Терпко-сладкое

Хосок считает себя довольно-таки неконфликтным человеком. Ну, то есть, да, он ещё вчера пересрался с одним омегой со своего курса, но только потому, что тот крал у него хореографию для предстоящего выступления и клялся на чём свет стоит, что не делал этого. Но, в общем, если не считать таких вспышек вполне обоснованного гнева, Чон Хосока в одуванчика переименовать можно. Но сейчас, выискивая в пьяной толпе своего друга, Ким Сокджина, Хосок чувствует себя надутым шариком, готовым взорваться от любого неосторожного колебания воздуха. Джин притащил его на «самую охуенную» вечеринку сезона, а сам исчез где-то за многочисленными дверями со своим альфой, Ким Намджуном. И сделал это, прекрасно зная, что на этой же вечеринке одногруппник Хосока и по совместительству его сосед по блоку в общежитии, Мин Юнги. И не то чтобы у Чона была неприязнь к нему, но каждый раз, видя альфу, одетого в кожанку и вгоняющего свой байк на университетскую парковку, Хосок поспешно убегает и старается лишний раз не пересекаться с ним взглядом. Потому что, даже учитывая то, что Чон является душой компании и регулярно посещает вечеринки в кругу своих друзей, он чувствует себя ребёнком возле вечно мрачного Мин Юнги, который почти не говорит, который курит у окна прямо возле кабинета ректора и который часто сталкивается на лестнице с Хосоком, возвращающимся с вечеринки, когда сам только идёт на неё. Потому что Чон понимает, что при всей его популярности, уровни у них разные: у омеги какой-то пушистый и приторно-розовый, с пенистым пивом на вечеринках, а у альфы — с громким визгом шин по асфальту, туманными от дури глазами и придушенными стонами по ночам за стенкой. Потому что Чон каждый раз чувствует насмешку во взгляде соседа, словно в нём он действительно ребёнка видит. Потому что десять минут назад он встретил его у лестницы, когда хотел подняться искать Сокджина.  — Куда это ты? — с оскалом на губах хватает альфа его за руку, а Хосок брезгливо отдёргивает её.  — Я друга ищу. Не мешай, — и хочет уже пройти вперед, как сильные руки ложатся прямо на талию и стискивают.  — Детям туда вход запрещён, — цокает Мин, и в нос Чону ударяет привычный запах терпкого алкоголя, который так подходит образу плохого парня Мин Юнги и который Хосок, блять, даже определить не может за неимением опыта. Знает только, что это алкоголь, а какой — понятия не имеет.  — Но мой друг там, — не унимается он.  — Тише, конфетка, найдёшь ещё своего друга. А наверх не иди, — растягивает Юнги губы в ленивой улыбке и уходит, оставляя Хосока закипать от злости на лестнице. Чона самого выворачивает от собственного запаха, и он, хоть и не признаётся никому, но считает его унизительным. Жеманный, до боли в зубах приторный запах жвачки ни с чем хорошо не сочетается. То есть, альфам он, конечно, нравится, отчего они постоянно называют его «сладким», но вот через некоторое время они сбегают, и Хосок по их несчастным выражениям лица понимает, что это не его характер, а липкий запах оттолкнул их. Но вот когда это говорит Мин Юнги, с этой насмешкой, словно печатью поставленной во взгляде, из его уст звучит особенно гадко и похабно. И поэтому сейчас Хосок, досчитав до ста, плюёт на всё и поднимается на второй этаж, разрабатывая в голове план по срочному и необходимому избиению Сокджина. Он не спеша обходит пять комнат и останавливается перед последней, прислонившись лбом к двери и понимая, что либо Ким сейчас зависает вместе с Мин Юнги в этой комнате, либо тут только Юнги. И когда он распахивает дверь, то понимает, почему альфа не давал ему подняться наверх. Мин сидит, низко склонившись над доской, и Хосок первую секунду пялится на мышцы его груди, что виднеются за свободной рубашкой, и только потом замечает аккуратные дорожки белого порошка на поверхности, к концу одной из которых сейчас приложена бумажная трубка. Чон замечает ещё одну фигуру в комнате, сидящую в углу, и узнает в нём альфу Ким Тэхёна, известного раздолбая со старшего курса. Хосок сглатывает, будучи уверенным, что сейчас его с рёвом прогонят из комнаты, но цепенеет, когда Мин Юнги смотрит на него и, облизав пересохшие губы, одним быстрым выдохом поглощает полную дорожку. Шмыгает носом, выпрямляясь и испуская хриплый вздох, а потом подушечкой пальца собирает оставшиеся кристаллики и вбирает в рот, размазывая по дёснам. «Ебать, блять, куда я попал».  — Детям сюда вход запрещён. Я же сказал, конфетка, — издевательским тоном проговаривает Юнги, откидывая высветленные волосы со лба.  — А может, он купить хочет? Не отпугивай потенциального клиента, Юнни, — оживляется Тэхён. Чон мнётся, понимая, что уже не одна, а две пары обдолбанных глаз направлены на него.  — Тэхён, он спать ложится не позже двенадцати, о какой наркоте ты говоришь? — зло усмехается альфа, падая на кресло и даже не пытаясь как-то поправить рубашку, что совсем сползла в сторону и почти полностью открывала вид на грудную клетку. Хосок, сжав губы в тонкую полоску, скрипит зубами: он чувствует себя клоуном в глазах альф.  — А что есть? Он не сразу понимает, что вопрос задал он, как и не совсем понимает, на каком основании его мозг дает уверенное указание пересечь комнату и остановиться прямо перед Тэхёном. Тот расплывается в широкой улыбке и подмигивает другу:  — Видишь, я же сказал, он сюда за дурью пришёл, — и, наверное, неожиданно притихший альфа за спиной Хосока даёт ему стимул стоять здесь дальше. Ким поднимает взгляд и спрашивает: — Зависит от того, сколько у тебя денег. Блять. Деньги. Точно, за наркоту же платить надо.  — А какие цены? — стараясь не выдать в своем голосе лёгкого замешательства, спрашивает Чон.  — Самая безобидная — пятьдесят тысяч вон. Протяжное «сука» застревает в горле Хосока, и он, словно задумавшись, бормочет:  — Окей, деньги в куртке, сейчас принесу, — нихуя он не принесёт, бросит друга в этой компании обкурышей и неделю как минимум с ним говорить не будет.  — Ну да, конечно, — слышит он хриплый смешок за спиной и напряженно сглатывает. Не смотрит по сторонам, пока, стараясь держать голову высоко поднятой — «всё в порядке, ты не проебался по всем фронтам» — идёт к выходу. А потом взгляд пересекается с прищуренными лисьими глазами, в которых опять читается неприкрытая насмешка, и у Чона челюсть сводит от скрежета. «Блять». Он замирает у двери, держа пальцы на ручке — больно вцепившись в нее, на самом-то деле — а потом разворачивается и улыбается развалившемуся на кресле Мину:  — Поделишься? У того от удивления вздымаются тёмные брови, и даже противная усмешка на победную секунду исчезает с губ.  — Не пристало тебе, — отрезает Юнги, да ещё и с таким серьезным тоном, что Чон начинает закипать.  — Тэхён, он за меня заплатит, — Хосок и сам охуевает от уверенности в своих словах, но вот взгляд широко раскрытых глаз, что обычно смотрят так лениво и насмешливо, замещает весь страх. Он спокойно подходит к Киму, у которого на губах играет торжественная улыбка, и протягивает руку вперед, словно леденцами собирается закупаться.  — Что именно ты хочешь? У меня сегодня тут негусто, — и раскладывает прямо на свободной поверхности доски три маленьких пакетика: — Это эфедрин. Это метадон. А вот это, — он трясёт пакетиком, в котором меньше всего порошка, — ЛСД. Ты что больше предпочитаешь? Хосок в душе не ебёт, что все эти названия значат, и очень хочет спросить, как быстро он может сдохнуть от каждого из них. На голову камнем падает страшная злость на себя: надо было, блять, внимательнее вслушиваться в эти сериалы на нетфликсе, где принимали наркотики. Так бы хоть Чон знал, что ему выбрать, чтобы случайно не откинуть коньки.  — Тэхён, по нему же видно, что он впервые на вечеринку пришел. Перестань впихивать ему дурь, — небрежно тянет голос за спиной, и Хосока злость берёт.  — ЛСД, — говорит он твёрдо, втихаря надеясь, что если порошка в пакетике мало, то, наверное, и сердце не откажет от такой маленькой дозы. И когда он забирает наркотик, то рука его, аккуратная, тонкая, увешанная самодельными браслетиками, выглядит до того неправильной и абсурдной на фоне пакетика блестящих кристалликов, что Чона только взгляд тёмных глаз, сверлящих ему спину, удерживает от горестного вздоха.  — А ты, похоже, не из робкого десятка. Любишь покрепче, а? — озорным тоном спрашивает Тэхён, и Хосок кивает, мечтая в стену своей башкой покивать. Выбрал, сука, самый маленький пакетик.  — Тэхён, я за этого ребёнка платить не буду, — чеканит Мин, на что Чон, оборачиваясь, язвит:  — Денег жалко? — да, приём детский. Да, собой он не гордится, но вот этот раздражённый голос Юнги у него чисто физически не получается выносить.  — Ты долбоёб или да? Ты даже пить не умеешь, о каких, нахуй, наркотиках может идти речь? — теряет терпение Мин, вставая с кресла и надвигаясь на омегу. У того от такой наглости даже воздух вышибает из лёгких.  — А тебе какое дело? Просто заплати, а я верну тебе деньги позже, не волнуйся, — шипит Чон, сжимая несчастный пакетик в кулаке.  — Мне неохота отвечать за твою обдолбанную башку, только потому, что ты сейчас захотел выебнуться передо мной, — в тон ему отвечает Юнги, и Хосока на этих словах мелко потряхивает.  — Ты слишком высокого мнения о себе, — говорит он с ядовитой улыбкой на губах и поворачивается к Тэхёну, стараясь не обращать внимания на взбучившегося альфу совсем рядом с собой. Повторяет: — Он за меня заплатит. Тот переводит вопросительный взгляд на друга, который, в свою очередь, выпятив челюсть, тяжело смотрит на Хосока.  — Брось, Юнги, он не ребёнок. Никто его здесь не заставляет принимать наркотики. Он сам пришёл, — небрежно говорит Ким, впрочем, не отнимая внимательного взгляда от Юнги. Тот молчит несколько секунд, буравя взглядом аккуратный профиль Чона, что упрямо смотрит прямо перед собой, а потом, выудив из кармана купюру, молча швыряет её прямо на доску с усеянным на ней порошком. Тэхён на это лишь испускает негромкий хохот: — Полегче, Юнни, не делай мои деньги ещё более грязными. Хосок сжимает губы, пытаясь удержать разочарованный вздох в груди. Всё же, в глубине души, где идиотство ещё не взяло верх и преобладала адекватность, он надеялся, что Юнги продолжит быковать и откажется платить. Затаив дыхание, он тихо наблюдает, как Тэхён, забрав у него пакетик, аккуратно распределяет карточкой его содержимое в тонкие дорожки, и чувствует, как иголки ужаса покалывают у самого затылка. Он же, блять, даже косяк отказывается брать, когда ему передают на вечеринках, а тут порошок. ЛСД, мать его. И когда Хосок понимает, что придется вдыхать эти кристаллики прямо в нос, то там преждевременно начинает щипать. «Дома плакаться будешь», — стиснув зубы, говорит он себе, когда Ким почти с отцовской любовью выравнивает последнюю полоску на доске.  — Бон аппетит, — шепчет он, поднимая взгляд на оробевшего омегу. Тот сглатывает, кивает, мол, спасибо, и склоняется над доской, чувствуя себя до ужаса растерянно и неловко. «Зажми одну ноздрю и вдохни другой», — истерично предлагает сознание туториалы по употреблению наркотиков, и Хосок хочет так и сделать, но вместо этого тихо пищит от неожиданности, когда рука Кима ложится ему на затылок и заставляет омегу почти уткнуться носом в доску.  — Тэхён, — предостерегающе рычит Юнги, и рокот этот отдаёт горячим табуном мурашек по позвоночнику Чона. Он уже согласен на то, чтобы альфа подошёл и оттащил его от чёртовой доски, только бы не вдыхать эту дрянь.  — Я помогаю ему. Будет жалко, если такой качественный товар пропадет, — миролюбиво говорит Ким, но ладонь свою всё же отнимает от потного затылка парня. Хосок смотрит тупым взглядом на блестящие дорожки, всем нутром жалея о своём существовании и только и слыша шумное дыхание разъярённого Мина за спиной, прежде чем прижимается ноздрёй к кончику белой полоски и резко вдыхает. Его хватает, кажется, на половину, потому что в носу начинает першить так, словно он наглотался морской воды — Хосока мелко потряхивает от кашля.  — Осторожнее, — слышит Чон сквозь шум в ушах насмешливый голос Кима и, когда открывает слезящиеся глаза, то видит, что он даже и половины не вдохнул: дорожка стала короче лишь на позорную четверть.  — Хватит, — низкий тон за спиной не сулит ничего хорошо, но Хосок все равно рявкает:  — Не хватит! — и на этот раз вдыхает уже всю дорожку до конца, разрешая негромкому стону сорваться с губ. Он сделал это. Чон, мать его, Хосок принял свои первые наркотики в жизни и утёр в такой же порошок, что исчезла в его ноздре, самодовольную ухмылку Мина. И Чон живет наисчастливейшей жизнью победителя ровно двенадцать секунд, прежде чем омега с их курса беспардонно открывает дверь и кричит свое страшное «копы здесь». И у Тэхёна, который ещё секунду назад весело наблюдал за Чоном, начинает стремительно гореть задница от перспективы получить очередной штраф и долгосрочное пребывание в тюрьме. Он заученным движением руки начинает прятать пакетики по карманам, и один даже исчезает за резинкой трусов. А у Хосока сердце несколько долгих секунд не бьётся, пока он не понимает, что нужно спешить. Он паникует — страшно, пиздец как паникует — когда хочет отодвинуть от себя доску, отчего, не рассчитав с перепуга силу, опрокидывает доску прямо на себя и вызывает тем самым цепочку не самых благоприятных событий: порошок весело поднимается в воздух, а потом как чертова сахарная пудра ложится прямо на обомлевшего от ужаса Чона.  — Пиздец, — ошарашенно шепчет Тэхён, смотря широко раскрытыми глазами на омегу, уверенность которого стремительно сходит на нет: Хосок сейчас может вполне успешно рухнуть в обморок.  — Какой же ты долбоёб, — рычит Юнги, что неожиданно оказывается рядом и пытается отряхнуть с футболки белый порошок.  — Юнги, идём, он сам справится, — тянет его за рукав Ким.  — Как тут с таким справиться? — сквозь зубы цедит Мин, зло смотря Чону прямо в глаза. Тот мученически сглатывает и словно бы в размерах уменьшается под испепеляющим взглядом альфы. А затем и вовсе мелко пищит, когда Юнги бросает другу через плечо: — Ты иди. Я с Хосоком вместе выйду. Тэхен на это ободряюще треплет Мина за плечо — мол, героический поступок — и быстро сматывается, оставляя трясущегося Чона в руках альфы, который всё пытается оттереть большие пятна с футболки.  — Может, если быстро убежать, они не заметят? — мямлит Хосок, пытаясь хоть немного быть полезным.  — Ты же как новогодняя елочка светишься, как можно этого не заметить? — психует Мин, а затем неожиданно шикает, когда слышит совсем рядом с дверью топот. Он молчит пару секунд, лихорадочно перебирая в голове все варианты побега, и омега напряжённо молчит, стараясь не смотреть на широкую грудную клетку прямо перед собой, что часто вздымается и опускается.  — Снимай джинсы, — торопливо шепчет Юнги, поворачиваясь к парню.  — Что? — у Хосока вместо голоса ультразвук какой-то выходит.  — Снимай, нахуй, джинсы и раздвигай ноги. Пусть лучше копы подумают, что у нас секс, чем поймут, что мы принимали дурь, — и, прежде чем Чон успевает сообразить, Мин тянет его джинсы вниз.  — Я не буду этого делать, — омеге таки удается выдавить из себя придушенный голос.  — Я не собираюсь насиловать тебя, — нетерпеливо рыкает Юнги и освобождается от рубашки, отбрасывая её куда-то в сторону. Хосок, едва увидев крепкие мышцы на бледном теле напротив, хочет зажмуриться и спрятаться где-то в углу, но альфа, не спрашивая разрешения, стаскивает через голову его футболку и, скомкав её, бросает под кровать. А затем выпрямляется, поправляет лезущую в глаза белую чёлку и переводит взгляд на Чона. И то, как слабый свет падает на альфу, делая черты его лица более резкими, а мышцы на животе — более рельефными, стремительно выбивает весь воздух из лёгких Хосока. Мин смотрит на него напряженно и хрипит: — Просто подыграй мне. Это же нетрудно. Чон кивает, уверяя себя, что да, нет в мире ничего легче, чем делать вид, что трахаешься с Мин Юнги, но всё равно мелко пищит, когда альфа устраивается у него между ног. Ему кажется, что Мин с его шершавыми ладонями везде: у него в волосах, когда он наспех придает им неопрятный вид; на бедрах, когда стаскивает джинсы Чона; на талии, когда тянет резинки нижнего белья омеги вниз.  — Порядок? — тихо спрашивает Мин, и Хосок торопливо кивает, упрямо смотря на плечо альфы и стараясь не глядеть вниз, когда и Юнги избавляется от собственных боксеров. Ему хочется свести коленки, хочется прикрыть свою наготу, спрятать куда-нибудь своё пылающее лицо, но Мин наваливается на него всем телом, пресекая любые попытки спрятаться и дышать полной грудью. Вся его сущность словно перенимает запах альфы, такой терпкий и чётко выделяющийся сейчас, когда Юнги осторожно дышит в висок и раздвигает ему ноги; Хосоку от стыда сквозь землю хочется провалиться. И когда они слышат голос полицейского у самой двери, Мин быстро проговаривает:  — Стони. У Чона кровь стремительно отлынивает от мозга. Он сжимает губы, лихорадочно качая головой, и одним взглядом умоляет Юнги не просить о таком. Его бедра напрягаются, когда его члена касается чужой, и Хосок силой воли удерживает беспомощный писк: очень сильно хочется сдохнуть в этот позорный момент. Мин не говорит больше ничего, кладет ладонь ему на затылок, и на невозможно долгие пять секунд, пока ничего не происходит и они лежат, прижавшись друг к другу неожиданно теплыми телами, Чон осмеливается поднять глаза на альфу, с которым оказался в такой дебильной ситуации. И натыкается на взгляд Юнги, что рассматривает черты лица парня под собой. «Боже». Дверь распахивается, и он видит, как вытягивается лицо Мина, прежде чем тот склоняется и прижимается губами к его губам. Это и поцелуем сложно назвать: Юнги словно еду ищет у Хосока на лице, чуть ли не всего его облизывая, и при этом нехило так трётся пахом об чужие бедра. И рычит в губы. Святая срань, на Чона Мин рычит, держа тяжелую ладонь на затылке и не давая возможности улизнуть, и не стонет, не пыхтит, а тихий рокот омеге в губы пускает.  — И эти здесь плодятся, — звучит за их спинами недовольный голос полицейского, и Юнги поворачивает голову, позволяя Хосоку спрятать лицо за плечом. — Освобождайте помещение, у вас ровно минута.  — Есть, сэр, — хрипит альфа, и стоит полицейскому скрыться в проеме двери, как охает от смачной оплеухи. Переводит ошарашенный взгляд на Чона: — За что?  — Я тебе не разрешал целовать себя, — сквозь зубы говорит он, отталкивая парня от себя и спешно натягивая трусы с джинсами. Все участки кожи, куда касались узловатые пальцы Мина, горят и так и просят повторных касаний, но Чон усилием воли подавляет в себе это безумное желание.  — Идиот, думаешь, мне всралось целоваться с тобой? — тут же кипятится альфа и, не обращая внимания на ойканье Хосока, подводит того к зеркалу. Чон замирает, смотря на белесые пятна на лице, кое-где размытые чужими слюнями, и переводит растерянный взгляд на Юнги рядом с собой. — Когда дверь открылась, на твоё лицо упал свет, и я увидел, что оно всё в наркоте. Я до того момента как-то не заметил, наверное, из-за слабого света в комнате. Слизать её казалось единственным верным вариантом в ту секунду. Чон сглатывает и, пряча виноватый взгляд, опускает его на их тела в отражении, разгоряченные и неожиданно так хорошо сочетающиеся друг с другом. Юнги прослеживает за его взглядом и тихо хмыкает, вызывая у омеги шквал смущения. Он поворачивается к Хосоку, тянется рукой куда-то за плечо, и омега уже готов пищать, прежде чем замечает в руке альфы его рубашку. И не успевает он спросить что-либо, как Мин просовывает его правую руку в рукав и проделывает ту же махинацию с левой.  — Ты что делаешь? — осипшим голосом спрашивает Чон, чувствуя, как несчастные крупицы здравомыслия крошатся под шершавыми ладонями альфы.  — Одеваю тебя. О своей футболке можешь забыть, полицейские сразу поймут, что ты не муку таскал в ней.  — А ты? — сглатывая, спрашивает Хосок, позволяя альфе аккуратно застёгивать пуговицы на рубашке и стараясь не пялиться на испещрённые венами руки. Хотя, лучше уж на них, чем на перекатывающиеся мышцы пресса.  — А у меня кожанка, — говорит Юнги и, подняв подол рубашки, пытается оттереть маленькое пятно между носом и губой Чона. Того жаром обдаёт от этого движения, и Хосок тут же перехватывает ткань, пытаясь самостоятельно оттереть все пятна. Мин делает шаг назад, собирая по комнате сигареты, телефон и ключ от мотоцикла, и Чон истерично трёт себе всё лицо, кусая губы и всеми силами пытаясь усмирить бушующее тело.  — Всё, ничего не видно. Идём. Выходят они под немые взгляды однокурсников. Чон мелко трясется, позволяя Юнги сжимать свою ладошку в сравнительно большой и вести его прямо к выходу. Он знает, как они выглядят со стороны: Хосок в рубашке альфы и Юнги с кожаной курткой поверх обнажённого торса. Знает, что сам бы, наверное, пялился бы на такую парочку, увидь он таких где-нибудь. Только у мотоцикла Хосок смог облегчённо выдохнуть и разжать пальцы в руке Мина. Пронесло. Юнги садится за руль и выжидающе смотрит на омегу:  — Падай.  — На мотоцикле? Ты же обдолбанный, как водить будешь? — в голосе Чона сквозят истеричные нотки, а от спокойного выражения лица Мина становится совсем уж паршиво.  — Не бойся, я ездил так уже. Но, раз уж ты так боишься, обещаю быть осторожным, — скалится он, вызывая у Хосока рьяное желание вмазать парню по лицу.  — Иди нахуй, сам доберусь до дома, — рявкает он, хотя в душе не ебёт, в какой части вселенной он сейчас находится.  — Да ну? Пиздец, смельчак нашелся, ну и добирайся сам, обдолбанный в хлам. Только вот это не я принимал ЛСД. Ты же знаешь, что с людьми происходит, когда они принимают ЛСД? — и получив ожидаемое молчание в ответ, зло ухмыляется и продолжает: — Ты можешь упасть на тротуар и даже не заметить этого. И лежать там до тех самых пор, пока добрые альфы не подойдут помочь такой красивой омежке, как ты. Хосок тихо воет сквозь зубы, когда садится на крошечное сиденье позади альфы и неловко кладёт руки по краям.  — Упадёшь, — тихо предупреждает Мин, оборачиваясь и внимательно смотря на Чона.  — Ещё лучше, — огрызается омега и в следующую секунду испуганно ойкает, когда Юнги срывается с места. И грудью чувствует хриплый смех, когда прижимается к широкой спине спереди.