Терпко-сладкое

Когда Хосок звонит другу и пересказывает ему все, что успело случиться за утро, он ожидает, что тот приедет и долго будет обнимать его, горячо проклиная всю родословную Джихуна. Чего он однозначно не ожидает, так это того, что Джин поедет в университет, поймает Джихуна где-то в коридоре и со всей силы пройдется кулаком по его мягонькой щеке. — Давай, и на меня пожалуйся, маленький трусливый говнюк! — орет омега прямо перед дверями аудитории, и Хосок узнаёт об этом лишь час спустя, когда Джин приезжает к нему, чтобы с гордостью продемонстрировать свои покрасневшие костяшки. — Не стоило, — плачет Хосок, и только тогда Сокджин сердечно обнимает его. — Спасибо, — устало шепчет Юнги, глядя на руки Джина, что заботливо сомкнулись на спине Хосока. Ким ловит серый взгляд альфы и грустно улыбается ему, понимая, что его сейчас благодарят не за синяк на лице Джихуна, а за эту поддержку. — Ну-ну, Хосок-а, теперь тебе не о чем волноваться, — мягко гладит он Чона по плечам, — этого ублюдка и закон с моим Джун-и морально отхерачит, и Юнги физически отхерачит, и вообще, его по жизни будут херачить. Я вот уже сделал. Хосок сипло смеется другу в грудь, а Юнги отворачивается, не в состоянии вынести факт того, что звук надломленного смеха и вправду принадлежит его парню. — Все будет хорошо, — уже потом говорит Сокджин Юнги, когда те на недолгие минуты остаются одни, — Джун-и знает, что делает. Он ни за что не позволит, чтобы уебок Джихун портил вам жизни. Мин недолго молчит, глядя на свои руки, а потом хрипло выдыхает: — Хосоку так повезло с тобой. Я очень рад, что ты всегда рядом с ним: и сейчас, когда Джихун устроил весь этот цирк, и тогда, когда я сам… Договорить ему не дает уверенное кимово: — Был последним ублюдком. Ты же это хотел сказать, так ведь? Юнги теряется на пару секунд, а потом согласно кивает: — Точно. Джин улыбается ему, отчего у него цветут ямочки на щеках, и говорит: — Я и вправду хороший друг, а ты действительно был гребаным мудаком. Может быть, Хосок и простил тебе все обиды, но ко мне это не относится: не хочу угрожать или что-то вроде того, но я еще сегодня утром избил одного альфу, так что меня не зря боятся люди, знаешь ли… — многозначительно вскидывает он бровями, внимательно следя за тем, как на лице напротив сгущаются и темнеют тучи. — Да, я понимаю тебя, — голос у Мина тихий, лишенный какого-либо возмущения: в нем сквозит бессильная ярость на самого себя и тяжелая горечь вины. Он бессмысленно смотрит на свои руки, когда бормочет: — Это даже глупо надеяться, что такие мерзкие поступки могут забыться. Я просто… Я просто надеюсь, что Хосок простил меня не только из-за истинности… — А вот теперь ты обратно превращаешься в гребаного мудака, — зло шипит Сокджин, щипая Юнги за бледную кожу. Тот непонимающе таращится в ответ, совсем не ожидая услышать: — Нет, Юнги, это, конечно, классно, что ты принимаешь все свои косяки и стараешься загладить перед Хосоком вину, но тебе стоит перестать думать, что все ваши отношения держатся на истинности. Это так чертовски глупо. Он простил тебя, потому что тебе, черт, самому стало совестно от того, каким говнюком ты был. Он простил тебя еще до того, как сам узнал о вашей связи. И да, Юнги, ты был самым настоящим мудаком и все еще им являешься, представляешь? — омега на секунду замирает, а потом его строгий взгляд едва заметно смягчается. Продолжает уже чуть спокойнее: — У тебя все еще этот кретинский образ типичного плохиша, который ведет себя как последний мудак со всем миром, и это просто отвратительно — видеть, как ты моментально превращаешься в плюшевого мишку, стоит тебе увидеть Хосока. Альфа пару секунд оторопело смотрит на омегу перед собой, а потом слабо вздрагивает, когда его вновь щипают за запястье. — Успокойся, Юнги, Хосок тебя простил, потому что ты заслужил этого, окей? — Сокджин чуть склоняет голову набок и, дождавшись неуверенного кивка со стороны Мина, нехитро улыбается: — А тебя я не прощаю только по той причине, что это кодекс лучших друзей: сто лет помнить все косяки, который натворил парень твоего лучшего друга, и напоминать ему, если надо. Юнги хрипло смеется, а его негромкое, искреннее «боже, спасибо» тонет в шуме, с которым Джин дружественно похлопывает его по плечу. — А ты знаешь, по какой именно причине Намджун спасает ваши задницы? — спрашивает омега, уже вставая. Опережает альфу с очевидным ответом: — Ну да, когда-то ты выручил его и довез до университета. Но, думаешь, он стал бы помогать какому-то незнакомцу за такую маленькую услугу? — Я сам без понятия, — честно отвечает Юнги, рассеянно ероша белые волосы, и впервые видит на лице Джина что-то вроде смущения. — Потому что в тот день, когда ты спас моего классного бойфренда, у меня началась течка, из-за чего я провалил экзамен. Мы с Джун-и тогда даже не встречались: он постоянно был рядом, но я попросту не давал ему шанса. Я тогда весь в слезах позвонил ему, рассказал и о тупой течке, и о тупом экзамене, и о тупом учителе, а Джун-и решил всё за одну минуту. Я его сто лет динамил, Юнги, а он просто бросил все свои дела, чтобы успеть договориться с учителем, чтобы я пересдал тот экзамен. И потом отвез меня домой, и больше я его не отпускал. Щеки Сокджина становятся мягкими и красными от горделивой улыбки, что невольно трогает его губы. — Вау, это правда мило, — медленно проговаривает Юнги, искренне улыбаясь, а потом невинно интересуется: — Получается, я ваш купидон? Омега фыркает и отмахивается от Мина, бормоча себе под нос: — Видишь, вот об этом я и говорил: ты все еще маленький гребаный мудак. Намджун оказывается прав: уже через одиннадцать дней им приходит оповещание из полицейского участка, информирующего их о том, что, «за неимением достаточных доказательств, судебный иск, выдвинутый Хан Джихуном против Мин Юнги и Чон Хосока, несет ложный характер и далее перестает обладать действительностью. Все обвинения, поднятые в данном деле, аннулируются». — Я же сказал, что дело в шляпе, — успевает Намджун пропеть в трубку, прежде чем ее нагло отбирают. — Закон отхерачил Джихуна! — ликует Сокджин, и в Хосоке взрывается маленький пузырик хохота. Он живо прощается с друзьями и летит в комнату своего альфы: тот отсыпается после ночной смены и уж никоим образом не оказывается готовым к тому, что его сейчас нагло атакуют чередой интенсивных пощипываний. — Юнги, всё, всё, всё, мы выиграли, — гремит Хосок прямо над ухом Юнги, а потом хихикает еще и еще, пока альфа обнимает его, окутывая своего парня в кольцо крепких рук и всё еще сонного тепла. — Предлагаю назвать нашего первенца в честь Намджуна, чтобы хоть как-то отблагодарить его, — хрипло подает он занятную идею, и, пусть это бывает преподнесено в абсолютно шуточной форме, Хосока его слова всё равно делают взволнованным до небес, отчего он чересчур громко фыркает. «Нашего первенца». На щеках омеги мгновенно поднимается отчаянный румянец. — Нет, лучше сделаем парные татуировки в честь Намджуна, — отшучивается он, пряча красное лицо в широкой груди альфы. Тот запускает длинные пальцы в его волосы, Хосок издает что-то вроде довольного мурчания, и их обоих посещает рассеянная мысль о том, что так и заснуть можно. «В его объятиях слишком уютно», думает поначалу Хосок, а потом Юнги, и их мысли пересекаются где-то на середине, когда омега зарывается носом в спокойно вздымающуюся грудь, а альфа сгребает парня в мягкую охапку. — Мы создадим фан-клуб Намджуна, — шепчет Мин, пальцами выводя на чужой спине одно и то же слово: «милый». — Я имею в виду, он крут, разве нет? — ерничает Чон, хихикая. — Настолько крут, что я никогда не разозлюсь на тебя, если ты вдруг решишь уйти к нему. Я бы на твоем месте сделал то же самое, — подбадривает омегу альфа. Хосок поднимает большие глаза, смотря на сонную, пушистую улыбку. Его ноги скользят между чужих, незатейливо впитывают мягкое тепло. Пальцы на спине все еще продолжают порхать. «Милый, милый, милый», думает Хосок и пишет Юнги. — Ты бы ушел к Намджуну? — уточняет он с доверчивой улыбкой на лице. Губы Юнги расползаются в стороны — сердце Хосока трогает маленькая боль от большой волны нежности. — Конечно, во мне уже, кажется, начинают просыпаться чувства к нему. Прости, Хосок, секси мозги Намджуна победили нашу любовь, я больше не могу противиться желанию быть с ним… — Я всё понимаю, я тоже не злюсь на тебя, — говорит он, почему-то, шепотом. Наверное, странно так обожать одного человека и чувствовать мирную тишину внутри, стоит чужим рукам сомкнуться на спине, а голосу прошелестеть возле уха: — Ты такой милый, Сок-а. Хосоку кажется, что у него на груди приласкался маленький, пушистый кот — это рука Мина гуляет там, поглаживая и поднимаясь наверх, к чуть слезящимся глазам. — Почему ты плачешь, конфетка? — спрашивает Юнги самым теплым голосом на свете, и Хосоку физически тяжело противостоять желанию поцеловать своего альфу. — Я подам на Джихуна в суд. Предоставлю полицейским то видео. Я всё делаю правильно? — говорит он на одном выдохе, с хрупким трепетом в пальцах наблюдая за тем, как на чужом лице расцветает широкая, горделивая улыбка. И как бы сильно он не обожал целовать своего парня, беспорядочно попадая то в десны, то в зубы, Хосок в этот момент не может этого сделать, потому что тепло поднимается незатейливо, смешинками щекочет ему горло и остается блестеть в виде соленых дорожек на пунцовых щеках. Юнги любовно сцеловывает каждую из них. Он не говорит ни слова, но Хосок и без этого всё понимает: это правильно.

***

Когда Юнги просыпается той же ночью ото сна, он долго не может понять, что его разбудило: за окном поднимается ленивый рассвет, в комнате немного душно от накативших лучей солнца, а под боком приятно жмутся и обещают дарить заботу еще не один месяц. Он закрывает глаза, прислушиваясь к глубокому дыханию возле и пытаясь настроиться на тот же ритм. Легкие делают идентичные вдохи, пальцы инстинктивно тянутся к запутанным волосам на макушке, и когда нюха касается родной аромат, Юнги распахивает веки. В комнате витают мягкие, робкие ноты жвачки, окрашивая воздух в румяный оттенок, что так часто розовеет на щеках Хосока. Горький алкоголь совсем не перебивает сладкого запаха — он играется рядом, переплетаясь с феромонами омеги, наслаиваясь на них и образуя совсем чудной аромат. Они уверенно струятся рядом, переплетаются, дополняют друг друга. Их не потрогать и не увидеть, но от них тепло в груди, а еще мягко так, словно это Хосок оставил маленький поцелуй над скулой. Юнги рвано выдыхает, осторожно массируя теплые плечи своего омеги и думая о его реакции. Он представляет улыбку, крохотные ямочки на щеках и большие глаза; он уже слышит вагон вопросов, высокий тембр восторженного голоса и маленькие слезы, неумело замаскированные в громком смехе. Нежность поднимается в нем почти что с разрушительной силой. Он глубоко вдыхает желанный аромат и прикрывает глаза, потому что запахов не потрогать и не увидеть. Но терпко-сладкое мягко ложится ему на губы, скользит внутрь совсем не настойчиво, и Юнги на кончике языка может почувствовать их красивый аромат, такой чудной и такой правильный. Приятная нега трогает его пальцы, и он лишь сильнее обнимает своего омегу, вырывая у того сонный вздох. Вспоминает разговор, что произошел часами ранее, когда они мудро решили посетить душ вместе. — Обещай поставить мне метку через десять лет. Хосок говорит это таким тихим голосом, что его едва бывает слышно за журчанием воды. — Ого, как долго. Точно через десять, конфетка? — уточняет альфа, стараясь поймать бегающий взгляд своего омеги. — Да-да, через десять. — Хорошо… А до этих пор? Что мы будем делать? Хосок опускает голову, тут же прижимаясь щекой к груди, такой же теплой, как взгляд добрых глаз под мокрой белой челкой. На душе спокойно и надежно, отчего десять лет кажутся пустяком — хочется смело говорить о целой вечности. — Быть вместе… Наверное, ему стоит поднять взгляд и глядеть в глаза. Наверное, душ со сгустившимися клубками паров — не самое удачное место для признаний. Наверное, момент недостаточно романтичный, но… — …и любить друг друга. Он замирает, все еще прижимаясь щекой к сильной груди, рвано выдыхая и чувствуя, что сейчас, в этой смешной обстановке, ему хочется вздремнуть. Развалиться в ту непонятную сладкую субстанцию, напоминающую сахарную вату, и уснуть прямо тут, в руках Мин Юнги. — Хорошо, — звучит низкий голос сверху. Хосок беззвучно вздрагивает — его действительно чуть не укачало в сон — и довольно потягивается в крепких руках. Поворачивает голову, скользя носом по мокрой груди и отчаянно пытаясь спрятать дурацкую улыбку от дурацкой мысли. Что, наверное, ему стоит поднять голову и глядеть в глаза. Что душ со сгустившимися клубками паров — не самое удачное место для признаний. Что момент недостаточно романтичный, но… У них впереди еще целая вечность, скромно окаймленная в цифру десять, и, наверное, не раз еще прозвучат такие признания — в тесной духоте, не в глаза и не всегда в романтичной обстановке. — Хосок-а, — шепчет Юнги еще не открывшимся ото сна голосом. Он осторожно, стараясь не испугать парня, утыкается носом ему в ключицу и просто закрывает глаза, с легкой улыбкой прислушиваясь к тому, как под носом играются запахи. — Конфетка, просыпайся. Конечно же, Хосок не отвечает. Более того, он даже не реагирует: убаюканный долгожданными феромонами своего альфы, он спит особенно крепким сном. Юнги усмехается: он тоже после этого будет спать как убитый. Потому что чувствует счастье, маринованное в безмятежности, которым он твердо настроен поделиться со своим человеком. Хосок просыпается тяжело, всем своим видом напоминая измученную панду, которую посмели разбудить от двенадцатичасового сна. — Что? — сонно спрашивает он, протирая красные веки. Его взгляд быстро фокусируется с расстерянного на испуганный, и он порывисто принимает сидячее положение: — Что-то случилось? Звонили из полицейского участка? — Нет-нет, все в порядке… Извини, что испугал, детка, все в порядке, — бормочет Мин, удручаясь такому поведению своего парня: даже после официальной победы тот не может выйти из взвинченного состояния. Хосок заметно расслабляется, ложась обратно и тут же кошкой прижимаясь к руке альфы, которым тот потянулся погладить по щеке. — Все точно в порядке? — спрашивает он, еще немного играясь с узловатыми пальцами. Юнги кивает, и Хосок довольно муркает: — Тогда я спать. Юнги тихо улыбается такой реакции, а потом пытается мягко пощекотать за чужим ухом. — Не засыпай, конфетка, — шепчет он, а потом задает придурковатый вопрос: — Я хотел спросить… ты не замечаешь во мне никаких изменений? Хосок приоткрывает один глаз и смотрит молча, с глубоким укором во взгляде. — Ты беременный? — в лоб спрашивает он у Юнги. — Нет. Хосок кивает, бормочет себе под нос «тогда баиньки» и пытается уложить своего парня. Юнги смеется. — Ну нет, ты должен угадать. Давай, не засыпай, конфетка, это вопрос жизни и смерти. — Юнги, — хныкает омега в подушку, — я видел такой классный сон, даже ты там был! А ты взял и разбудил меня, — и бурчит уже совсем тихо, откуда-то из-под одеяла, — из-за какого-то тупого вопроса… — Он не тупой, — смеется альфа, играясь с пушистыми волосами своего парня. — Тупой! — мычит тот, а потом, после минутного молчания, высовывается из-под одеяла и недовольно буркает: — Дай подсказку. Мин, криво улыбнувшись, цокает языком: — Не могу, это интрига. Чон долго и выразительно смотрит на своего парня, прежде чем, рявкнув что-то крайне оскорбительное под нос, принимает сидячее положение и аккуратно переходит в атакующий режим: он начинает мелко дубасить Юнги по плечам. Альфа молчит, молчит, а потом, поняв, что хотя бы кто-то из них двоих должен быть взрослым, выносит глубокомысленный вердикт: — Вообще не больно. Последние ошметки сна пропадают вместе с волной вопросов от Хосока. Он часто задумывается, кусает губу, злится и отмахивается от поцелуев альфы, когда тот, не выдерживая угрюмого взгляда на очаровательном лице, тянется его облапать. «Ты такой милый, Сок-а, я тебя съем». «Отлично, покончи с моими мучениями!». — Лучше бы подсказку дал! — всплескивает он руками, когда происходит сразу две вещи: 1. Стрелка на часах останавливается ровно на семи утра; 2. Юнги откидывается на подушку, уже в открытую плача от смеха. — Я не могу поверить, что ты правда этого не замечаешь, — кое-как через смех выдавливает из себя альфа, чем вызывает долгий вой у Хосока: — А я не могу поверить, что встречаюсь с таким садистом, как ты. Я уже даже спать не хочу! Какое-то время они молчат, из-за чего в комнате накапливается рой мелких звуков: тихие смешки альфы, возмущенное дыхание омеги, шуршание одеяла, когда одно тело ласково тянется к другому, маленькому и насупленному. — Сок-а, иди ко мне. — Отстань. — Да нет же, вот подсказка, — улыбается Юнги, а потом, под нахмуренный взгляд омеги, зарывается носом в его ключицу, с упоением вдыхая рай. Хосок замирает, перестав нервно вертеться, и тихо выдыхает. Юнги мягкий, а еще уютный. Его нос теплый, и он щекочет ему шею. — Ну что? — удрученно бурчит омега, зарываясь пальцами в белые волосы. Юнги приподнимает голову и смотрит Хосоку в глаза. В них плескается непонимание и любопытство. Жвачный аромат легко просеивается в волосах, обволакивает ощущением свободы и безупречного спокойствия. Юнги любит это: смотреть в эти глаза, пока по чужим щекам распространяется румяное тепло. Любит сцеловывать его с мягких губ, часто ломающихся от ворчливой улыбки. Тепло скользит легко, касается шеи и уютно устраивается прямо на солнечном сплетении, согревая и лаская. Оно чувствуется сильнее любых феромонов. Юнги любит его. Плавно, словно бы пробуя медовую кожу на вкус, он оставляет легкие поцелуи, собирает ворох мелких мурашек. Чон хихикает, когда губы находят мягкую мочку. Кусает язык, чтобы спрятать счастливую улыбку, когда Мин сгребает его в охапку. Юнги выпускает довольный вдох, жмякает омегу, и тот что-то долго бубнит себе под нос, прежде чем ахнуть и замолчать. Он заторможенно приподнимает голову, когда шея альфы оказывается совсем рядом, и тычется носом в изгиб, где густеет насыщенный, сильный аромат спиртного. — Юнги… — повторяет он несколько раз, то громко, то тихо, боясь, что запах пропадет, что все это окажется злой игрой уставшего мозга. Но терпкий алкогольный надежно рдеет прямо под носом, щекочет нюх и обещает не оставлять, дарить крепкий сон и заботу. — Да, конфетка? — улыбается альфа, и Хосок смеется, с обожанием смотря на то, как от широкой улыбки лисьи глаза совсем пропадают из виду. — Наши запахи… — его голос скрипит, трескается, истаивает от волнения: пару слезинок скатываются по вискам. Юнги любовно стирает их, не убирает пальцев с сияющего лица. — Да. — Это так красиво. Они так подходят друг другу… — Очень. — Можно я… можно я немного?.. — робкий шепот теряется в судорожном дыхании, когда Хосок неуверенно касается чужой шеи. — Конечно, Сок-а, — Юнги ловит трясущие пальцы и крепко целует каждый из них, не отнимая внимательного взгляда от лица омеги. Оно красное, сияющее от смущения и волнения. Юнги чувствует большую любовь. Хосок тычется носом в изгиб миновой шеи, еще пару секунд копошится там, точно белка в горстке ореха, чем вызывает смех у альфы, а потом довольно стонет. — Боже, я так скучал, — мычит он и, после секундной заминки, прикусывает бледную кожу. Юнги вздрагивает, но отстраняться не спешит — наоборот, подставляет шею, позволяет себя лизать и кусать. В конце концов, у него абсолютно солидарные планы на омегу. — Твой запах… Он немного смешался с моим, и это пахнет так… Черт, это пахнет так классно, я хочу съесть тебя, — пыхтит Чон довольно-таки серьезно. Альфа низко смеется, начиная уже потеть от такого близкого контакта, и хитро скалится, когда следует ожидаемый вопрос: — А чем мы пахнем вместе? — Ты не знаешь, Сок-а? — притворно удивляется Юнги, поднимая голову и уставляясь на расстерянное лицо. Тяжело глушит в груди добрый смешок: конечно Хосок не знает. Откуда ему? — Я… Ну, у меня есть пару вариантов, но они, кажется, неправильные… — тон у омеги уязвленный, капельку угрюмый. — Какие? — папа растил его послушным, вежливым альфой, который не должен обижать других. Юнги старался, много лажал, а когда встретил Хосока, полностью оплошал с папиными ожиданиями: ему физически сложно не глумиться над Хосоком. — Наверное, жвачка… со вкусом… алкоголя… — с каждым словом голос Чона становится все печальнее и печальнее: широкий оскал на лице альфы так и кричит о его «невежестве». Поэтому он тут же рявкает, надеясь, что щеки не успели покраснеть: — Сам скажи, если такой умный! — Я умный, это правда, — соглашается Мин, преспокойно выдерживая детские нападки. Не смотрит на омегу, что скуксился и достиг критической точки милоты. — Говори или я оставлю тебе метку, — шепчет Хосок загробным голосом. — Это как? — изумляется парень. — Вот так. Укушу тебя и сделаю своим альфой. — Не знал, что такое возможно. — Ничего, я организую. Ты только попробуй не сказать. Юнги пару секунд ломается, любуясь красотой своего омеги, а потом просто говорит: — Твист. — Что? — не понимает Хосок. — Мы пахнем твистом, конфетка. Это ликер со вкусом бабл гам. «Блять, ликер». Глаза Хосока становятся круглыми, и у Юнги мыслительные процессы сносит от уничтожающей волны нежности. — Как я сам не догадался? — досадливо бормочет парень, пряча пылающее лицо в ладонях. Альфа добро улыбается, целует в тонкие пальцы и готовится помереть от сладких объятий, когда Хосок прижимается к нему. Тот перебрасывает свои конечности через парня, тычется носом в солнечное сплетение и где придется оставляет поцелуи-бабочки. — Помнишь, как я помог тебе во время течки, а потом пропал на несколько дней? — шепотом спрашивает Юнги, прикрывая глаза и упиваясь мягким ароматом в комнате. Чон слабо кивает, и Мин тихо улыбается: — Все эти дни я без остановки пил твист. Думал, что схожу с ума: так сильно мне хотелось опять почувствовать наши запахи вместе. Грудь омеги вздымается часто и неспокойно: Юнги чувствует, как жвачный аромат пестреет, наливается розовой нежностью, барахтается от смущения и волнения… — Я люблю тебя. …и становится ярким, насыщенным, таким красивым, когда достигает своего пика, где он отдает четким привкусом любви. Хосок ничего не отвечает, но Юнги и так все понимает: терпко-сладкое шелковым одеялом ложится ему на плечи, обещает, что завтра будет лучезарным, и все последующие дни — тоже, ибо иначе попросту невозможно. Оно набухает в уголках его сознания, разливается ароматной патокой и делает каждую мысль тягучей от спокойствия. Юнги разлепляет глаза через пять минут, когда уже начинает проваливаться в сон: желание посмотреть на омегу перевешивает утомленность тела. Хосок спит с открытым ртом. Он жмется к широкой груди своего парня и выглядит как самый мягкий кот на свете. Его длинные ресницы слабо подрагивают, и Юнги пару секунд расслабленно рассматривает их тень на щеках, что еще не остыли от румянца. Он сонно моргает, думая о том, что они сварятся как две прилипшие капусты, если он сейчас не откроет окно. Но от терпко-сладкого хорошо и уютно: оно словно бы пригвождает к кровати и гарантирует самые крепкие сны, бодро отмахиваясь и от духоты в комнате, и от тесноты узкой кровати, и от всех прочих бед в мире. Юнги охотно вверяется ему, лениво целуя своего омегу в макушку и закрывая усталые веки. Еще пару секунд мыслями блуждает в отрывчатых мыслях, где переливается смех Хосока, прежде чем его уносит в долгий сон. Солнце уверенно поднимается, минуя рассвет и заливая комнату яркими лучами. За окном накаляется весенняя жара, просачиваясь через стекла и стены, и настырно лезет в комнату Мин Юнги и Чон Хосока. Парни не замечают духоты: Юнги во сне видит Хосока, а Хосок — Юнги, и сон обещает быть красивым.