Шаг длиннее жизни

Боль. Она затопила все существо Гарри, завладела каждой клеточкой его тела. Он кричал, срываясь на скулеж, но не слышал ни звука. Он разодрал руки в кровь, остервенело царапая деревянный пол, но не чувствовал даже покалывания в пальцах. Он лежал в размазанном пятне собственной крови, притянув колени к груди, и не мог сделать вдох. Телу будто перестал быть необходим кислород, будто пропала потребность задействовать легкие, словно они рудимент, а не жизненно важный орган. Только когда перед глазами начало темнеть, а голова неожиданно стала легкой, судорога, сковавшая все тело юноши, прекратилась. Судорожный вдох, последовавший за этим, адским огнем обжег легкие, вызвал кашель, раздирающий и так травмированное от долгих криков горло. Гарри чуть внутренности не выплюнул, столь сильно его выворачивало, но это принесло неожиданное моральное облегчение. Спустя некоторое время, немного придя в себя, Поттер с трудом приподнял голову, осматриваясь. Странно. Вроде совсем недавно за окном была глубокая ночь, а сейчас солнце поднялось высоко над горизонтом. Не то чтобы Гарри это сильно волновало, особенно учитывая нарастающую боль в руках, но стоило запомнить на будущее, что на походы в комнату Северуса нужно закладывать не менее суток. Странно, правда, планировать свое время с учетом нервных срывов? Однако это было необходимо. Почти каждый день Поттер с раннего утра и до самой ночи проводил в заботах, связанных с судебным разбирательством, общении с журналистами, интервью и прочее, прочее, прочее… Выходные у него случались не часто, но это было и к лучшему. Потому что каждый выходной заканчивался слезами и разной степени разрушительности истериками. Он не захотел оставлять их дом, но жить в их комнате он себя заставить не смог. Тогда он точно пустил бы себе Аваду в лоб спустя несколько дней. Так что он переехал в свою комнату, а спальню Северуса закрыл на тяжелый замок, ключ от которого всегда носил с собой, но пользовался им очень редко. Точнее, это был первый раз после той, первой истерики, когда Гарри только вернулся домой с поля боя и нашёл прощальное письмо. Он продержался несколько месяцев на чистом упрямстве, забивая голову чем угодно, лишь бы не думать о своей потере. Впрочем, учитывая количество дел, это даже почти не было слишком сложно. Почти. Самым невыносимым временем суток стала ночь. Казалось бы, усталость должна была делать свое спасительное дело и просто-напросто выключать героя, как только его голова касалась подушки, но на практике все оказалось гораздо менее привлекательно. Впрочем, жизнь вообще несправедлива… Так говорил Северус. И был чертовски, просто тысячу раз прав. Кошмары преследовали Гарри почти каждую ночь, и самое прозаичное, что гораздо легче в них было переносить насилие дядюшки Вернона, нежели зеленую вспышку, которой закончилась жизнь его Северуса, а вместе с ним и Гарри. В этих кошмарах, как и в реальности, он вырывался из хватки Люциуса со всей возможной яростью и стремительностью. Он атаковал Дамблдора бомбардами, режущими, убивающими, он делал все... И не успевал. Каждый раз не успевал. Итог был всегда один. Он переживал это снова и снова, бесконечно видел стеклянный взгляд черных глаз, устремленный в никуда. И это был не тот взгляд, что смотрел на него когда-то с таким невероятным теплом, нежностью, заботой и любовью. Не тот, что он так любил и который никогда больше не увидит. Без которого жизнь потеряла смысл, без которого каждый вдох делался по инерции. Теперь он каждую ночь видел только стекло... В "хороших" снах он слышал самый прекрасный голос на свете, бархатный, глубокий. Голос, что раз за разом выводил его из истерик. Голос, который можно было слушать бесконечно, который любому рассказу придавал неповторимости - захватывал, поражал, пленил. Голос, вызывающий мурашки, когда раздавался прямо над ухом, и прерывающийся страстными поцелуями, которые юноша пил, как экстракт самой жизни. Голос, который призывал дышать вместе. А теперь этого "вместе" больше нет. Гарри каждый раз просыпался в рыданиях, мычал от разрывающей его душевной боли, закусывая подушку, и трясся в неконтролируемых конвульсиях. А когда немного затихал, мучился ощущениями, будто слышит рядом стук сердца своего самого дорогого человека. Лучше бы каждую ночь во снах его насиловал жирный Дурсль. Потому что та боль больше не казалось невыносимой. Скорее он испытывал отвращение, брезгливость, ненависть. Ему теперь было с чем сравнивать. Лучше вечное насилие, чем вечная утрата. Да все что угодно лучше. Только вот Смерти не ставят свои условия. Ее не трогают чужие страдания. Она собирает свою кровавую жатву, и лишь это для нее имеет значение. И не ее проблемы, что в мире живых остался кто-то раздираемый болью и воющий по ночам в подушку. Для него тоже придет время. Рано или поздно для всех придет. *** С трудом встав сначала на колени, а после, шатаясь, будто пьяный, и на ноги, Гарри медленно побрел к двери. На полу подсыхали пятна крови вперемешку со слезами, но сейчас это было не важно - он уберет следы своей истерики позже. Пальцы на руках распухли и представляли собой непривлекательное зрелище, боль накатывала волнами, становясь с каждым разом все сильнее, грозясь перерасти в цунами, и от этого… Было так хорошо. Руки перетянули на себя все внимание, и на душе установилось подобие временного затишья. То, что нужно. Дойдя до своей комнаты, Поттер, несколько раз чуть не уронив дрожащими мокрыми руками склянку, выдернул зубами пробку от обезболивающего зелья и залпом влил в рот. Отвратительное на вкус (приятным его мог сделать только любимый зельевар) пойло на миг обожгло слизистую, зато и облегчение пришло быстро. Так что Гарри занялся своими руками, со спокойствием удава смотря на растерзанную плоть и действуя исключительно механически. Ведь больше некому о нем позаботиться. Единственный, чья поддержка и забота была всегда актуальна, своевременна и нужна, теперь покоится в сырой земле, а больше Гарри никому не нужен. И ему никто не нужен. Ни сейчас, ни в будущем. Никогда больше. Юноша меланхолично вспоминал строки прощального письма Северуса, слабо ухмыляясь. Он писал о том, что хотел бы, чтобы Гарри когда-нибудь нашел человека, которого сможет полюбить. Но он ведь уже его нашел. И полюбил. Доверился. Подарил сердце, душу, всего себя. И его профессор, самая большая любовь и боль всей его жизни, забрал все это с собой за грань. Так что не было ни единого шанса, ни единой возможности того, что кто-то сможет приблизиться к герою магической Британии в будущем. Гарри Поттер выстроил вокруг себя неприступную крепость, взять которую не смог бы сам Мерлин. И его все устраивало. А на остальных было глубоко плевать. На все плевать. Ничто и никто больше не был важен. *** Нервный срыв – не то состояние, в котором можно находиться долго. Однако, словно торнадо, внезапно возникший над мирным океаном, он обладает невероятно разрушительной силой, последствия которой не проходят бесследно. Происходивший с незавидной регулярностью, плюс минус раз в три месяца, каждый такой срыв менял Гарри Поттера с пугающей неотвратимостью. Внешне, на публике, никаких изменений не было. И даже проницательный Люциус Малфой, с которым юноша общался довольно часто в связи с их объединением в тандем против Дамблдора, не мог заметить (а может, просто не хотел) каких-то разительных перемен. Зато сам Гарри их за собой видел прекрасно. Все началось с, так сказать, возвращения к истокам. После первого нервного срыва организм вдруг решил вспомнить свои ощущения прошлой осени, что еда – это зло, и стал реагировать не нее весьма однозначно. После недели борьбы с собой Поттер сделал неутешительный вывод, что пока воспоминания о Верноне столь отчетливы в его памяти, пихать в себя еду абсолютно бесполезно. И это его вовсе не радовало. И не потому, что он так хотел правильно питаться, а потому, что до конца разбирательства с Дамблдором, который неизвестно когда наступит, хотелось бы дожить, а такими темпами он доживет в лучшем случае до нового года. С неудовольствием и тянущим чувством пустоты на душе пришлось идти в лабораторию и искать записи Северуса о составе и дозировке тех растворов, использовавшихся в капельницах, что заменили Гарри еду почти год назад. К счастью, гениальный зельевар любил все систематизировать и отличался крайней педантичностью, поэтому сохраненные записи со всеми расчетами нашлись достаточно быстро. Вынужденный окольными путями обращаться к специалисту, Поттер теперь заказывал себе еду именно в таком виде и ходил с катетером в руке. Относительно хорошо было то, что организм отвергал не всякую еду, и те несчастные овощи и фрукты, что Северус давал ему с самого первого дня пребывания в этом доме, не просились наружу после употребления. В остальном же радости было мало. Потеря нескольких килограммов веса не была критичной для здоровья, зато была весьма заметной внешне, так что похожая на кокон своей закрытостью одежда стала не столько имиджевым решением, сколько необходимостью. Никто не должен был видеть его слабости сейчас. Достаточно того, что все знали о его слабости тогда. *** Еженедельные походы на кладбище стали особым ритуалом, вносящим в существование Гарри Поттера некоторую стабильность. Он приходил туда ночью или ранним утром - самое "мертвое" время для посещений кладбища. Знать, что у твоего монолога есть невольный (а может и вольный, в свете последних событий) слушатель, совершенно не хотелось. Гарри находил какое-то особое, очень извращенное удовольствие чуть ли не вылизывать те пару квадратных метров вокруг могилы, относящиеся к конкретному памятнику, проявляя тем самым заботу... о ком? О Северусе? Нет, все же у строения имени Гарри Поттера еще имелась хоть и косая, но крыша. Скорее, он заботился о сохранении самой памяти о любимом человеке. Он хотел приходить сюда каждую неделю и точно знать, что это место не заброшено, не забыто, что оно гостеприимно ждет его. Будто он раскрывает свои объятья, готовый выслушать и помочь оставить здесь хотя бы часть груза с души. Во время своих визитов Гарри делился последними новостями, иногда с гордостью и злорадством повествуя о неудачах Светлейшего, а иногда стыдливо признаваясь в собственных промахах. Но в основном он говорил о чувствах. Тех, что были между ними, когда Северус был жив, и тех, что разрывали душу юноши сейчас, когда от его зельевара осталась только гравировка на холодном безжизненном камне, лишь строгим исполнением напоминая характер погребенного под ним человека. В первые посещения он не мог сдержать слез и в основном просто выпускал эту энергию, уходя опустошенным, но успокоившимся. Однако с течением времени отношение к этим визитам несколько изменилось. Было по-прежнему больно (хотя больно Гарри было 24 часа в сутки, 7 дней в неделю и 365 дней в году), но слезы больше не текли нескончаем потоком по его лицу. В один ничем не примечательный день герой магической Британии принял окончательное решение относительно своей жизни, и после этого был достаточно спокоен. Только дотронуться до камня так и не мог. Водил руками по земле, зарывался в нее пальцами, сидел исключительно на ней, но прикосновения к камню были своеобразным табу. Только не сейчас, когда у него впереди столько дел. Сложные цели сами себя не достигают. *** Наиболее отвратительным последствием нервных срывов, как выяснилось далеко не сразу, стало вовсе не вернувшееся расстройство пищевого поведения. О, это вообще была такая мелочь по сравнению с тем, что начало происходить с юношей... Также это не были: прогрессирующие раздражительность и жестокость; бессонницы, кошмары и привыкание почти ко всем базовым зельям. Самым ужасным стало то, что кошмары из снов перекочевали в период бодрствования. Раньше утро приносило с собой спасительное избавление от терзающих картин и давало передышку до наступления ночи. Но с каждым месяцем становилось хуже. Находясь дома, Гарри чуть ли не наяву видел то, что происходило в каждом уголке их дома, и больше всего это было похоже на галлюцинации. Материальные галлюцинации. Иногда он зависал на одном месте чуть ли не на несколько часов, выступая третьим наблюдателем. Как будто мало ему было того, что Северусом был пропитан каждый сантиметр это дома - самого прекрасного и самого ужасного одновременно. Гарри и так видел его во всех вещах, что находились здесь. Теперь же он начал видеть Северуса со стороны. А иногда их обоих из прошлого. Видел их разговоры. Их дуэли. Их счастье. Поцелуи. Секс. Стоял, словно приклеенный к полу, и, казалось, даже не моргал. Ощущал себя и там, и здесь, и каждый раз после едва удерживал в трясущихся руках бокал коньяка, наполненный до краев. Один бокал. В то время как второй стоял рядом, пустой и холодный, который больше не согреют изящные руки его дорогого зельевара. Кстати, это стало еще одной проблемой. Коньяк с некоторых пор начал частенько заменять воду, и на него почему-то организм не реагировал столь враждебно, как на еду. Да и вообще почти не реагировал – опьянеть получалось только после распития целой бутылки. Это уже крайне походило на алкоголизм, но, поскольку не создавало видимых помех для уничтожения репутации Дамблдора, игнорировалось Гарри Поттером целиком и полностью. И плевать, что в будущем это выльется в язву желудка, цирроз печени и что-либо еще. До будущего еще надо дожить. Что казалось все более маловероятной перспективой, ведь галлюцинации о счастливых моментах прошлого начали стремительно меняться... Это было что-то типа разрушения четвертой стены. Еще вчера Гарри был третьим лишним, а сегодня он сам из прошлого обращается непосредственно к нему нынешнему, и Северус, кажется, смотрит ему прямо в душу своими черными глазами. Живыми черными глазами... Что нужно делать в такой ситуации, если не брать в расчет срочный переезд в отделение больницы Св. Мунго для душевнобольных? Как себя вести? Отвечать на заданный вопрос? Участвовать в обсуждении на равных правах? А что, если все вопросы и высказывания не о том, какую рубашку надеть или какая погода за окном, а почему Гарри смеет жить, когда Северус мертв? Почему Гарри смеет ходить по этому дому, хозяина которого не смог сберечь, не смог за столько месяцев решить простейшую задачку, не увез на край света подальше от безумных Лордов, наплевав на это идиотское всеобщее благо, которого один черт нет и никогда не будет? Как может Гарри вообще себя выносить, зная, что это он должен был умереть? Он был крестражем, и был им почти пятнадцать лет, так почему не он сейчас гниет в земле, а тот, кто больше любого другого заслуживает жить? Гарри не знал, что на это ответить. Не знал, как после этого вставать и идти продолжать работу по дискредитации Дамблдора. Ведь они не сказали ни единого слова лжи. Все было именно так. И это убивало. Хотя раньше казалось, что то, что мертво, умереть еще раз не может. Оказалось, нет ничего невозможного. По крайней мере, для него. Ведь после каждой такой встречи Гарри умирал снова и снова, и снова, и снова, и так до бесконечности, без возможности остановиться, без возможности ответить хоть что-то. И с этим ему приходилось существовать, потому что он пообещал. Не себе, Северусу. Пообещал уничтожить Дамблдора, чего бы это не стоило. А стоило это всего. *** В очередной раз, когда Гарри не мог вздохнуть от захвативших грудную клетку спазмов, пришла идея вернуться к лезвиям, как наиболее действенному методу выхода из состояния истерики. Однако лезвий под рукой не было, да и вообще ничего не было, кроме осточертевших зелий на прикроватной тумбочке. Воздух в легкие так и не поступал, а закончить жизнь сейчас, когда вскрылись новые подробности злодеяний Дамблдора, было бы слишком глупо. Поэтому флакон с, кажется, умиротворяющим бальзамом был безжалостно разбит, а осколки чуть ли не вдавлены сильным резким движением в покрытое старыми шрамами предплечье. Обжигающий вдох, саднящий кашель, залитые кровью простыни. Все хорошо. Он снова способен дышать. Не с Ним. Но для Него. *** После этого происшествия было принято разумное решение найти лезвия и все же вернуть их на законное место возле кровати, однако… Это оказалось невозможным. Гарри смотрел на острые железки, железки смотрели на него. А перед глазами стоял любимый брюнет, протягивающий ему новый дневник и новые лезвия, которые не вызовут заражения крови. И та просьба не использовать одно и то же дважды, обещание дать новые... Он никогда не лечил поврежденную руку полностью. Его Северус знал Гарри гораздо лучше него самого. Был рядом, и одним своим присутствием делал жизнь сломленного юноши лучше. Ярче. Осмысленнее. Делал его жизнь жизнью, а не существованием. Так какие, к черту, лезвия, если один их вид вызывает зудящую в сердце боль? *** Мысли о сложностях самобичевания, вызванные последними открытиями, привели к идее идти от самого термина. Самобичевание – бичевание себя. Вполне подходит – подобное никак не ассоциируется ни с Северусом, ни с Верноном, ни с кем бы то ни было. Идеальный вариант. К тому же в доме на Гриммо подобное добро было в неплохом ассортименте – древнейший и благороднейший род Блэков отличался исключительной любовью к людям и имел для проявления этой любви все необходимые приспособления. Короткая плеть из хорошей жесткой кожи казалась в руке чужеродной. Гарри никогда раньше не сталкивался столь близко с настоящими орудиями пыток, и новый опыт был… интересен. Это удивляло – Поттера давно ничего не могло впечатлить, но вид плети, ощущение ее шершавой рукояти и предвкушение новых ощущений однозначно были тем самым глотком свежего воздуха, так необходимого сейчас. Как оказалось на практике, орудовать таким агрегатом – это тебе не палочкой махать. И если вторая требовала точности и четкости движений, хорошо развитой мелкой моторики, то для управления плетью нужно обладать достаточно большой физической силой, идеально контролировать запястье и понимать траекторию движения каждого хвоста орудия. Но Гарри Поттер – хороший ученик, когда ему достает мотивации. Поэтому он потратил немало времени на то, чтобы освоиться с кожаной "подругой", и результат однозначно стоил того. *** Воспоминания о первом использовании плети для вывода себя из истерики Гарри лелеял так, как ни одно другое за последние много месяцев. Ощущения от нанесения порезов и ударов жесткой кожи отличаются более чем полностью, и вторые имеют эффект гораздо более впечатляющий и стремительный. Буквально, каждый удар по спине и ребрам просто-таки вбивает в легкие воздух. Что, казалось бы, странно: обычно порка плетью описывается в прямо противоположном ключе с выбиванием воздуха из легких, но когда у Гарри что-то было как у всех? Свист. Пламенные, обжигающие объятья каждого из пяти хвостов плети, оставляющие багровые кровоподтеки на светлой коже. Судорожный вдох. Протяжный стон. Ручейки слез, стекающие по подбородку, шее, падающие каплями на деревянный пол. Закушенная до крови губа. И снова свист. Тремор рук, но хватка на рукояти плети не ослабевает до самого конца лечения. Лечения. Или же наказания? Гарри не может ответить себе на этот вопрос. Зато он знает, что после сеанса самобичевания ему станет лучше. И пусть это облегчение придет всего на несколько часов, оно того стоит. На спине и боках нет живого места, все они испещрены полосами разной степени цветности, в некоторых местах кожа рассечена до крови. Гарри лежит на кровати на животе, в комнате гуляет прохладный ветер, приятно ласкающий пылающую травмированную кожу. Пульсирующая боль, разливающаяся по всему телу, отгоняет мысли об изнасилованиях. Отгоняет даже те, самые страшные, об Аваде, унесшей жизнь его самого дорогого и любимого человека. Наверное, Гарри Поттер сходит с ума. Ведь за все прошедшие месяцы он впервые засыпает с улыбкой.