По щиколотку в карамели

Табачный дым въелся в белый кожаный салон его машины. Арсений почти проклинал себя за то, что выкурил эту несчастную сигарету пару дней назад. Он снова поморщился и открыл окно. В голове застряла реплика из спектакля, который их театр ставил ближайшие пару недель: «Образование — чепуха, главное — талант. … А талант — это вера в себя, в свою силу…» И Арсений верил, но в последнее время не очень сильно. Его жизнь состояла из проб, неудач, «мы вам перезвоним», кастингов, падений, взлетов, проигрышей и театра. Может он просто не подходит кино? Кино его не любит. Арсений Попов ему просто не нравится, и оно избегает его как может. — Нужно лишь познакомиться с правильными людьми, — говорил он себе каждое утро, поправляя галстук. Ему казалось, чтобы произвести впечатление успешного человека, нужно всегда быть в костюме. Однако это не помогало, и эти правильные люди никак не находились. Одно он понимал довольно отчётливо: театр — его страсть. Арсений бы ни за что не бросил театр, но даже самая любимая комната однажды вам наскучит, и вы захотите выйти из неё. Он будто сидел на винтажном диване в своей импровизированной комнате-театре слушал грампластинку и смотрел, как лучи солнца пробивались сквозь толстые темные шторы, покрытые вековой пылью... а за окном играла модная музыка. Разодетые хипстеры хвастались новыми причёсками и говорили непонятные графским особам слова. Вот слышен звук хлопушки, и вот режиссёр кричит заветное МОТОР. Он подходил к окну, но каждый раз ему что-то мешало распахнуть шторы… Привычным движением Арсений поправил пиджак и закрыл машину, нажав на кнопку. Здание Театра на Таганке особенно не выделялось из общего ансамбля строений, разве что большими вывесками с названиями пьес и спектаклей, на которые уже можно было купить билеты. Внутри всё выглядело ещё печальней, чем снаружи. Обычные стены с белой штукатуркой, пара фотографий с прошедших несколько лет назад спектаклей… Однако концертный зал был поистине великолепным. Там всё кричало о приближенности к искусству. Красный бархат на креслах цеплял намётанный взгляд своей дороговизной и эксклюзивностью, а для тех, кто не разбирался в деталях интерьера, в холле прямо над головами зевак повесили монументальные люстры 19 века, привезенные из Санкт-Петербургского дворца. Арсений стоял в середине зала, наблюдая за работой Оксаны, их режиссера. На сцене двое разыгрывали драму, прерываясь на выслушивание комментариев от режиссера, которая сегодня явно была не в духе. — Идите на перерыв, пока я вас не разорвала. И выучите уже гребанный текст! Помятые листы сценария шлёпнулись на стол. Оксана рухнула в кресло. — Её сегодня лучше не злить, — шепнул Матвиенко, неожиданно появившись справа. — Уже часа два их мучает. А тебя за опоздание вообще сожрёт! Арсений поморщился, предвкушая неприятный разговор, но тут же вошёл в роль и громко сказал: — Извини, Оксан… — сделав вид, будто запыхался, он подошёл ближе, — пробки просто ужас! Так непривычно в этой Москве… — О, нет… — протянула Оксана, угрожающе поднимаясь из кресла. — Вранья я не потерплю. Если собрался врать, лучше вообще молчи, Арсюш. Девушка даже не взглянула на опоздавшего или на застывшего позади Серёжу, но из-за ласкового обращения у обоих мурашки устремились вдоль позвоночника вниз. — Всё хорошо? — уже тише спросил Арсений, подходя к ней почти вплотную. Она проигнорировала его вопрос, сказав лишь, что у него есть 10 минут на то, чтобы приготовиться и выйти на сцену. Единственное место, где Арсений нравился сам себе, была сцена. В остальном же он всегда чувствовал себя неловко, неуместно, неподобающе. Он не знал, что сказать, как отреагировать… Чего от него ждут? Может нужно было смеяться не так громко? Стоило не лезть со своими советами. Пожалуй, нужно было спросить что-то в ответ? Эти мысли роились в его смольной голове, не давая спокойно вздохнуть. Импровизация не была его коньком. На сцене же все было предопределено, каждое действие чётко выверено, все подчинялось большому замыслу. Сценарий был рамками Арсения, в которых он чувствовал себя комфортнее всего. Хотя первое место по комфортности скорее занимала новая квартира актера. Год назад после развода с женой он принял решение переехать в Москву. Теперь на полу не были разбросаны детские игрушки. Было возможно расслабиться и не следить за назойливыми детальками лего, однако, вы с большей вероятностью порезали бы ногу о пустую бутылку в его доме. Попов почти забыл, что следовало прибираться хотя бы пару раз в месяц. Он не считал себя алкоголиком. А то, что, сдав всё стекло из его дома, можно было выручить неплохие деньги, никак не пугало питерского актера. Его мысли были заняты лишь предстоящим концертом по пьесе Горького. Он отчего-то переживал, что не справится. Уверенность в себе подорвали несколько отказов на последних кинопробах. Арсений начал капаться в себе и так углубился, что прорыл яму глубиной в Марианскую впадину. Даже его театральный талант и, в общем, наличие такового подвергалось сомнению. После последней особо тяжёлой репетиции, которая была полна острых слов со стороны Оксаны — да и Арс не отставал — он, словно обиженный мальчишка, выбежал из зала, едва ли не хлопнув дверью. Попов проглотил лестницу широкими шагами, надеясь, что Сережа не последовал за его раздраженным огненным эго. Силы покинули Арсения, как только он сел в машину. Гнев перерос в разочарование в собственной глупости и вспыльчивости, в том, что он позволил своим импульсам вылиться в неадекватность. Арсений презирал истерические актерские выходки до того момента, как сам стал не справляться. Через несколько минут он оказался в полупустом магазине перед полкой с вином. Бутылки смотрели на него с вызовом, соблазняя, нашептывая что-то. Змеиный хор оглушил мужчину, почти сдавшегося под натиском жидкого винограда. «Это всего лишь вино,» — думал Арс. И правда, он же не пять бутылок водки берет, а лишь приличную бутылочку вина с красивой этикеткой, будто кому-то в подарок. — Мужчина, вы пробивать будете? Попов чуть не выронил несчастный кусок стекла от неожиданности. И пусть бы оно разбилось. Он очень хотел бы этого. Может осколки на красном от вина кафеле отрезвили бы его разум. Он повёл взгляд в сторону, к источнику звука. Кассирша смотрела на него с ожиданием. — До одиннадцати две минуты, — пояснила она, кивнув на отсутствующую очередь. Опешивший мужчина с пересохшим горлом неуверенно мотнул головой. На спящих ногах он подошёл к кассе и, чтобы не казаться алкоголиком в завязке, потерявшим дар речи от спиртного натиска на поле продуктового боя, взял ещё несколько шоколадных батончиков. Жалкая картина, представшая перед видавшей жизнь женщиной в красном фартуке, не вызвала у неё никаких эмоций. Арсений всё боялся едких комментариев в его сторону, но стояло лишь напряжённое молчание. Поджав сухие губы, он расплатился картой и забрал своё полусухое, едва не забыв батончики. Поездка до дома была неспокойной. Черный пакет на соседнем сидении не отпускал Арсения Попова и всячески притягивал его внимание. Двести метров вперёд. Красный. Он закусил губу до крови, коря себя за слабость. Поворот налево. Снова красный. Время тянется будто медленнее, чтобы помучить. Он сглотнул тяготящий его ком и выдохнул, приоткрыв окно: в машине стало невыносимо жарко. Наконец родная стена белого квартирного дома. Поворот. Шлагбаум. Его парковочное место кто-то занял. Попову пришлось немного покружить вокруг дома, чтобы найти свободное. К счастью, удалось. Он быстро вышел из машины, вцепившись в черный пакет, словно в одеяло при минус сорока. Подъезд. Лифт. Лестничная клетка. Дверь соседней квартиры прогибалась под мощными басами из колонок. Попов едва придал этому значение. Судорожные шаги. Дверь. Ключ. Он дома. Скинув ботинки и пальто, оставив всё на полу, он прошел на кухню, где вытащил содержимое пакета на стол. Арсений гипнотизировал безразличную бутылку несколько минут, а после быстро засунул её в холодильник. Тяжело дыша, актер вышел на балкон двадцатипятиэтажного дома и вытащил сигарету из пачки. Он обнял руками плечи: под футболку задувал назойливый ветер, поднимая стадо мурашек на бледной коже. Он думал о завтрашнем выступлении и о бутылке, в данный момент медленно покрывавшейся инеем. Всю последнюю неделю Арсений думал о словах Серёжи, что на концерте будет какой-то известный режиссер, и стоило бы прилично выложиться, чтобы на телефоне высветились заветные цифры. Ещё один шанс, который он упустит. Потушив третью сигарету о перила балкона, Попов снова окунулся в тепло тихой одинокой квартиры. На часах двенадцать. Он решил проигнорировать доносившиеся из квартиры напротив вопли какого-то американского рэпера и лег в кровать. Жёсткие простыни кололи ребра; жара забиралась в нос, перекрывая воздух. Слишком душно. Почему-то сердце колотилось в такт музыке, а холодные глаза смотрели в потолок, не в силах закрыться и подарить актеру хоть пару часов здорового сна. Слишком громко. Арсений перевернулся на бок, закрыв уши подушкой. Он с силой сомкнул глаза, лёжа так примерно полчаса. — Это невозможно… — глухие слова ударились о пустоту. Арсений накинул халат на спальные шорты и потащил уставшие ноги к источнику его проблем со сном. Настойчивые звонки и стуки в дверь игнорировались минут пять, пока какой-то парень буквально не вылетел из дверей, сбив Попова с ног. Всё, что видел актер, — тронутый трёхдневной щетиной подбородок высокого человека в красном худи и зажженная сигарета в руках, увешанных кольцами. Парень буркнул себе под нос что-то матерное и быстро сбежал по лестнице вниз, даже не обернувшись. Арсений крикнул ему вслед: — Молодой человек, аккуратнее! Но длинный уже скрылся из виду. Попов остался на пороге безудержного веселья, словно неуверенно заглядывающий в курятник лисёнок. Он сделал пару шагов внутрь, прикрыв за собой дверь. Арсений безуспешно пытался выяснить у попадавшихся ему молодых людей, кто хозяин квартиры, но никто не мог дать ему трезвого ответа. Липкие танцующие тела облепили Попова, тщетно выпытывающего какую-то информацию из давно покинувших реальность людей, сующих ему стаканы с алкоголем в руки. — Эй! — громко обратился он к очередному парню. — Где хозяин квартиры? Парень с подозрением посмотрел на мужчину, оглядывая его растрёпанные волосы и синий халат. — А ты вообще кто? — спросил он в относительно трезвой манере. — Я тоже тут тусуюсь… — не растерялся Арс. — Хотел поблагодарить хозяина за приглашение! И чтобы полностью убедить парня в правдивости этой истории, он сделал пару глотков из врученного ему ранее стакана. — Тусуешься, говоришь?.. А ты не староват? Эй, Макар! Вырубай музыку! — крикнул он диджею, и когда все резко стихло, повисла неприятная атмосфера. — Ребят! У нас здесь завелась крыса… Небось полицию уже вызвал? — Крыса? Да что вы… — начал оправдываться Арсений. — Я не собираюсь никого вызывать… Я тут с самого начала почти, а халат на мне, просто потому что так удобнее… — Знатно поёшь, соловей, вот только… — следующие слова были произнесены вкрадчивым бассом, — я тебя не приглашал. Попов бы сейчас с удовольствием провалился под землю и накрылся бы мягким слоем лавы, словно одеялом. Он даже не заметил, как с силой прикусил язык. Актер тревожно наблюдал за собеседником, который, не торопясь, вытащил сигарету из пачки, и поднес к ней зажигалку, освобождая дым из белого плена. Квартиру окутала напряжённая тишина: все ждали вынесения приговора. Арс облизывал пересохшие губы, уже готовя костяшки к боли. — Мы дадим нашему гостю шанс, — сказал хозяин через пару затяжек, отчего сердце Попова снова забилось. — Если выпьешь десять стопок текилы, не закусывая лимоном, то я поверю тебе, а если нет… твое пидорское крысиное лицо познакомится с нашими кулаками. Попову совсем не нравилось, во что его втянуло собственное враньё. Он сглотнул ком неуверенности и страха. Назад пути не было. Парни тут же подвинули кофейный столик к Арсению и поставили пять стопок перед его проспиртованным носом. — Ребят, может как-то… — Пей, — низкий угрожающий голос прозвучал над его ухом и заставил сжаться. Попытки Арсения уладить конфликт безалкогольным способом были пресечены шагом вперёд кавказского амбала в гавайской рубашке, которая отнюдь не придавала его образу мягкости или нелепости. — Ты собираешься потратить пол бутылки текилы на этого петушару? — спросил кто-то из толпы. — Заткнись, — сказал хозяин квартиры, не отрывая взгляда от непрошенного гостя. Арсений с тревогой и долго сдерживаемым вожделением смотрел на текилу, медленно разливающуюся по стопкам. В квартире стояла гробовая тишина, прерываемая перешептыванием непонимающих происходящего людей. — Если я выпью пять стопок, я смогу уйти мирно? — в полголоса уточнил Арс. — Десять — и ты сам не захочешь уходить, — с лукавой улыбкой произнес хозяин. С сомнением Арс взял первую стопку и, помедлив секунду, но не придумав ничего другого, резко выдохнул в сторону и залпом выпил все стопки алкоголя. Обожженное горло, которое давно забыло этот вкус, сейчас было на седьмом небе от счастья. Взвывшую толпу тут же успокоили, наливая второй раунд. Арсений почувствовал, как ноги стали ватными, потому облокотился одной рукой на стол. Он выпил восьмую, девятую, десятую стопку под подбадривающие прерывистые животные звуки и, наконец, был вознагражден рёвом удовлетворенной толпы. Где-то по плечу его хлопал хозяин квартиры с восхищением на лице, снова включилась музыка, и эту вечеринку уже было не остановить. Ноги сами понесли актера-неудачника танцевать, а руки потянулись к бесплатному алкоголю. Он совсем забыл о своих проблемах, отдаваясь спиртовым парам и цветным огням, сменяющим друг друга, как его хобби. Актер проснулся с остатком хорошего настроения, которое тут же испортил тот факт, что Арсений был зажат между девушкой и парнем. Солнце било по глазам сквозь незадернутые шторы. По обнажённому телу прошёлся табун мурашек, когда потянул сквозняк. Осознание пришло не сразу. Арсений уткнулся в чьё-то плечо, и его начали щекотать длинные волосы. Он улыбнулся сквозь сон и тут же распахнул ошалелые глаза, чуть ли не подскакивая с кровати. От резкого движения запульсировали виски, отозвавшись тупой болью во лбу. Блондин справа поморщился и перевернулся на бок, позволяя тонкой простыни соскользнуть с загорелой спины, открывая обнаженную задницу. В голове Попова была лишь одна мысль: сколько времени? В комнате часов не было, а его телефон остался дома. Черт… Память на утро отшибло с завидной избирательностью: Арсений помнил трёхсекундные кадры, отрывки сцен и размазанные лица. Он помнил, как пришел, чтобы разогнать вечеринку, но каким-то образом сам стал её частью, а может, и эпицентром в какой-то момент. Попов живо видел перед глазами людей, захваченных ажиотажем и восторгом после его блистательного сольного выступления. Им так не восхищались даже после самых удачных ролей. Потрёпанный актер выбежал на лестничную клетку в одних шортах с халатом в руках. Его не покидало чувство тревоги, будто он жутко опаздывал, и, когда его опасения подтвердились, он не знал за что схватиться первым. Арсений быстро принял душ, пытаясь смыть с себя последствия прошлой ночи и давящую боль в черепе. Быстрые шины оставляли черные следы протекторов на асфальте при резких поворотах. Арсений проскочил пару раз на красный и уже считал количество будущих штрафов. Миновав лифты, ловкими шагами он преодолел две лестницы и длинный коридор, забегая в гримёрку. Там он чуть не сбил девушку, ожидающую его уже пару часов. Без лишних слов она тут же принялась за дело, достав косметику и краски. Попов впервые в жизни был рад, что играл не главную роль и что его первое появление на сцене по сценарию немного позже начала. Это выигрывало ему драгоценное время. Он чувствовал, что небольшая пробежка совсем не пошла ему на пользу. Ещё не отошедшая от алкоголя голова снова затуманилась, а в животе танцевали внутренности, грозившиеся вырваться наружу. Арсений уже хотел попросить девушку прерваться, но она объявила, что закончила работу и ушла. В ту секунду, как дверь за девушкой закрылась, актер бросился к туалету. Обнимая унитаз и глядя на собственную рвоту, он думал о том, чтобы не испортить грим. События были окутаны белой дымкой. Арсений не пытался вспомнить прошлую ночь, он пытался удержать в голове свои слова. Он чувствовал, как обвиняющий взгляд Оксаны пронзал его, каждый раз, как он выходил на сцену. Арсений успел прямо к своему выходу, но режиссер была в ярости; это он точно знал, но отбросил данный факт, так как он мешал ему сосредоточиться. Арсений почувствовал прилив сил с первым же шагом на темный паркет, уставленный декорациями. Он не слышал своих мыслей. Больше не было Арсения Попова. Был лишь персонаж и его переживания. Сегодня случилось то, чего не было никогда: Арсений забыл текст. Пара секунд молчания, сменилась быстрыми движениями глаз в поиске чего-то и паническими попытками восстановить память. Дыхание сбилось в момент, когда Сережа слева шепнул несколько слов, и Арсений их не расслышал. Секунды неумолимо убегали в вечность, оставляя актера задыхаться в тесном зале с недовольным зрителем. Матвиенко взял все в свои руки, понимая, что заминка выглядит абсолютно непрофессионально, и Арсений подхватил его небольшую импровизацию. Он был спасён. Слова полились из его рта, словно космическая река нескончаемых звезд. Он играл человека с совершенно другим характером и моральными опорами, живя на сцене не свою жизнь, и ему это нравилось. Однако после поклона включается свет, и волшебство актерской игры в полумраке испаряется с каждым аплодисментом. Сережа застал немного расстроенного Попова где-то в закулисье, совсем не удивившись его состоянию: Арсений всегда предавался философским думам после выступлений. — Вот ты где! — воскликнул Сергей. — Арс, поехали с нами? Ребята собираются в клуб. Попов ответил неоднозначно, ведь на него снова свалилось осознание, что прошлой ночью он позволил себе лишнего. — Серёж, там на сцене… Спасибо тебе. Поджатые губы говорили больше, чем слова. — Да ладно тебе! — легко отмахнулся тот. — Бывает. Грустные голубые глаза скользнули по чрезмерно освещенной сцене и удаляющемуся силуэту друга. Арсению нравилась тьма. Сгущавшиеся краски ночи и холодный ветер, проникающий под кожу, отрезвляли и давали ощущение небезопасности, которое отчего-то привлекало Арсения. Он вернулся в гримёрку в одиночестве. — Ты снова пил? — прозвучал голос Оксаны неподалеку. Арсений от неожиданности вздрогнул и уставился в зеркало, где отражалась хрупкая девушка. На самом деле она была гораздо сильнее любого мужчины в этом здании, и уж точно сильнее Арсения. Так он думал, ведь понимал, что она видит его насквозь. И то, что он сорвался, она поняла очень быстро. — Из-за чего ты опоздал? Её тихий голос залезал ему под кожу, заставляя все тело чесаться. Он чувствовал её плохо скрываемое разочарование и не хотел говорить, что она права, но и лгать не мог. Ложь застряла в горле, непреодолимым сгустком кашля, что не давал дышать. — Арс… — выдохнула Оксана, наконец приблизившись к нему и обняв со спины. Ему отчего-то стало так противно… Его сущность, поступки, мысли — всё вызывало отвращение. И даже эта жалость со стороны его давней подруги заставляла сердце Арсения сжиматься в кучу мышц, которые вот-вот разорвутся от напряжения. Он смотрел на свою шею, обвитую руками Оксаны, и представлял вместо них верёвку. До чего же он слаб… Арсений пытался притворяться, что он сильный, но сейчас, когда слезы катились по его гримированным щекам, он уже не мог врать самому себе. Его проблемы не заключались в алкоголе, но были им отшлифованы. Арсений признавал, что может иногда он искал в вине ответы, которых там не было, может иногда он перебарщивал с количеством, может иногда ему было слишком больно или грустно. Или скучно. Сейчас, когда спектакль отгремел, и он выступил отвратительнее некуда, Арсений чувствовал себя опустошенным. Он подвёл Оксану, своих коллег по сцене, самого себя, как актера… и как личность. А дома его ждало ничего. Пустота, как и в разбитом сердце, как и в вязкой душе, залитой палёной водкой, как и в прокуренных лёгких, забитых черным дымом его мыслей… Он снова шел в бетонную коробку с шумными соседями и звенящей тишиной. Многоэтажки, словно зубы вселенной, пронзали атмосферу и пожирали всё вокруг. Всё было закатано в бетон в этом проклятом городе. В голове крутилось предложение Серёжи. С другой стороны, что ему делать дома? Он сел в машину и поехал в клуб.