...И в венах ромашковый чай

***

А мы летим вместе с птицами,

Чтобы в эту жизнь посмотреть с конца.

Всë пройдëт, но свет твоего лица

Навсегда со мной...

И над холодными крышами

Падаем как будто с небес вода.

Ты ведь не поверишь, но я всегда

Чувствую тебя

Душой...

***

      Плотное чистое окно в уютной детской комнате открыто на половину. Чëрные шторы, под действием приятного свежего воздуха, колышатся, будто пытаясь дотянуться до колыбельки, стоящей у соседней стены. Обдаëт накопившимся тëплым запахом ночи. Настольная лампа горит, освещая нависший над кроваткой уставший силуэт. Грэйси часто плачет по ночам, как и еë отец. Прошла уже неделя с того дня, как Чес распрощался со своим жизненно важным наркотиком — Лидией Шваген—Вагенс, но стены дома всё ещё хранят воспоминания о ней: настенные фотографии в деревянных рамках, склянки духов в прихожей, где помимо едкого запаха алкоголя всë ещё витают пряные фруктово—цветочные и терпкие вишнëвые запахи духов; лавандовый шампунь на захламлëнной ванной полке, деревянная расчëска, нотные тетради на комоде в детской, где в порывах ярости синими чернилами исчеркан весь нотный стан.       Чтобы лишний раз не вставать с кровати и идти в детскую, Чес поставил раскладушку возле детской кроватки — так будет удобнее. Грэйси плохо спит по ночам, постоянно просыпаясь, наполняя васильковые глазки слезами и пища, как беззащитный слепой котëнок, коим и являлась для отца.       И вот в очередной раз, запеленав дочь по долгим и кропотливым учениям Глэма, уже полностью расслабив тело и устроившись на скрипучей раскладушке, в полной тишине тихое посапывание сменилось на плач, бьющий даже по самому чëрствому сердцу. С головокружением после похмелья, Чеснок принял зов дочери как должное и, быстро отбросив мысли о снах, подошёл к чëрной деревянной колыбели. Оперевшись об неё руками, шатен шепнул что-то под нос и, потряся головой, взял Грэйси на руки и начал кругами ходить по белому ковру, надеясь, что младенец уснëт через пару минут.       В усталости сев на диван в гостинной и щëлкнув по включателю торшера, Чес бережно переложил ребëнка на левое предплечье, правой ладонью поглаживая вздымающийся животик. —Знаешь, Грэйс, — Чес посмотрел на красное зарëванное лицо, — В жизни происходит... Столько дерьма... Которому ты никак не а состоянии помешать. — задумчиво начал шатен. — Принцесска, ты с возрастом узнаешь, в какой параше мы с тобой застряли и может быть не будешь осуждать своего папашу, — Чес прикусил язык, глядя на детские голубые глаза, — Плачь, Грэйси, плачь. Плачь, пока тебе это позволяет возраст, а папа уж точно будет рядом, — Чеснок улыбнулся и погладил дочь по волосам       Ребëнок замолчал. Минуту назад нельзя было остановить душераздирающий плач, а сейчас ни единого звука не вылетало из этой куколки. С мудрым осознанием шатены смотрели друг на друга. Всë таки Глэм был прав, когда заметил, что у племянницы слишком взрослый взгляд. Хлопая ресничками, Грэйси посмотрела на большую ладонь, лежащую на её животе. Малышка медленно положила на неё свою ручку, сжимая блестящее и привлекательное для любого ребëнка кольцо на безымянном пальце. Чес выдавил из себя щербатую улыбку, сдерживая нарастающую тяжесть в груди.       Откинувшись на спинку дивана, на руках держа Грэйс, Чес в полудрëме напевал колыбельную хриплым прокуренным голосом.

«Девочка с глазами из самого синего льда

Тает под огнëм пулемёта.

Должен же расстаять хоть кто-то...

Скоро рассвет,

Выхода нет.

Ключ поветни и полетели.

Нужно писать

В чью-то тетрадь

Кровью как в метрополитене

Выхода нет»

      Руками ощутив, что ребëнок прерывисто и сонно дышит, Чеснок, уставший за целый день, как собака, понял, что расслабление от алкоголя иссякло и внутреннее тепло сменилось на царапанье кошки по сердцу.       Жар начинает жечь под веками, огромный комок появляется откуда-то изнутри, поднимается всë выше, давит в грудной клетке. Шатен начинает дрожать. Чес поступал по совету Глэма: счëт.       Еле-еле встав с кровати, Чес перенëс дочь в спальное место. Повернув дверную ручку детской, Чес глухо закрыл дверь и скатился по ней, хватаясь за голову. Истерика волной приближалась всë ближе и ближе. Не в силах совладать с собой, но боясь разбудить и без того уставшую Грэйси, Чеснок задыхающимся шепотом принялся считать       —Один... Два... Три! — вырывалось из груди каждую секунду.       В течение дня такая профилактика помогала — посчитав до ста, нервы действительно успокаивались, но ночью это чувство никчëмности усиливалось в разы.       В кромешной тьме Чес устало поплëлся на маленькую кухню, к гудящему холодильнику. Трясущимися руками взяв бутылку светлого пива, металист сел на стул и сделал первый глоток.       За окном светила луна, проскальзывая по оконному стеклу к тëмному линолеуму. Часы гулко тикали в ушах. Прищурившись, шатен посмотрел на время: 3:33       Усмехнувшись от такой цифры, Чес медленно выдохнул, хряпнув ещё пива. На улице шумели коты, рыча друг на друга и яростно визжа. Раздраженно закатив глаза и поставив бутылку на стол, Чес взял полную до краëв пепельницу с подоконника, чуть не выронив её на пол, открыл окно и высыпал содержимое прямо на улицу, фыркнув от звуков испуга животных. Плевать.       Сколько он так просидел, обнимая стеклянный сосуд? Час? Два? Перед тем, как ощутить долгожданное чувство эйфории и вырубиться на диване, каждую ночь сначала нужно было терпеть невероятную боль и пустоту, будто плату, за спокойный беспробудный сон. Лëжа на мягкой, пропахшей никотином, поверхности, по всему телу вновь раздались тысячи ударов ножей, холодной сталью проникающих под кожу.       Хотелось кричать во всю глотку, как тогда, в больнице « Святой Бруклин», но сейчас это было крайне проблематично, учитывая спящего грудного ребëнка в соседней комнате и чокнутых соседей, которые при любом удобном случае с радостью упекут шатена в белый дом с таблетками.       До боли сжимая серую замызганную майку, Чес свободной рукой закрыл рот, смотря в пол. —Один! Два! Три! Четыре! Пять! — считал про себя металист, кусая губы от давления в висках       Комната вокруг закружилась, хоть шатен и закрыл карие глаза. От постоянного непросыхания вестибулярный аппарат, как и здоровый сон, сказал: «Пошëл в жопу». А чего жаловаться? Шваген—Вагенс при каждой встрече с племянницей озирался по сторонам, глядя на этот захламлëнный бутылками гадюшник, постоянно повторяя бросать пить, говоря нудные лекции о вреде алкоголя и сигаретного дыма на не окрепший организм младенца — всë будто об стену горох.       По возможности Глэм забирал Грэйси на улицу вместе с Ди, чтобы хотя бы час ей не приходилось дышать отравляющими парами, пока Вики проводила нецензурную беседу с обладателем такой ужасной квартиры.       Чес задыхался. Обхватив горло руками, в попытках глотнуть хоть каплю кислорода, перед глазами возник силуэт.       Она возникла в одной из его истерик. Бледная, в белом больничном платье, но поистине настоящая. Смертельно настоящая.       Молча пройдя от угла комнаты, медленно приближаясь к дивану, Лидия нахмурила брови, когда шатен потянул к ней ослабленную руку. Покачав головой, еле слышным голосом голубоглазая загробно причитала: —Попробуй только выпить. Наша дочь нуждается в тебе, бросай заниматься ерундой       Чес изумлëнно прошептал один вопрос, тут же переборов приступ астмы Лидия вновь покачала головой и села на край подоконника, ровной спиной прислоняясь к стеклу окна. В голове был ультразвуковой писк. Виски от давления сдавило так, что казалось черепная коробка схлопнется, будто ягодку смородины сжали между пальцев —наверное вот так выглядит белая горячка. Тихо подвывая от боли душевной и физической, Чес смотрел на свою музу, которая сейчас невероятно близко, которая возникла перед ним в такой момент. —Забудь. Отпусти меня. — музыкальным голосом произнесла бледная аристократка       Чес изо всех сил пытался встать с дивана и прыгнуть в объятия, хоть и галюцинационной, жены, но что-то держало его, не давая слезть. Лидия угрожающе посмотрела на брошенные в угол бутылки, поджав губы.       Помахав хрупким запястьем с привязанной к нему больничной биркой и улыбнувшись напоследок мужу, Лидия раскинула руки в стороны и откинувшись назад, прошла сквозь стекло, растворяясь и падая в небытие, вместе с сознанием Чеса, у которого перед глазами резко появился чëрный экран.