nothing to lose

      Было так приятно снова погрузится в хрупкую тишину, изредка прерываемую звуками полусонного города, хотя меньше часа назад в голове был ворох мыслей и окружал лишь стук ударных и пронзительные гитарные рифы. Резкий поток холодного ветра освежает — поправляю капюшон куртки. Все бы ничего, но так можно и замерзнуть. Жаль, что пришлось возвращаться в студию из-за дырявой головы, забывшей про телефон. Джефф должен позвонить утром, он обещал хорошие новости. Изо рта уже вырывается облачко белого пара. Забавно, время так быстро летит.       Коридор был пуст. Атмосфера для меня после ухода группы всегда была особенной — густой, наполненной отзвуками только что отыгранных партий. Я размял замерзшие пальцы — костяшки приятно хрустнули в такт потрескиванию люминесцентных ламп. Еле как нащупал в кармане ключи от помещения и уже потянулся к замочной скважине, как вдруг звук голоса за дверью заставил остановится. Рука с ключом замерла в нескольких миллиметрах от цели.       Совсем чужой голос, перекрученный такой дикой, задыхающейся злостью, что у меня внутри всё сжалось в зябкий комок. Я тихо прильнул к двери, сам не понимая, зачем. Вторгаться было нельзя. Это знание врезалось в меня физически, как стена. Но и уйти я тоже не могу.       — Что? — Нет. Показалось. Это все же Беннингтон. Глухой стук о стену, за ним быстрые шаги. Кажется, из стороны в сторону. — Ты не можешь так поступить со мной! Блять! — сдавленный, надорванный звук. Не крик. Голос, переламывающийся пополам от усилия не закричать по-настоящему. Злость. Отчаянная злость, загнанного в угол. Я невольно отпрянул на шаг. Никогда не слышал, чтобы Честер так… говорил. Даже в наших самых жёстких перепалках.       — Ты не… Чёрт! Прошу, не рассказывай им ничего. Ни слова. Ради всего святого… После всего, что между нами… — будто его перебили, Честер внезапно замолкает. Я и сам не издаю и звука, и не только потому, что не хочу быть услышанным. Словно нечто тяжелое опустилось на грудь. Совершаю ли я преступление, находясь здесь? Из собственных размышлений меня вырывает тихий скрип дивана и в аккомпанемент к нему звон сталкивающихся друг с другом стеклянных бутылок. Скорее всего, он пьян. Нехило пьян.       Ответ собеседника на том конце линии никак не разобрать, слышно только вибрирующий гул. И потом — тишина. Абсолютная, но такая мимолетная тишина. Её прервали гудящие коридорные лампы и моё тяжелое дыхание. Мне нужно было уйти. Вторгаться было немыслимо.       — Мне жаль, я… — едва слышимый голос снова, но не злой, а… опустошённый. Словно из него выдернули стержень. — Боже, Сэм, мне так жаль…       Сэм… Всё ясно.       Это короткое, домашнее имя в его устах прозвучало как звук выстрела в тишине, но так, если бы пистолет был разряжен. Не «Саманта» — официально, отстраненно, как она представилась бы на собрании. А «Сэм». Тот самый сбивчивый, тёплый слог, который я когда-то мельком слышал в его рассказах о Финиксе, когда дела шли ещё более-менее. «Сэм не очень любит стоять у плиты», «А Сэм терпеть не может этот фильм, ей больше заходят дерьмовые комедии». Её образ у меня в голове был смутным — даже скорее не образ, а понятие: человек, который ждёт его где-то там, в другом штате, в другом, привычном мире, к которому он иногда возвращается. Опора. Якорь.       И это «жаль», выдавленное им сейчас, не было похоже на извинение. Оно прозвучало как признание полного, безоговорочного поражения. Как звук ломающейся кости.       Слово «развод» пронеслось из уст Беннингтона не как удар под дых, а как хирургический разрез. Чисто, без крови и кучи вываливающихся из тебя внутренностей. Озвученное чётким и ровным тоном, будто констатируя факт отключения электричества. У меня окоченели пальцы, сжимающие ключи. Это было не про бытовые неурядицы. Это не ссора.       Это — приговор.       — Я всё подпишу… Что угодно, что скажешь. — И Честер принял его без борьбы. В этой покорности было что-то ужаснее любой истерики. Я почувствовал, как от нервов сжимаются внутренности. Захотелось просто испариться, исчезнуть, не быть этим случайным свидетелем чужого конца света.       — Ладно, Сэм, я понял. Держи телефон включённым, — пробормотал он последнюю, немного детскую просьбу.       Я отшатнулся назад, вжался спиной в прохладную стену коридора, пытаясь не дышать. Чувствовал себя последним вором, укравшим что-то бесценное и хрупкое. Внутри всё с самого начала кричало, чтобы я ушёл. Но я остался. Из-за двери послышались резкие, тяжелые шаги. Я дёрнулся в сторону, намереваясь скрыться за ближайшим углом, но дверь распахнулась раньше, чем я успел сделать бы и шага.       Он появился в проёме. Честер. Но не тот, что час назад неугомонно смеялся над очередной дурацкой шуткой Джо. Я стыдливо поднял взгляд и что-то сжалось внутри: лицо напротив было серовато-белым, безжизненным, в точности как цвет пепла тех сигарет, что он постоянно курит. Карие глаза смотрели чётко в мои, совсем без мысли разорвать контакт. Я тоже замер, пригвождённый, будто чудное насекомое-экспонат в чьей-то энтомологической коллекции. В этом глубоком, тёмном взгляде не было ни шока, ни злости на меня или на жену. Там было абсолютное ничего, леденящее не хуже морозного ветра за окном. Он знает, что я был здесь всё это время. Моё лицо, наверное, выражало всю мою ошарашенность и неловкость.       — Я… забыл сотовый, — выпалил я первое, что пришло в голову, глупо сжимая в руке связку ключей.       Он не смотрел на ключи. Он вообще не сводил меня глаз, пока взгляд его медленно фокусировался, становясь острым и колким. Не против меня лично. Против самого факта моего присутствия здесь и сейчас.       — Подслушивать — нехорошая привычка, Шинода. — Его голос был ровным, монотонным. Чересчур спокойным. Именно от этого больного спокойствия у меня по спине пробежали мурашки. Кажется, что именно такой голос у человека, переступившего через какую-то последнюю черту внутри себя. Руки сами потянулись к куртке, одёргивая ее в каком-то нелепом желании хоть чем-то себя отвлечь и выйти из ступора. Пиздец, я веду себя как кретин.       — Я не… я только подошёл, а ты… — я сдался, отвёл взгляд, принимая своё поражение. Врать было бесполезно и гнусно. — Ладно. Я слышал. Про развод. Мне… чёрт, Честер, мне жаль.       Я сказал это искренне. И в ту же секунду понял, что совершил ошибку. «Мне жаль». Те же слова, что он только что говорил Саманте. Финальный аккорд — диссонансная гармония без разрешения, повиснувшее напряжение без видимого конца. Честер вздрогнул, будто его хлестнули по открытому нерву.       — Не надо, — резко отрезал он, и попытался пройти мимо, отгородиться, но в этой неестественной скованности, читалось не желание уйти, а незнание, куда идти. — Забудь. Это не твоё дело.       Что-то внутри меня ёкнуло и перевернулось. Не разумом, а каким-то более глубинным чувством я ощутил, что самой глупой ошибкой будет дать ему уйти. Ошибкой в расчетах, неправильно составленной схемой, из-за которой всё в итоге замкнёт и нахер сожжёт.       Я не схватил его. Просто сделал шаг вбок, не отступая, и оказался на его пути. Не баррикадой, а просто присутствием. Тупым, навязчивым, как его собственная тень, которую нельзя было отбросить. Он остановился, напряжение исходило от него волнами, как жар от раскалённого металла.       — Не моё дело, знаю. Поэтому и не спрашиваю. — На мои слова у Честера никакой реакции не было. Мой взгляд метнулся вглубь нашей студии, оценивая обстановку. Возле дивана и впрямь стояло три бутылки крепкого спиртного, как я и предполагал. Одна из них практически пуста. Откуда у Беннингтона такие запасы — та ещё загадка. — Пойдём, выпьем. Молча. Если хочешь.       Он не ответил. Не согласился, но и не ушёл. Просто повернул голову, и его взгляд скользнул мимо меня к тем бутылкам, задержался на них, и образовавшуюся тишину вокруг нас прервал тяжелый вздох — что-то вроде признания себе в том, что другого выхода, кроме как провалиться в это «оцепенение», у него сейчас нет. Складывалось впечатление, что с этого момента каждое движение давалось Беннингтону с усилием, он развернулся и прошёл обратно в комнату, к дивану. Не приглашая меня следовать. Просто принимая факт моего присутствия как неизбежность.       Я наскоро скинул куртку и пока пытался найти в шкафу стаканы, возможно отсутствующие вовсе, Честер церемониться не стал — это я понял по скрипу старого дивана и звуку открывающейся бутылки.       — Я правильно понял, что будем пить без стаканов?       — Ты минуту назад говорил, что будем пить молча. — Этот тихий упрёк заставил меня закрыть рот, шкаф и сесть рядом с рыжей фурией. Или фурием… Фурром? Да бля, нет такого слова… Надеюсь, я не слишком близко. Его цепкие пальцы сжимали бутылку с таким остервенением, что кажется — ещё секунда — мелкие осколки стекла полетят во все стороны, но Честер будто этого не замечал вовсе. Сейчас в его выражении лица вообще ничего нельзя было понять, по крайней мере я не могу. Наверно и не нужно. А вот что нужно сделать — это перестать пялиться так на него, как придурок.       Беннингтон молча передаёт мне бутылку, в ней действительно сохранилось тепло его рук. Совсем не брезгую, сразу делаю большой глоток и тут же морщусь от горечи предложенного пойла. Это с трудом можно пить, а про наслаждение от выпивки и речи не идёт. Ужасно. Жар сразу же течёт ниже по телу, давая хоть какую-то точку отсчёта в этой немой, тяжёлой реальности, и мне остается только откинуться на спинку дивана и принять тот факт, что я сам всё это предложил.       Мы сидели и пили. Молчали. Потом снова пили. И снова молчали. Время словно перестало быть, перестало иметь суть, хотя до этого всегда неумолимо утекало без оглядки. Тишина незримым тяжелым одеялом обволакивала меня, как тонкая паутинка пойманную в сеть муху, которая, как ни странно, смирилась со своей нелегкой и даже печальной участью. Мы оба были здесь, в этой сети — но не было паука. Казалось бы, как это без паука движется паутина, опутывая своих несмышлёных жертв? Это ведь сама суть такого хищного существа — плести нить, охотиться, есть. Хотя и мимолетного взгляда на нашего вокалиста хватило бы, чтобы отметить его схожесть с полусъеденным мелким насекомым, со скукоженным экзоскелетом и… О чём я вообще?..       — Дурацкая идея, — наконец выдохнул Честер. Его голос стал ниже, глубже, просквоженный хрипотой и алкоголем. Я кивнул, не споря. Соглашаясь не с оценкой, а с фактом: да, дурацкая. Лучшая из худших. Но иных вариантов на столе не лежало.       — Но других нет, — сказал я так же тихо, не как утешение, а как констатацию положения на отрезке пути, где все остальные ответвления были отрезаны. Я снова поднёс горлышко бутылки ко рту, немного жидкости пролилось на одежду. Уже давно начата вторая бутылка. — Сука. Рот дырявый. — Честер снял очки, отложил их и медленно повернулся ко мне, а я, подумав, что он хочет забрать виски, протянул ему бутылку, но та так и осталась у меня.              — Ты же… правда не станешь… — Беннингтон начал и замер, крепко сжав челюсти, будто бы что-то мешало ему договорить полностью. Но я и так понимаю, о чем он.       — Нет. Не стану спрашивать. Не стану лезть. Не стану делать вид, что понимаю, в чём дело. Мы просто посидим и допьем этот чёртов виски вместе.       Если бы освещение было ещё хуже — я бы не увидел то, как он смотрит: не было уже ни злости, ни той страшной пустоты. Была лишь невероятная усталость, и клянусь, я никогда такой не видел. Словно всё его нутро противилось идее выстраивать барьеры и осталась только голая уязвимость. Честер изучал моё лицо несколько долгих секунд, будто ища подвох, а затем еле заметно кивнул, взял бутылку и отпил снова. Совершенно не морщась. Может, он даже наслаждается его вкусом?       — Нет, наслаждения тут мало, — я это в слух сказал? — Это очередная привычка, без которой я не могу. Как у моряков, долгое время отправлявшихся в плавание в океаны, не раз пропитавшихся морской солью — отвращение к пресным водоёмам.       — Почему ты так решил? Не думаю что все моряки такие. — Этот вопрос всерьёз заставил меня задуматься, пока Беннингтон всё продолжал опустошать бутылку. Кажется, что ему глубоко плевать на мой вопрос и он не собирается отвечать.       Он чуть повернул голову, глянул на меня — впервые не пусто. Там мелькнуло что-то живое. Больное, но живое. Слишком много всего было в том, как он держался, как сидел, будто диван под ним — не мебель, а уступ, с которого в любой момент можно сорваться. Я сделал ещё один глоток, уже меньше, осторожнее. Алкоголь перестал быть жгучим, стал вязким, как густой сироп, заполняющий грудную клетку, притупляя края мыслей. Или, наоборот, делая их слишком чёткими.       Мы снова замолчали. Не потому что больше нечего было сказать — наоборот, слов стало слишком много, и все они мешались под ногами, как битое стекло. Ловлю себя на том, что слишком внимательно слежу за его дыханием. За тем, как грудь медленно поднимается и опускается, будто каждое движение — отдельное усилие. Слишком странное наблюдение для «просто молча выпить». Я отвёл взгляд, но ощущение не исчезло — наоборот, стало назойливее, как застрявшая под кожей заноза.       — Она сказала, что больше не может, — внезапно произнёс Честер. Это звучало как продолжение мысли, которую он крутил уже несколько часов. Голос был ровный, почти будничный, от этого становилось только хуже. — Что каждый раз, когда телефон звонит поздно вечером, она ждёт не меня, а… — он чуть махнул рукой, не особо подбирая слова. — Плохих новостей. Не может просыпаться в страхе от каждого звонка. Постоянно проверять, закрыта ли дверь.       Он усмехнулся, но это было скорее движение мышц, не более. Я не перебивал. Даже не кивнул. Любое движение сейчас показалось бы слишком громким. Мне хотелось задать множество вопросов, но это был самый удачный момент для простого молчания.       Честер приоткрыл глаза, посмотрел на меня сбоку. В этом взгляде не было защиты — лишь усталость. Его плечи были напряжены — не так, как у человека, готового к драке, а так, как у того, кто устал держать спину прямо и всё равно продолжает это делать по инерции.       И я тут я чётко осознал: он начал говорить не потому, что хотел.       А потому, что больше не мог молчать.       — Сэм всегда была… — он замялся, подбирая слово. — Приземлённой. Не в плохом смысле. Она умела жить нормально. Работать, планировать, думать о будущем так, будто оно… гарантировано. — закончив, вокалист снова взял бутылку, в этот раз движение было резким, нетерпеливым, но не стал пить сразу. Просто повертел её в руках, разглядывая этикетку так внимательно, словно в ней был зашифрован ответ. Я воспользовался этим моментом.       — Я думаю — это хорошее качество. Когда не сильно зацикливаешься на окружающих тебя вещах, проблемах и прочей херне. — Я вздохнул, оглядывая студию и запуская пальцы в волосы, разглаживая растрепавшиеся пряди. — Многим из нас оно бы не помешало.       — Да, хорошее. Но не тогда, когда есть тот, кто всё время портит эту иллюзию, — сказал Беннингтон так тихо, что пришлось напрягать слух. — Даже когда старается не портить. Особенно когда, блять, старается.       Между нами повисла пауза. Не неловкая, скорее тяжёлая, осмысленная, почти осязаемая. Я не торопился её заполнять. Чувствовал, что с лёгкостью могу сказать что-то не то. Чуть наклоняю голову, рассматривая его лицо. Свет ложится неровно, подчёркивая резкие линии лица и усталость под глазами. Никогда раньше не видел его таким — не на сцене, не в шутках, не в злости. Просто… обычным, простым. И от этой мысли стало даже не по себе.       — Она не любит неопределённость. А со мной её всегда было слишком много… Раньше она верила, — сглотнув, Честер продолжил, — Верила, что я просто… сбился. Что это временно. Что стоит мне за что-то зацепиться и всё встанет на место. — Он сделал глоток. Долгий. Замечаю, как напряглась его челюсть. Я вдруг ясно представил себе не абстрактную «жену», а живого человека, который годами держал для Беннингтона дверь приоткрытой, пока он сам стоял на пороге и решал, входить или снова уйти. — А теперь говорит, что устала быть тем, за что я цепляюсь.       — Музыка — это тоже неопределённость, — подметил я. — Но ты ведь в ней живёшь.       — Это да. — Он хмыкнул, коротко и сухо. — А вот за её пределами… — Честер замолчал, будто споткнулся о собственную мысль. Потом торопливо махнул рукой. — Неважно, забей.       Это «неважно» прозвучало слишком… важно?       Слова легли между нами тяжёлым грузом. Я напрягся, но промолчал, внимательно изучая профиль. На линию скулы, резкую даже в этом тусклом свете. На губы — сухие, чуть приоткрытые, будто он собирается сказать что-то ещё.       — Она боится, — добавил он после паузы.       Я взял третью, неначатую бутылку и, открыв её, сделал пару глотков. Алкоголь снова обжёг горло, но это было даже кстати — помогало не сказать лишнего.       — И я… — он замялся, впервые за всё время. Тяжело сглотнул, а я только и смог, что проследить за резким движением кадыка на бледноватой шее. — Я не могу её за это винить.       Я почувствовал, как что-то неприятно сжимается под рёбрами. Мысли зашли не туда. Совсем не туда. Честер посмотрел на меня, и наши взгляды снова встретились. На этот раз я не отвёл свой.       — И ты решил отпустить.       — Я решил не держать, — поправил Беннингтон. — Разница есть.       Я кивнул. Сейчас я начинаю понимать, что разбирать слова на составляющие и пытаться подобрать правильное — не самое главное. Нужно просто быть здесь — в этом промежутке между его прошлым и тем, что он пока не готов назвать будущим. Замечаю, что Честер начал раскачиваться — едва заметно, почти как маятник.       — Ты так делаешь, когда нервничаешь? — спросил я, сам не зная, зачем озвучил это. Он замер, потом усмехнулся.       — Чёрт. Настолько заметно?       — Только если пристально посмотреть, — пожал я плечами.       — Значит, ты смотришь, — протянул он, но в голосе не было привычной насмешки. Скорее — лёгкое удивление. Я почувствовал, как где-то под рёбрами что-то сжалось, но сделал вид, что ничего не произошло.       — Эм… Иногда, — поспешно ответил я. — Просто… проверяю, не улетел ли ты куда-то.       — Ха! А если улетел? — Беннингтон развернулся ко мне, опираясь локтем о спинку дивана, впервые на его лице появляется подобие улыбки. Мне показалось, что без его очков намного проще рассмотреть, о чём он думает.       — Тогда постараюсь вернуть, — сказал я. И только после этого понял, что сказал вслух.       Он внимательно оглядел на меня. Слишком внимательно, словно сканируя каждый сантиметр. Я поймал себя на том, что задержал дыхание, и только через секунду заставил себя выдохнуть.       — Смелое заявление, — тихо сказал он и отвернулся, уставившись куда-то в темный угол комнаты. — Обычно люди предпочитают не связываться с таким.       — Ты прав, обычно — да.       Честер хмыкнул и чуть придвинулся ближе, так что теперь его колено почти касалось моего. Я отметил это просто как факт — вообще без анализа, без каких-либо выводов, без особой причинно-следственной связи. Но замер, не в силах сдвинуться.       — Саманта говорила что-нибудь… конкретное? — спрашиваю осторожно, полушепотом, с надеждой перевести внимание свое и Беннингтона на что-то другое. — О том, чего хочет? — Честер перехватил мой взгляд и усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.       — Хочет, чтобы всё это закончилось. Похер каким способом. — Он поднял на меня взгляд. — Иногда мне кажется, что для неё я стал чем-то вроде… фонового шума. Постоянного, почти незаметного напряжения, к которому привыкаешь, но которое всё же медленно сводит тебя с ума.       Он посмотрел на меня, и на секунду мне показалось, что сейчас он расскажет всё. Но его взгляд снова ушёл в сторону. Я почувствовал, как внутри что-то неприятно ёкнуло. Не жалость — странное, глухое понимание, от которого ты не знаешь, что делать.       — И ты согласился, — сказал я тихо.       — А что мне оставалось? — вокалист пожал плечами. — Держать её дальше? Уговаривать? Делать вид, что всё наладится, если просто подождать ещё немного? — Он наклонился вперёд, опёрся локтями о колени, и на секунду мне показалось, что он сейчас скажет что-то важное — не про неё, а про себя.       — Я устал врать, Майк. Даже когда вру молча.       Это прозвучало неожиданно лично. Я ощутил, как невольно напрягся, будто это признание было адресовано не мне, не миру в общем, а Честером для себя самого. И это чувство — быть включённым в чужую исповедь — оказалось странно тягучим, зыбким, почти опасным.       — Ты не врёшь сейчас, — поторопился с ответом я, сам не до конца понимая, зачем. Будто бы от этого зависит моя жизнь. — По крайней мере, мне так показалось.       Он посмотрел на меня искоса.       — Ты всегда так во всём уверен?       — Нет, — честно ответил я. — Нет, конечно. Но иногда… — я запнулся, подбирая правильную формулировку, — иногда достаточно того, что человек не пытается выглядеть лучше, чем есть.       Честер снова улыбнулся. На этот раз — мягче, теплее, улыбка словно словила и задержала в себе отблеск тусклых потолочных ламп, приумножая свет. И немного слепит меня. Может, мне так кажется под воздействием не меньше литра виски. Если не больше. Если эту жидкость вообще можно так назвать.       — Саманта всегда мне говорила, что я слишком хорошо умею прятаться. Даже от самого себя. Она просила меня… разобраться со всем этим, — добавил Беннингтон, не глядя на меня, будто всем своим видом показывая, что не желает быть услышанным. — С тем, что тянется за мной хвостом. Дала мне срок, — наконец добавил он и неопределённо повёл рукой в воздухе. — Не то, чтобы я мог хоть что-то сейчас изменить.       — И что это за хвост? — осторожно спросил я.       — Я сам, — коротко ответил он. — Мои проблемы и неудачные решения. Моя нестабильность. — Это слово прозвучало почти официально. Как диагноз. «У вас обнаружили тонзиллит, нужны антибиотики».       — Ты любишь её? — вопрос сорвался с языка сам, до того, как я успел обработать информацию поддатым мозгом. Тут же пожалел об этом, но было поздно. Уверен, сдержался бы, если бы выпил меньше.       Честер не сразу ответил. Он долго смотрел на бутылку, будто там, на самом дне, было написано что-то важное, непременно самым мелким шрифтом.              — Не знаю. Сложно сказать. Любил. — Он откинулся на спинку дивана, прикрыв глаза. Плечи его чуть опустились, будто он наконец позволил себе расслабиться — или сдаться. — Наверное, поэтому даже рад, что мы разводимся. Это давно напрашивалось.       Ответить я смог только понимающим кивком. Голова была забита другим: мы сидели рядом, как обычно бывает, Честер всё глотал свой ужасный виски, будто бы вообще не знал, что люди от такого количества безумно пьянеют, а некоторым даже становится херово; а я тоже уже прилично пьян, и вдруг ловлю стремительно ускользающую мысль о том, что мне важно не нарушить эту минимальную дистанцию — и в то же время странно приятно ощущать её. Это заставляло быть внимательнее, осторожнее в каждом движении. Я старался не зацикливаться на этом, но мысли упрямо возвращались, будто бы мне не о чем больше думать, кроме этого.       — Знаешь, — сказал он вдруг, будто ненароком, — иногда кажется, что если бы я вовремя закрыл одно старое дельце, всё могло бы сложиться иначе.       Фраза вырвалась легко, почти небрежно, затесалась между строк. Беннингтон тут же сделал вид, что сказал что-то совершенно обычное, а я титаническим усердием заставил себя выдернуться из назойливых мыслей и сфокусировать свой взгляд на собеседнике.       — Какое? — спросил я осторожно, невзначай, стараясь, чтобы это звучало естественно. Он перевёл на меня настороженный взгляд. Впервые за весь вечер. Стало не по себе.              — Старое, — ответил он после короткой паузы. — И не твое.       Точка. Не мое дело. Я понял. Прямо физически ощущается то, как разговор мягко, но твёрдо упёрся в тупик.       — Ладно, — сказал я, подняв ладони вверх, словно принимая правила игры. — Я не лезу.       Честер выдохнул. Чуть заметно. Как будто ожидал сопротивления.       — Спасибо.       Это «спасибо» было тихим, но в нём было больше смысла, чем во всех предыдущих сказанных когда-либо словах. Я вдруг осознал, что Честер сидит слишком близко — или мы оба постепенно сократили расстояние, не отдавая себе в этом отчёта. Наши плечи тесно соприкасались, и это простое осознание странно выбивало из колеи. Его физическое присутствие было слишком отчётливым: тепло, запах табака и алкоголя, совсем не тяжелый, не приедающийся приторный. Его запах. Зачем я вообще об этом думаю?.. Мы сидим слишком близко. Я сменил позу, чувствуя неловкость в каждом своем движении, отодвинувшись чуть вбок.       — Тесно? — спросил он, приподняв уголок губ.       — Нет-нет, все хорошо, — ответил я быстрее, чем стоило. — Нормально.       Беннингтон хмыкнул, но ничего не сказал. Только снова потянулся за бутылкой и, передавая её мне, задержал руку на секунду дольше, чем требовалось. Совсем чуть-чуть. Может, мне показалось. Но я почувствовал тепло и вес его ладони, и странную пустоту, когда он убрал руку. Как будто от меня откусили маленький кусочек.       Я сделал глоток, затем ещё один и ещё, пытаясь сосредоточиться на гадком вкусе и на консистенции жидкости, но мысли упрямо возвращались к этому жесту. К тому, как легко он сейчас здесь, рядом, и как это не вяжется с тем, что я сегодня услышал и видел.       — Ты сегодня спас меня от очень плохого вечера, Майк, — сказал Честер вдруг, не глядя на меня.       — Я ничего такого не делал, — ответил я.       — Вот именно.       Я усмехнулся и откинулся на спинку дивана, позволяя расслабится себе больше, чем делал когда-либо. Последнюю бутылку мы допивали почти молча, но это молчание уже не давило. Оно стало фоновым, как гул усилителей после репетиции — ты его слышишь, но он не требует особого внимания. Я опять ловлю себя на том, что прислушиваюсь к чужому дыханию. Не специально. Просто… отметил. Ровное, глубокое, даже тяжёлое, с редкими сбоями, будто внутри него всё ещё шёл какой-то внутренний спор.       — Ты не обязан был тут оставаться, — заметил Беннингтон, машинально поправляя отсутствующие на его носу очки. Но я словно был готов к этим словам.       — Знаю.       — И всё равно остался.       — Ага.       Он посмотрел на меня и усмехнулся, мелкие морщинки поселились в уголках его глаз. Совсем маленькие.       — Пиздец ты странный.       — Взаимно.       Мы оба тихо рассмеялись. Смех вышел негромкий, усталый, но искренний. Такой, который не требует продолжения. Хочется запомнить этот момент — не как что-то важное, а как точку покоя. Как передышка между событиями. Антракт. Где ничего не происходит, но именно поэтому он ценен.       — Если вдруг… — начал Честер и снова замолчал. Я повернулся к нему.       — Если вдруг что?       — Ты не боишься, что я всё это… — он неопределённо махнул рукой между нами, — притащу сюда? В группу. В тебя.       «В тебя».       Это слово эхом отозвалось где-то под рёбрами. Глупо, но я почувствовал это почти физически, до дрожи. Как это? Не знаю. Я чертовски пьян.       — Я боюсь, — сказал я честно. — Но не этого.       Он чуть приподнял бровь, словно не ожидал.       — А чего тогда?       — Того, что ты решишь всё за всех, — сказал я, глубоко вдыхая, словно воздух скоро закончится и мне нужен полный его запас, хотя бы сейчас. — Что исчезнешь. Или сломаешься где-нибудь в одиночку, а мы узнаем об этом потом. — Беннингтон смотрел на меня слишком внимательно, чересчур пристально, и только после этого я понимаю, что говорю больше, чем планировал. — Ты не обязан мне ничего, — добавил я быстрее. — Я не лезу. Просто… если ты уже здесь, если ты с нами — дай нам шанс быть рядом. Не как спасателям или экспертам по решению чужих проблем. Как… людям.       Честер выдохнул. Его плечи чуть опустились, он на секунду позволил себе расслабится больше прежнего.       — Ты странный, Шинода, — сказал он тихо.       — Знаю, — усмехнулся я. — Мне часто это говорят. А ты — чаще всех.       Он неожиданно улыбнулся. Совсем немного, но так неожиданно — этого было достаточно, чтобы выбить меня из колеи. Я отметил, что задержал взгляд дольше, чем следовало, и поспешно сделал глоток. И еще глоток.       — Сэм так и говорила, что я не умею принимать помощь, — произнёс Честер, интонация его голоса выставляла это неопровержимым фактом.       — А это не помощь, — Заглядываю прямо в его глубокие, кофейные радужки глаз. — Рассматривай это как просьбу… Позволь нам быть рядом.       Позволь мне.       Он долго смотрел на меня, я не смог предположить, о чём Беннингтон думает. Потом снова потянулся к бутылке, которая всё это время была у меня в руках.       Наши пальцы ненамеренно соприкоснулись. Слишком осознанно, чтобы быть совсем ненарочным. Но совсем случайно.       Тепло его кожи — цепляюсь за это ощущение, кручу его в голове, как короткий отрывок мелодии, который не хочешь отпускать. Поймал себя на том, что думаю не о том, почему это произошло, а о том, что это происходит — и что мне это нравится. И что у меня немного кружится голова.       — Ты всегда так смотришь? — вдруг спросил Честер с совершенно нечитаемым выражением лица. Хотя он и не книга, чтоб его читать… Наши руки наконец нашли себе более привычные места.       — Как? — я напрягся, вырванный из собственных бредовых, пьяных мыслей.       — Будто пытаешься понять, где именно я тресну, если нажать.       Я усмехнулся, смущенно устремляя взгляд в пол.       — Профессиональная деформация.       — Ты не психотерапевт, Майк. Опомнись.       — Иногда разницы почти нет.       Он тихо рассмеялся. Этот звук был странно… важным. Я поймал себя на желании услышать его ещё раз. Не сейчас. Потом. Когда-нибудь.       — Ты сегодня и впрямь какой-то… — протянул Беннингтон, не спеша заканчивать фразу.       — Какой?       — Не знаю… Чудной одним словом. — Он прищурился и сдвинул голову в сторону, словно изучая меня, ища какие-то только ему видимые зацепки. — Я не могу объяснить, но это подозрительно.       — Может, я просто уставший, — усмехнулся я. — И ахуеть какой пьяный. Два в одном.       — Может, — согласился он. — А может, тебе просто нравится сидеть здесь и делать вид, что всё нормально. — Я широко, даже немного глупо улыбаюсь.              — А тебе?       Честер не ответил сразу. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался где-то в районе глаз, потом губ, потом снова поднялся — и я опять ощущаю нечто странное, словно пространство между нами стало плотнее. Понимаю, что ловлю себя не на любопытстве — на чём-то ещё… На желании задержаться в этом моменте подольше, растянуть его, как жвачку, рассмотреть каждую мелочь: как Честер сидит, как смотрит, как вздыхает, как молчит рядом со мной. В помещении стало не на шутку жарко, будто бы летнее солнце пробралось прямо под потолок. Дышать стало чуточку труднее.       — Немного, — сказал он наконец. — Это пугает.       — А?.. Что именно?       — То, что я действительно сижу здесь и делаю вид, что всё нормально. — Я робко усмехнулся и наконец отвёл осоловелый взгляд.       — Привыкай. Мы, люди, вообще странно функционируем.       Он издал тихий смешок — и вправду это было так забавно? Честер наклонился вперёд, упираясь локтями в колени, и на секунду его плечо снова задело моё. Совсем-совсем легонько.       — У тебя руки трясутся, — Я с трудом ровно опустил голову. И правда — пальцы слегка подрагивали. От зоркого взгляда карих глаз, кажется, ничто не уйдет незамеченным.       — Холодно, — соврал я. Ох, лучше бы это было правдой.       — В студии? — Беннингтон недоуменно приподнял бровь. — Серьёзно?       — Ну… — я замялся. — Долгий, сложный день.       Он ничего не сказал, просто протянул руку и накрыл мою ладонь своей — не сжимая. Просто накрыл. Его рука была жарче, чем то самое солнце под потолком. Я замер, не зная, что делать, и решил… ничего не делать. Нужно не забывать дышать, разве что. Без понятия, что происходит. Но знаю точно — это что-то, чему я пока не могу дать название.       — Так лучше? — спросил он хриплым полушепотом.       — Да, — ответил я так же тихо.       Мы просидели так несколько секунд. Или минут. Не знаю. Время снова перестало иметь форму. Честер убрал руку первым, в моменте спохватившись, и откинулся назад, а я словно сразу протрезвел. А нет, показалось.       — Ладно, — сказал он, прочищая горло. — Если мы сейчас не сменим тему, станет слишком...       — Странно? Уже поздно, — заметил я.       Он усмехнулся.       — Тогда расскажи что-нибудь.       — Что, например?       — Что угодно. — Он посмотрел на меня с лёгкой улыбкой. — Я сегодня готов выслушать любую твою чушь. Даже самую стрёмную.       Я подумал секунду и ляпнул первое, что пришло в голову.       — Я терпеть не могу, когда люди хлопают в ладоши не в такт, — с напущенно умным и занудным видом протягиваю каждый слог. — Это выводит меня из себя сильнее, чем откровенно фальшивые ноты.       Честер даже задумался.       — Чёрт, теперь я не смогу это развидеть.       — Извини, — осознание мелкой пакости сподвигло ухмылку самостоятельно натянуться на мое лицо.       — Нет, не извиняю. — он покачал головой. — Но мне нравится узнавать такие вещи.       Я посмотрел на него. Ему нравится узнавать.       — Тогда ты просто обязан знать. — Перехожу на полушёпот, с намерением поведать величайшую из тайн. — Я обычно не остаюсь после репетиций.       — А сегодня остался.       — Да. Странно, правда?       — Запишу это как личную победу, — ухмыльнулся Беннингтон.       — Не зазнавайся.       Рыжий чертяка всем своим видом дал понять, что уже слишком поздно о таком не только просить, но и задумываться. Ему определенно идёт этот цвет.       — Знаешь, — сказал он вдруг, глядя в потолок, — мне иногда кажется, что я вообще не умею нормально заканчивать дела.       — В каком смысле? — спрашиваю, вообще не понимая, куда вообще зашёл разговор. Это какой-то водоворот.       — В любом, — Честер пожал плечами. — Либо обрываю слишком резко, либо тяну до тех пор, пока от этого не начинает пованивать. — Я усмехнулся. Чез как всегда в своем репертуаре.       — Это ты про отношения или про песни?       — Про жизнь, — хмыкнул он. — Но с песнями проще. Там хотя бы можно спрятаться в словах.       Я кивнул. Это было до боли знакомо. Я подумал о том, сколько раз сам делал ровно то же самое — заворачивал хаос в структуру, лишь бы он выглядел управляемым.       — Ты сегодня другой, — сказал я после паузы. Он повернул голову, посмотрел на меня вопросительно.       — Плохой или хороший?       — Настоящий. Не всё делится на плохое и хорошее, — ответил я, не задумываясь. Беннингтон тихо хихикнул и сказал противненьким тоном:       — Осторожно, Шинода. Так можно и привыкнуть.       — К чему?       — К тому, что я такой, — он махнул рукой. — Не очень стабильный, не очень удобный.       — Мы вообще не самая удобная и стабильная группа, если честно, — заметил я. — И ничего. Как-то живём. Даже выступаем.       — Ты всегда так всё упрощаешь? — преувеличенно закатывающий глаза Честер сегодня выглядел крайне забавно.       — Неа. Просто иногда полезно притвориться, что всё проще, чем есть. Хотя бы на вечер.       — Тогда я за, — сказал он и снова потянулся за бутылкой. Та оказалась пустой. Беннингтон наклонил её, посмотрел внутрь и усмехнулся. — Ну вот. Символично.       — Хочешь ещё? — сам не зная зачем спрашиваю.       — Нет, — ответил он после короткой паузы. — Хватит.       Это «хватит» прозвучало уверенно. Осознанно. И мне почему-то стало легче от того, что он это сказал.       Мы сидели так ещё какое-то время, перебрасываясь редкими фразами: о глупых ситуациях на концертах, о сломанном микрофоне, о том, как Брэд снова не удержал темп, а виноваты оказались все, кроме него. В особенности говорили о нашем грядущем похмелье. Ни о чём, и обо всём сразу. И где-то на задворках сознания у меня крутилась странная мысль: мне не хотелось, чтобы он просто становился нашим «вокалистом». Мне нравился вот этот Честер — уставший, молчаливый, живой. Я пока не знал, что с этим делать.       И, скорее всего, пока не готов был узнать.