти придет. Она всегда приходит. Тревожно оглядывает сомкнувшиеся у коленных чашечек ладони, приседает рядом и водит призрачными руками по волосам. Она приходит в момент сильнейшего отчаянья, когда все становится безразличным и пустым. — Все в порядке, Энн. Я рядом. Я всегда буду рядом. Энн ей не верит, но послушно прикрывает глаза и успокаивается под размеренные поглаживания на своей макушке. Обломки ее любви оказались слишком тяжелыми.

***

Гилберт открывает книгу на очередной странице, готовясь начать читать, как указательный палец отца останавливает его на определенной главе. — Кхм. Итак, это история об Сацее, Повелителе морей и океанов и об его возлюбленной, богине Солнца, Шейне. Гилберт взглянул поверх корешка книги и увидел, как отец закрыл глаза и слабо улыбался. Все еще невероятно бледный. — Шейна и Сацей, будучи еще не богами любили друг друга, но, когда божественная благодать снизошла на Сацея, он оказался перед выбором: остаться человеком и продолжить жить с Шейной или принять силу, став могущественным. Сацей не долго думал, возгордившись, что его сочли достаточно достойным для этого. Шли года, ослепляющая очи власть стала меркнуть перед наступающим во мраке морского дна одиночеством. Сацей вышел на берег, держа путь к родной деревне и когда вошел в свой дом осознал, что не хочет обратно. Его одолела сильная тоска и она отступала только в стенах родного очага. И Шейна. Она любила его и потому простила ему все его грехи. Они жили вместе еще несколько лет, пока море не взбунтовалось и морские чудовища не отбились от рук. Они уничтожали села, города, отравляли чистые источники. Все их прегрешения лежали на плечах юного Бога, поэтому он пообещал возлюбленной вернуться, ничего ей не объяснив и заверив, что он успеет вернутся до того, как она успеет произнести «Солнечное море». Она не смела произносить эти слова, боясь что он не сможет сдержать слово. Но годы шли. Она чувствовала не покидающую слабость во всем теле и лекарь — — Хватит, — Джон Блайт тяжело прокашлялся, накрыв своей рукой руку сына. — Я устал, мальчик мой. Продолжим завтра. Гилберт промычал что-то вроде согласия и накрыл отца пледом. Это было как ритуал, читать ему книги перед сном и обязательно дожидаться размеренного дыхания в вечерней тишине. Они могли часами обсуждать книги и всяческие рассказы, но с каждым годом отцу уставал все больше и больше. Это тревожило Гилберта. — Мисс Виллейн? Сиделка отца готовила пирог, судя по запаху. К слову, она чудесно готовила. Гилберт ее очень любил и она отвечала ему взаимностью. — Да милый? — Мне нужно отойти по делам, отец уже спит, я хотел предупредить вас. Она улыбнулась и буквально вытолкнула его из дому, когда он предложил остаться и помочь ей с готовкой. Он бы и остался, если бы не чувствовал нарастающее беспокойство от головы до пальцев ног. Он не мог в полной мере ощутить это чувство, просто потому что знал где его лекарство. Он всегда мог спастись, стоило ему лишь представить между своих рук талию Энн. И неожиданно для себя оказывается у их фермы, преодолев два километра пути пешком. — Бред, что я скажу Мисс Катберт? Лучше убраться отсюда. И, в последний раз взглянув на мутные от едва видной льдистой корки окна, разворачивается. — Гилберт! Мистер Блайт! Обернувшись, он натыкается на едва стоявшую на ногах Мариллу: растрепанную, взволнованную и полностью отдавшейся панике. Что-то случилось. Что-то случилось с Энн. — Мистер Катберт с утра уехал в город и… и я не знаю что делать, она в крови, — ее голос срывается, семеня за спиной у Гила. — Она умирает да? Моя девочка, — она надрывно заплакала, но ему было не до слез Мариллы. Распахнув дверь, он покачнулся от едкого металлического запаха крови. Энн лежала на полу, подложив под голову ладошки. Задранное до бедер неглиже обнажало толстые и глубокие на первый взгляд порезы, от которых тонкими засохшими линиями текла кровь. С белоснежной кожей девушки контраст лужи крови выходил пугающим и заставил сердце Гилберта пропускать удары. Взяв себя в руки и абстрагировавшись от назойливого плача Мариллы, он осмотрел каждый порез и облегченно выдохнул — ни какая из жизненноважных вен, проходящая там не была задета, пульс был слабым, но не смертельным. Кровотечение остановилось еще до его прихода, поэтому ему оставалось лишь наложить необходимые повязки, прежде продезенфицировав. Шрамы, конечно, останутся, но это последнее, что действительно волнует. Обернувшись к Марилле, он обнаружил что она спрятала лицо в ладонях и тихо всхлипывала. Он мог ее понять. Она впервые оказалась в такой ситуации и не знала как поступить. — Мисс Катберт, — тихо позвал он. Она взглянула на него сквозь пальцы, но ровно через секунду взяла себя в руки и вытерла слезы. — Мисс Катберт, мне нужно чтобы вы принесли горячую воду, марлю, спирт, успокаивающий бальзам и если нужно, нашатырь. — Конечно-конечно. Как только она скрылась изведу он аккуратно приподнял Энн с пола и уложил на кровать. Пуховое одеяло тут же пропитало рубиновые капли крови, но Гилу было плевать. Он подложил под ноги одну из подушек, чтобы было легче обрабатывать раны и разрешил себе выдохнуть. Потерять Энн казалось самой большой ошибкой в его жизни, он не был уверен, сможет ли жить после ее смерти. Нет, она не была его половинкой. Будучи цельным он сторонился половинчатых людей и искренне не понял что они имеют ввиду, когда делят сердце пополам. Его сердце было целиком и полностью в руках бледной девушки напротив. Он наклонился ближе к ее лицу и провел пальцем вдоль линии губ, про себя целуя каждую веснушку. Почему ее красоту видел только он? Этот выразительный блеск в глазах, едва видные бесцветные ресницы, мягкая линия челюсти, едва видные ямочки на левой щеке и подбородке, когда она по особенному хмурила лицо. Почему никто не купился на манерность в ее поведении, когда она закусывала нижнюю губу, или как широко бывают распахнуты ее глаза, стоит кому-то намекнуть что она в чем-то не права. — Черт, — думает он, — Энн лежит передо мной без сознания, а я думаю о том, как красивы ее губы. Чертов садист. — Гилберт, — Марилла распалагается у противоположного края постели, вымочив чистую салфетку в горячей воде и старательно стирая кровь, — Гилберт, с ней же все будет в порядке? Гилберт застыл на секунду, но быстро пришел в себя, отогнав мысли о другом, летальном исходе. — Не сомневайтесь, Мисс Катберт, с Энн все будет отлично, — хрипло почти шепотом ответил ей он и принялся обрабатывать раны водкой. Он радовался что порезы не нужно зашивать и можно обойтись стягивающими бинтами поверх стирелезованых ран. Всю процедуру они проводят молча и он радуется и этому. Радуется, что впервые за три года касается ее кожи. Чувствует ее под пальцами и клеймит это своим собственным безумием.

***

— Спасибо, милый. Марилла улыбается и предлагает чаю. Знает, что у них обоих нет никакого желания, но уставший воспаленный мозг требует соблюдать этикет. Вежливо отказавшись Гилберт тянется к ручке входной двери. — Ты же понимаешь, что это она сделала из-за тебя. Когда он не понимающе оборачивается Марилла уже поднимается по лестнице к дочери. Гилберт не знает куда себя деть. Конечно, она не случайно порезала себя бритвой. Конечно, для этого были серьезные причины, но он никогда не думал что именно он может быть спусковым крючком. Она не должна была так поступать, он этого не заслуживает, он не должен был становиться причиной ее боли. Гилберт содрогается. Неужели ты настолько меня любишь?