Терпко-сладкое

Не то чтобы Хосок был больно впечатлительной личностью, но когда он, перевернувшись на другой бок, впервые в жизни ощущает, как его задница — «что за блять?» — горит, то его сонную душу наполняет какое-то странно-неуместное хорни настроение. Казалось, с чего бы? «Рефлекс», ехидничает сознание, а Чон слабо хмурится и все пытается отогнать приставучую мысль. Он трет болеющую точку, а потом пораженно замирает, когда его накрывает очередная волна обжигающего жара, стоит чужой ладони мягко скользнуть по его талии. «Что происходит?» Хосок кое-как разлепляет веки и пару секунд осоловело разглядывает серый потолок над головой. Тело рядом ворочается, и рука, вместе с ласковым теплом, пропадает с талии. Омега поворачивает голову и уставляется на копну белых волос на соседней подушке, складывая буквы в слова, а слова — в предложения. Неожиданно громкие, красные предложения. «У нас был секс». Мысль эффектная, а еще… какая-то по-смазливому уютная. «У нас был секс, и Юнги позаботился обо мне как надо». Чон беззвучно замирает, перестав вертеться, и слабо утыкается носом в чужой затылок, глубоко вдыхая легкий аромат сонного тела. Он прикрывает глаза и принимается довольной белкой исследовать шею своего парня. — Мне кажется, или ты облизываешь мою шею? У Юнги голос не просто хриплый: он тяжелый, ужасно крепкий ото сна и… горячий? «У вас буквально вчера был секс, ненормально хотеть опять так скоро!», верещит сознание, и Хосок, честное слово, готов заверещать вслед за ним. Но альфа, выпустив еще один низкий хрип — «плюс один в копилку хорни настроения» — поворачивается, и Чон до позорного быстро пропадает в картине спутанных белых волос и ленивой улыбки на изрядно помятом, но довольном лице. — Я не облизывал, а просто… уткнулся, — бурчит Хосок, а потом, услышав свой напрочь севший голос, густо краснеет и шепотом выпаливает: — Дурак. Юнги улыбается так, что у Хосока сердце кровью обливается — он же его обожает, вот прям до скрипов в груди и агрессивных бабочек в животе — и тот смущенно поджимает губы, стараясь не охать от ощущения горячей ладони, размеренно кружащейся над кожей его живота. — Почему сразу дурак? Я же не сказал, что это плохо, — негромко усмехается Мин, касаясь Хосока лишь подушечками пальцев. Чон весь надувается, и это стоит немалых усилий: не завернуться в кокон одеяла подальше от миновых лапищ. Одно дело — чувствовать такие мягкие касания своего парня, другое — заново привыкать, по-маленькому обжигаясь от волны новых воспоминаний. Хосок то ли кряхтит, то ли квакает, но уверенно выпутывается из кольца бледных рук. — Скоро на пары, — выпаливает он, принимая сидячее положение и в ту же секунду подпрыгивая на месте, зашипев от резкой вспышки жгучей боли. Юнги недоуменно привстает на локти, следя за своим парнем, а когда тот, вскочив на ноги, разворачивается перед зеркалом и чуть-чуть приспускает белье, то альфе и вовсе приходится виновато прикрыть рот рукой, дабы хоть как-то скрыть кретинскую улыбку на губах. Мало того, что хосоково лицо окрашивается в пунцовый оттенок, так еще и губы начинают драматично ломаться, пока омега все ниже и ниже тянет резинку белья, пытливо разглядывая жирные, фиолетовые отметины на некогда чистой коже. — Блять, — пораженно шепчет Хосок, вертясь и так и сяк и не в силах поверить, что картина растерзанной задницы и правда принадлежит ему. Он звучно сглатывает, не решаясь притронуться к болезненным на вид гематомам, и бормочет ломающимся от стыда голосом: — Выглядит, как место преступления… Юнги выпускает низкий смешок, привлекая внимание Хосока, отчего тот, вздрогнув всем телом, испуганно одергивает домашнюю футболку до самых бедер. — Тогда они, — альфа поднимает руки, — орудие преступления. Чон и сам не знает, почему он краснеет до корней волос. Парень лишь бурчит что-то невразумительное, а затем принимается суетливо крутиться в комнате, собирая свои вещи и настойчиво избегая взгляда Мина. Повисает тишина — она отскакивает от озадаченного молчания альфы и неприятно прилипает к единственному звуку в комнате: учащенному от интенсивного движения дыханию омеги. «Блять, почему ты так громко дышишь? Успокойся», скрежетнув зубами, думает Хосок, а потом цепляется взглядом за угол тумбочки, замечает использованный презерватив, который они вчера ночью, так и не найдя, перестали искать, и по-хорошему цепенеет. «Кончи мне на живот». Ему хочется зажмуриться, сложиться в трубочку, уменьшиться до размера маленькой букашки, чтобы не чувствовать титанического давления неловкости, что вот-вот нахуй проломит его бедную головушку. Это слишком стыдно — первоначальный ажиотаж от воспоминаний смыло холодной волной уже более четких деталей, где Хосок делает ужасно неумелый минет, где он воет в стену — на радость соседям — где объезжает лицо своего несчастного парня и много, просто хуева туча других моментов, где он выглядит в лучшем случае нелепо и в худшем — убого. «Черт, черт!». Неловкость обрушивается на него горячим паром. И это неприятный, скоблящий по внутренностям пар, дергающий его комплексы за все нитки сразу: он же такой… нелепый, неуклюжий. А вдруг он слишком громко стонал? Или, наоборот, был бесчувственной деревяшкой? Как он выглядел? Каким его видел Юнги? Он был красив в глазах своего альфы, или желание того шло в бонусе с истинностью? Хосок страдальчески сглатывает и все же позволяет себе мимолетно зажмуриться, почти ненавидя свое тело за обязательный лист ужасных, просто непростительных недостатков. Это же… это же был его первый раз, когда он был настолько близок с альфой. А вдруг его неопытность проявила себя самым уродливым способом? И эта мысль знатно холодит: что Юнги понравилось не так сильно, сколько Хосоку. Ведь, как ни крути, у альфы он был далеко не первым. — Все в порядке? Осторожный голос Мина прорывается сквозь дебри и вихри в голове омеги, и Чон переводит на него почти испуганный взгляд, даже не зная, что ответить на этот вопрос. — Да, — бормочет Хосок, часто моргая и старательно отводя глаза, стыдясь собственного голоса, который однозначного звучал просто отвратительно прошлой ночью. — Хосок, — теряется Юнги, вставая с кровати и в секунду оказываясь возле своего парня, — тебе больно? Ты… чувствуешь себя некомфортно? — Нет, все окей, — вспыхивает омега, поднимая жутко смущенный взгляд и растерянно замирая, когда видит честное волнение в глазах альфы. Потому спешит с ответом: — Все в порядке, я чувствую себя нормально… — Тогда что? — допытывается Мин, серьезно разглядывая непонятную тень беспокойства на чужом лице. Хосок хрипло выдыхает, смотря куда-то в сторону, и сам толком не разбирается со своими мыслями. Юнги напрягает такое молчание, потому он осторожно, старательно прощупывая эмоции на лице напротив, спрашивает: — Тебе кажется… что мы поспешили? — Нет, нет, нет, — омега почти пугается такой мысли, потому что, что-что, а вот о случившемся он не жалеет от слова совсем. Но как ему признаться, что ему кажется, будто он облажался? — Тогда… не знаю, тебе больно? Я переборщил? — лоб Мина трогает глубокая морщина, когда он ласково, словно бы извиняясь, проводит подушечками пальцев по крупным засосам на шее Чона. — Тебе понравилось? — выпаливает парень, вешая себе медаль за смелость и за то, что не зажмурился. Ай да Хосок, ай да молодец, главное сейчас продержаться и не запищать. — Еще спрашиваешь, — цокает альфа языком, оставляя малюсенькие, такие теплые по ощущениям поцелуи на щеках своего омеги. — Я имею в виду… тебе понравилось, потому что это был секс с истинным, или потому что это был секс со мной? Или просто потому, что это был секс? — Хосоку самому нужно пару минут, чтобы разложить свои вопросы по полочкам, а потом сжечь их, потому что что за хуйня, кто такие вопросы задает? — Ээ… — Юнги выглядит растерянно и — что Хосок растроганно замечает — почти испуганно. Он на секунду перестает поглаживать розовые отметины на шее омеги, а потом, напряженно нахмурившись, как на особенно сложном экзамене, пытается дать максимально правильный ответ. — Господи, окей, извини, не обращай внимания… — Хосок выпускает нервный, тошнотворно-неловкий смешок. Он тушуется, видя, с каким мучением Юнги сражается с его тараканами в голове, и, ей богу, ему даже жаль становится альфу. — Хосок-а, я не чувствовал твоего запаха вчера, — вскидывает Мин брови, аккуратно переплетая пальцы с чужими, маленько потряхивающими. Чон громко сглатывает, а потом непонимающе мотает головой, мол, что это значит. А Юнги улыбается, целует мягко в пушинку над красивыми губами и тихо разъясняет: — Мне не нужен твой запах, чтобы понимать, как сильно ты мне нравишься. Мне вчера все понравилось, потому что это был ты. — Прям все? — робко уточняет парень, губами чувствуя легкую щетину на миновом лице. — Ага, все, — довольно соглашается альфа, расчесывая запутанные волосы омеги назад. А потом, поймав ожидаемо скептический взгляд, вдруг переключается на деловитый тон: — Допустим, у тебя произошел нехилый такой апгрейд в умении отсасывать. Признайся, ты тренировался? Реакция незамедлительная, а еще бесподобная: Хосок краснеет, пыхтит и принимается испуганной гусеницей вертеться в чужих объятиях, и Юнги нужно вся воля этого мира, чтобы не расцеловать стремительно надувающиеся щеки. — Что? Конечно… конечно же нет, не тренировался!.. Как вообще можно тренироваться… отсасывать? Как ты это представляешь? — голос Чона прыгает интенсивными амплитудами, то падая до шепота, то поднимаясь до возмущенного писка. — На пальцах, не знаю даже, на банане, вариантов много… — лениво перечисляет Юнги, кое-как сохраняя серьезную мину и с гаденьким удовольствием наблюдая за вытягивающимся в ужасе лицом Хосока. — Да не делал я ничего такого! — А сосал первоклассно, — омега на такие слова заливается густой краской и сильно-сильно сжимает губы, только бы те не поползли в стороны от дурацкой улыбки. А кто не обрадуется, если похвалят его скилл делать минет?! Хосок возмущенно смотрит на Юнги, пока по всем мыслительным каналам передается срочное и очень важное «сосал первоклассно». А Мин, совсем войдя во вкус, продолжает нахваливать своего парня: — И еще… ты специально так стонал? — Как это «так»? — пугливым шепотом переспрашивает Хосок, впадая в густую краску от одной только мысли о том, как, наверное, ужасно он звучал. — Очень хорошо, — басит альфа неожиданно низким голосом. Улыбка пропадает с его лица, и Чону вдруг становится совсем уж паршиво, а еще жарко-жарко-жарко. — У меня стояло от одного твоего голоса. Ну вот, приехали. Хосок жмурится до мошек под веками и тыкается лбом в широкую грудь перед собой, проклиная эти коротенькие, злорадные смешки, звучащие — «да блять» — обезоруживающе мило. — Все, заткнись, — умоляет он, вцепляясь в миновы запястья, чтобы тот замолчал, но каким-то образом продолжал хвалить его. Юнги смеется уже в открытую, самую малость жалея омегу перед собой, который еще чуть-чуть — и задохнется от православного ужаса. — Я влюблен в тебя, — выдыхает альфа куда-то в макушку, позволяя разодрать свои запястья в кровь, потому что Хосок вдруг становится очень-очень маленьким, нервным, а еще взволнованным до небес. — Я влюблен в тебя, конфетка, влюблен во все, что ты делаешь: не важно, плохо это у тебя получается или отлично. Мне все понравилось и всегда будет нравится, слышишь? Хосок слышит. Умирает мелко от цветочного урагана внутри, давится ужасающе-большой улыбкой, но слышит предельно ясно. Они еще пару минут стоят вот так в обнимку, позволяя температурам своих тел угасать и принимать спокойный градус, и Чону это кажется роскошью: наслаждаться теплом чужого тела, чувствуя не аромат, но так много чувств. На Юнги лишь одни боксеры, на Хосоке футболкой больше, и они говорят о каких-то глупостях, вроде омлета и первых парах. После неплотного завтрака, омега ретируется в свою комнату, чтобы подготовиться к университету. Уже там он возобновляет свое негодование, и возмущается — громче всех возмущается! — вблизи рассматривая все отметины на теле — Мин же одной задницей не ограничился: тут и на груди красуются пара засосов, и живот наполовину розовый, а шея так вообще пестреет краснющими узорами. — Ну, бля, — слезливо вздыхает Чон, нанося четвертый слой консилера на шею. Он на пробу пытается сделать самую простую растяжку и тут же болезненно морщит нос, чувствуя, как мышцы подрагивают, словно весь вчерашний день прошел в танцевальной студии. «Тело настолько устает от секса?», удивляется Хосок, с черепашьей скоростью натягивая одежду и максимально стараясь не тревожить свои и так настрадавшиеся конечности. Едва одевшись, он топает в комнату своего парня, решая и ему поворчать о том, как у него везде болит и, в общем-то, «ты виноват в этом, Мин Юнги, жду извинительный массаж». — Ты из меня вчера все соки выпил!.. — начинает было омега многострадальным голосом, как неуютно замирает, когда застает своего альфу… разъяренным. — Тэхен, повтори нормально! — голос Юнги оглушает, кажется страшным и чуждым для Хосока. — Юнги, блять, это полная жопа, полнейшая! — Ким на том конце телефона верещит так громко, что омега может отчетливо услышать каждую истеричную нотку в голосе альфы. — Они приходили в старую квартиру, где мы раньше жили, и искали тебя, блять. Блять, блять! Тэхен откровенно сходит с ума, а Мин уже начинает дергать выбеленные волосы на голове, от напряжения даже не замечая оробевшей фигуры у двери. — Они спрашивали про тебя, а те, кто живут там сейчас, естественно, нихуя не поняли, сразу сказали, куда ты переехал, и позвонили спросить у меня, что, пардоньте, какого хуя творится. Все, блять, Юнги, это пиздец! — Тэхен, что именно они сказали? — рыком вырывается из горла альфы, когда Тэхен принимается разводить панику грандиозного уровня. — Этот сукин сын сдал в полицию ту фотку, где вы швырялись на вечеринке! — орут в трубку, и Юнги замирает посередине комнаты. Замечает, наконец, Хосока, который прирос к дверной раме, который обессилено прислонился головой к стене и который подал свое тихое, измученное «как же так?», что набатом прозвучало на потрепанных нервах альфы. — Он правда это сделал? Правда сделал? — успевает прошептать Чон севшим голосом, прежде чем Мин в два счета оказывается рядом с ним и сгребает в больно крепкую охапку. — Я все решу, не волнуйся, все будет хорошо, — сипит альфа, так сильно проклиная Джихуна, так сильно мечтая проломить его черепную коробку о что-то восхитительно каменное. — Как… как такое возможно решить?.. Боже, Юнги, это все произошло из-за меня, я в тот день захотел принять наркотики, если бы я тогда не вел себя как ребенок… — скрипит Хосок куда-то в солнечное сплетение, начиная задыхаться, по-маленькому тонуть в густом омуте страха и паники. — Хосок, — шипит Юнги, отлепляя омегу от себя и зло заглядывая в начинающие краснеть глаза. — Это не твоя вина, вообще никаким боком не твоя. Это Джихун хуесос, я должен был переломать его сраные руки еще в тот день, когда он посмел обидеть тебя. И, клянусь, я сделаю это, как только увижу его, на этот раз точно сделаю. — Господи, Юнги… — выдыхает Хосока, потирая лицо и не веря, что эту ситуацию вообще хоть как-то можно решить. И что сейчас будет? Полиция приедет, наденет на них наручники и закроет в обезьяннике? А дальше что? — Я все решу, все будет в порядке, — упрямо продолжает альфа, кладя пальцы на подбородок омеги и поднимая его голову. Другой рукой он прикладывает телефон к уху и продолжает говорить с другом, взглядом оставаясь совершенно трезвым, что немало успокаивает Хосока: — Тэхен, когда тебе звонили? — Минуты две назад, я сразу после этого тебе позвонил. — Отлично, значит, у нас еще десять минут, пока они не приедут… — Вы же не собираетесь пускаться в бега? Юнни, блять, вообще не крутая идея, не делай этого! — тут же вскипает Ким, на что Мин лишь раздраженно выдыхает: — Твою мать, Тэхен, нет, я просто считаю время, пока не приедут полицейские. Мы не станем убегать. Тэхен напоследок слезливо просит обращаться к нему за любой помощью — «у Гуки связи, он может помочь, у него родители, типа, богатенькие» — после чего они прощаются, и Юнги напряженно замирает, что-то ища в телефоне. — Сейчас я позвоню одному человеку и спрошу, что нам делать. Все будет в порядке, Хосок-а, просто доверься мне, окей? — Хосок и сам не знает, как альфе удается во всей этой передряге держаться так уверенно и не начинать, как минимум, ныть и плакать, ведь, справедливо говоря, у одного Чон Хосока тут трясутся коленки, а еще подозрительно першит в горле. — Я сейчас… я тоже сейчас помогу, — важно шмыгает омега носом, поднимая слезящиеся глаза и получая маленький поцелуй на кончике носа. — Просто будь со мной рядом, мне это уже сильно помогает, — альфа, наперекор всему творящемуся пиздецу, смотрит тепло и заботливо, отчего Хосок готов растрескаться на тысячи кусочков. Юнги звонит кому-то, пока Хосок беспокойно липнет и чуть ли не коалой взбирается на него. — Этот парень учится на юридическом. Он, конечно, сам по себе очень хороший, но, если честно, я однажды кое с чем его выручил, поэтому за ним что-то вроде должка. Он поможет, — кивает альфа собственным мыслям, кропотливо следя за тем, чтобы на лице омеги не возникло даже и тени страха. Трубку берут, и Юнги ненадолго переключает свое внимание на собеседника, быстро пересказывая общую картину событий. Спрашивает под конец самый главный вопрос: — Что мы можем сделать, Нам? На том конце телефона глубоко вздыхают, а потом что-то долго и спокойно объясняют. Хосок пытается вслушиваться и, в общем-то, оставаться в холодном разуме, но горло то и дело стискивают липкие щупальца, что так и норовят вытолкнуть жалобный плач и по-простому детское «что же делать?». — Я понял. Спасибо, Нам, правда спасибо, — коротко проговаривает Мин, и Чон по его заебанному вздоху может понять, что дело действительно жопа. — Что он сказал? Что нам делать? — Сейчас приедет полиция, — Юнги говорит тихо, словно бы боясь, что от лишнего децибела нервы омеги могут лопнуть ко всем чертям — что, на самом деле, вполне вероятно — и осторожно берет его за руки. — Мы не будем ни в чем признаваться, сразу скажем, что это неправда… — Но это правда, Юнги! Даже фотография есть, — восклицает Чон, кристально ясно понимая, что его паника нахуй никому сейчас не сдалась, но ни в одном месте не справляясь с ней. — Нет, малыш, неправда, — чеканит альфа, заглядывая омеге в самые глаза. — Это всего лишь фотография. Они возьмут у нас анализы крови, чтобы проверить на наличие наркотиков, но, эй, ты посмотри сколько уже времени прошло, — он чуть наклоняет голову, даря дрожащему парню слабую улыбку. — Прошло уже больше недели, конфетка, все наркотики выветрились из организма. Они не смогут ничего доказать. Это просто… клоунский выброс со стороны этого сукина сына. Серьезно, Джихун конченый еблан, и он в очередной раз доказал это. Хосок опускает взгляд, сглатывая крупный, гадкий комок в горле, и переводит судорожное дыхание. Он не верит, что все может быть настолько просто. — Мы спокойно поедем с ними в полицейский участок, окей? Все будет в порядке, я буду с тобой рядом, а у них нет никаких прав требовать от тебя что-либо, — тут же спешит сказать Юнги, когда видит, как любимое лицо окаймляет густой оттенок ужаса. — Мы просто поедем с ними, но не будем ни в чем сознаваться. Нам сказал, что, когда они начнут расспрашивать нас, мы должны сразу потребовать адвоката. — Государственные адвокаты хуевые, — несчастно булькает Хосок, мыслями уже в тюрьме, с пожизненным сроком и в окружении серийных убийц. — Но не Нам, — многозначительно вскидывает альфа брови. — Что?.. Он… он же только учится, разве он может выступать нашим адвокатом? — неверяще спрашивает омега. — Он на последнем семестре, где уже должен брать независимое дело, — пожимает Мин плечами, всеми силами пытаясь сделать вид, будто это пустячное дело: избежать наказания при явном доказательстве приема наркотиков. — И он так просто возьмет наше дело? Чем ты так ему помог? Тело вместе прятали? — нервно смеется Чон, потирая лицо, что покрылось мелкой испариной. — Сам не знаю. Просто однажды увидел его по дороге в универ, а у Нама вид такой был, ну, знаешь, как у типичного ботана: очки сломались, сам упал, да еще и бумаги из папки разлетелись по всему асфальту. Он спешил в наш универ, хотя, вроде, не там учится, поэтому бегал, как маленький очкастый жук, плакал и пытался собрать все, что упало, — Юнги сейчас преувеличивает раз в сто, но ему это очень надо — чтобы на дрожащих губах омеги возникла хотя бы маленькая улыбка. Поэтому он продолжает, чувствуя, как с каждой пройденной секундой в сердце все сильнее впиваются шипы отчаяния: полиция вот-вот приедет, и Хосок будет бояться, как бы сильно Юнги не старался отгородить его от этого. — Он выглядел так жалко, поэтому я и предложил подбросить до университета. А потом Нам нашел мой номер и три часа благодарил меня, хотя, если честно, было не за что. Он сказал, чтобы я обращался к нему в любое время, если что-то понадобится. — Окей, окей, — прерывисто шепчет омега, утыкаясь носом в грудь альфы и слушая его четкие указания по поводу того, как надо себя вести с полицейскими. Те приезжают через каких-то десять минут, и Хосок храбрится, важно кивает Юнги, мол, скажем истерике нет, а потом, когда офицер уже в участке хочет взять отпечаток его большого пальца, у Чона начинает ломаться голос и по-позорному течь в носу. — Это… это обязательно? — мямлит он, прижимая руку к своей груди так, словно ее вот-вот оттяпает большая акула. — Да, господин Чон, мы должны составить досье на ваше имя, — безэмоционально отвечают ему. Юнги безмолвно наблюдает со стороны, тяжело дыша и всеми мыслями стараясь достучаться до Хосока, что, эй-эй-эй, Сок-а, все будет хорошо, клянусь, я собственными руками выпотрошу кишки Джихуна, но заставлю его пожалеть об этом доносе, только ты, конфетка, не падай духом, не расстраивайся, не пугайся… — Сэр, пожалуйста, вы же видите… Черт, просто взгляните на него, он даже пить не умеет, о каких наркотиках может идти речь? Неужели это так важно — составить рапорт? — Юнги вскипает мгновенно, хоть и честно старается оставаться в здравом разуме: видеть то, как Хосок разбито всхлипывает, прижимая большой палец в чернилах к бумагам — это выше всяких сил. Внутренний альфа готов рвать и метать ради своего омеги. — Сынок, прежде всего, поубавь-ка обороты и вспомни, что ты не со своими друзьями общаешься, а с представителем закона, — переводит офицер на взбучившегося альфу свой холодный взгляд. — А во-вторых, это обычная процедура, все её проходят. Не разводите здесь концерт, но если уж вам так чешется, то ваша взяла — просто предупредите нас заранее, и мы наденем на вас наручники, чтобы сэкономить и наше время, и ваше. Идет, сынок? — заканчивает свою преспокойную речь мужчина, размеренно щелкая ручкой в руках и не отрывая глаз от Юнги. Тот скрежещет зубами, но зло отводит взгляд, беззвучно ругаясь под нос. Офицер на это красноречивое молчание лишь самодовольно кивает: — Вот и отлично. К великому горю Хосока, их с Юнги сажают в отдельные для омег и альф камеры. Чон потерянно смотрит на своего парня сквозь прутья, пытается выглядеть минимально жалко, но, увы и ах, у него краснеет нос, а еще над губой стремительно собираются сопли, так что внутренний параноик аккуратненько прикрывает лавочку и дает истерике полную волю. — Хосок, просто подожди немного, Нам уже едет, окей? — говорит Юнги, вставая и смотря на своего омегу, считая часы и минуты, прежде чем он сможет выйти из участка и сравнять Джихуна с землей. Хосок зашуганно кивает, бормочет унылое «я в порядке» и пытается спрятать затравленный взгляд. — Конфетка, куда пойдем после? Омега вскидывает глаза, чуть хмурится на слабую улыбку своего парня и рассеянно пожимает плечами. — Вроде, на пары собирались… — меланхолично отвечает он. — А потом поедем загород. Как только здесь завершатся дела. Что думаешь? — продолжает альфа, с таким волнением замечая эту легкую, еще очень бледную тень радости на усталом лице. — Было бы отлично, — шелестит Чон, боясь перейти на голос, чтобы тот не сорвался, как у распсиховавшегося подростка. — Тогда решено. Поедем куда-то в теплое место, может, на море. Хочешь? — Юнги ни теплые места не любит, ни моря. Он Хосока любит. — Хочу, но… я плохо плаваю, — тихо признается омега, смаргивая редкие слезинки с глаз. — А я хорошо. Будем плавать вместе. Хосок кивает, а потом смущается самую малость, когда замечает издерганный взгляд смотрителя. Но становится на порядок спокойнее, что не может не радовать Юнги. Через тридцать минут приезжает пресловутый «Нам», долго и муторно читает офицерам право каждого гражданина, благодаря чему парней освобождают и Хосок, наконец-таки, видит их с Юнги спасителя. И смеется истерически, потому что знает это лицо наизусть: и «ути пути ямочки»; и серьезный взгляд, который «это взгляд папочки, Хосок, па-поч-ки»; и даже свежий андеркат, потому что «посмотри, как преобразился мой Джун-и, я не могу!». — Мы знакомы? — озадаченно хмурится это очаровательное создание в очках, и Чона идиотский смех разбирает. — Не совсем: я про тебя знаю все, а ты про меня — почти ничего, — бормочет он, как малый ребенок прилипая к своему парню и пряча лицо у того где-то в плече. И сипит оттуда приглушенно, гадая, разделят ли его истеричного веселья и остальные: — Твой парень — мой лучший друг. Наму, не смотря на свое вполне презентабельное юридическое образование, требуется довольно долго времени, чтобы переработать сказанное и выдать удивленное «оу». Юнги рядом тихо выдыхает. — Как тесен мир, — улыбается он, самую малость, заебанно. — Ох, так ты Хосок?.. А ты Юнги? Тот самый Юнги? — уточняет Намджун пару раз, отчего Юнги себя чувствует совсем паршиво. — Да, тот, — бурчит он, понимая, что Намджун, будучи парнем Джина, уж точно знает о всех тех гадостях, которые он успел причинить Хосоку и за которые ему стыдно до сих пор. Но потом его омега льнет к нему, оставляет смущающий чмок на щеке, и вся нежность, все тепло его движений в безрадостном коридоре полицейского участка чувствуются до того мягко — точно глоток ароматного чая в дождливый день — что Юнги неосознанно замирает. — Да, тот самый, который когда-то спас от полицейских, а потом заботился обо мне, — молвит Хосок пусть и усталым, но совсем причудливым голосом, заставляя сердце Мин Юнги застучать в нездоровом темпе. Мин отводит взгляд, чувствуя волнение и титаническую ответственность перед своим омегой: Чона, по-хорошему, до конца жизни на руках носить надо и, как минимум, от всего белого света оберегать. Намджун вежливо улыбается, щебечет «вы такие влюбленыши, вау» и подводит их к столу, откуда офицер сверлит их недовольнейшим взглядом. Он долго разговаривает с мужчиной, с великими терпением просматривает рапорт, а потом требует отдельного кабинета для «приватного разговора с клиентами». Один из клиентов, кстати, вытирает сопли и держится молодцом. — Сынок, не надо играть тут в закон. Ты тут ничем не можешь помочь своим дружкам, — устало проговаривает офицер, окидывая альфу насмешливым взглядом. — Но я их адвокат, это моя обязанность — защищать их права, — спокойно вскидывает Намджун бровями, невозмутимо выдерживая уже неверящий взгляд. — Не слишком ли ты молод для адвокатства? — Я на последнем курсе. Это мое первое независимое дело, — пожимает Ким плечами, терпеливо вытягивая руку и дожидаясь того, чтобы раздраженный офицер передал ему папку с делом. Уже в любезно выданной им в комнате — «блять, здесь пахнет мочой» — Намджун плюхается на шатающийся стул и грузно вздыхает: — Ненавижу этот округ, здесь работает одно мудачье. А потом он вскидывает голову, видит картину маслом — Хосок кошкой жмется к Юнги, Юнги героически выдерживает отчаянные тиски Хосока — и лучезарно улыбается: — Да не бойся ты так, Хосок, я сейчас все разрулю. Давайте, ребятки, садитесь и рассказывайте, что было на той вечеринке. Хосок многострадальчески морщит носом, очень слабо веря, что человек, говорящий «сейчас все разрулю» и «ребятки», может действительно им помочь, но Юнги выглядит достаточно уверенным, да и Джин не первый месяц встречается с Намджуном, а тот, как омега капризно любит повторять, «не на помойке себя нашел», так что, если верить общей картине, Намджун действительно знает, что делать. Говорит в основном Юнги, изредка замолкая, дабы вспомнить из гущи мутных воспоминаниях наиболее четкие. Хосок беспокойно держит его за руку и бросает частые взгляды на дверь, словно ее сейчас, вместе с его расшатанной нервной системой, разнесут нахуй, и парней поволочат прямиком в тюремные камеры. А потом… наступает ржавая, мерзлая тишина. Чон замечает ее не сразу, но когда понимает, что голоса альф перестали дрейфовать в его рассеянных мыслях, настороженно поворачивается к своему парню. И впервые с прихода в полицейский участок видит на его лице нотки растерянности и неуверенности. — Сок-а, ты слышал, на чем я остановился? — тихо спрашивает Юнги, и Хосок думает, что «ты никогда не звал меня так». И «это звучит так мило, назови меня так еще раз, пожалуйста». И «о господи, Юнги, почему это происходит с нами, мне так страшно, я так хочу, чтобы это все было лишь плохим сном». Но все, что удается ему озвучить, это нервное и изможденное: — Извини, Юнги, вообще не слушал. Мин сжимает губы, бросает быстрый взгляд на Намджуна, а потом медленно проговаривает: — Я остановился на том моменте, где Тэхен нашел меня и сказал, что видел тебя и Джихуна, когда вы шли в комнату… — Ох. Ох. Ну да. Комната. Джихун. Тошнота от выпитого алкоголя и его запаха. Доигрался. Доигрался. Доигрался. Хосоку хочется вывернуться наизнанку и избавиться от собственной кожи, только чтобы забыть, выскрести из воспоминаний душащий страх и бесконечную обиду на подлый мир. Наверное, зажмуриться и спрятать лицо в ладонях — неправильно и, как минимум, нетактично по отношению к и так уставшим альфам. Наверное, стоит перестать играть в дурачка и начать хоть чем-то помогать. Наверное, нельзя хотеть превратиться в муравья и прожигать оставшиеся дни в бессмысленной рутине, не имея абсолютно ни одной задоринки в мыслях… Но Юнги идеальный — он на корню срубает все метания омеги. — Нам, ты можешь на минуту оставить нас с Хосоком одних? — спрашивает он, и Хосок переводит сорвавшееся дыхание, не зная, как отблагодарить своего парня. — Извини, Юнги, но это не лучшая идея. Если на той вечеринке что-то произошло, вы должны рассказать мне. Даже если вам не хочется — такие недосказанности могут в дальнейшем сыграть с нами плохую шутку, понимаете? Аргумент теряет свою весомость, если о нем сообщить поздно. Так что никаких секретов, ребятки, не в мою смену, — выпускает Намджун развеселый смешок, не сдвигаясь с места и продолжая терпеливо смотреть на парней перед собой. Хосок хрипло выдыхает и апатично завидует прекрасной, пустой жизни муравей. — Нам, это не тот случай. Пожалуйста, — умоляюще проговаривает Мин, так быстро теряя всякое самообладание, стоит речи зайти о Хосоке. Ким молчит, методично постукивая пальцем по бумагам, а потом медленно вздыхает и как бы между делом укоризненно булькает: — Это неправильно, ребятки, я последний человек, от которого следует таить секреты… — Черт, это не секрет, Нам, это личное, — устало проговаривает альфа, гладя трясущиеся руки омеги. Намджун выходит из комнаты, Юнги заглядывает в поплывшие от слез глаза Хосока, и его голову посещает лучезарная в своей уверенности мысль: а ведь Джихуна хочется убить не за то, что он сдал их полиции — Джихуна хочется пытать за всю боль, что он причинил Хосоку. — Юнги, я… Мне так стыдно, я никак не помогаю вам, только ситуацию осложняю… — всхлипывает его омега. Надо бы расквасить Джихуну череп. — И все, что сейчас происходит… Господи, если бы я в тот день перестал вести себя как идиот… Надо бы тонкой иглой оставить на теле Джихуна цветочные узоры. — Мне так стыдно, я кое-как Джину рассказал о том, что сделал Джихун, как мне в этом Намджуну признаться? Это так позорно… Не убивать, нет — мучать до тех пор, пока не заблюет кровью и не начнет скулить о смерти. — Намджун, наверное, подумает, что это я сам виноват и мне не стоило идти с Джихуном в комнату, и, черт, как бы… Он же прав!.. Я знаю, ты сейчас будешь говорить, что это Джихун повел себя как ублюдок, но и я не должен был вести себя настолько легкомысленно… это было так глупо, господи, как я мог быть таким легкомысленным… Плечо Юнги ожидаемо крепкое, а еще нечестно-теплое — Хосок ломается в мелком, стыдливом плаче. Вся тревога, что каплями сгущалась с самого звонка Тэхена, теперь гадкими червями перекрывает ему дыхание, делает больно и тяжело дышать. А альфа, как назло, становится вдруг совсем большим: обнимает сильно, а еще ворошит запутанные волосы, проходится пальцами по напряженной шее, не словами забирая страх, но елейными касаниями, отчего Хосоку кажется, что он может плакать целую вечность. И уже через несколько минут, когда он с рассеянным удивлением обнаруживает, что начавшаяся было истерика успешно миновала, Юнги тихо говорит: — Ты же знаешь, что это не твоя вина. Омега молчит и надрывно дышит. — Не твоя. Как бы сильно ты не был пьян, какими бы идиотскими не были твои поступки — ни у кого нет права так вести себя с тобой. Ни у Джихуна, ни у другого любого альфы, ни даже у меня, слышишь? На последних словах его голос принимает совсем глухой и пугающий баритон: он все еще зол на себя за «проваливай, конфетка», да еще и впридачу ко всему имеющемуся появляется рьяное желание похоронить Джихуна живьем. — И ты знаешь это, мой Сок-а, ведь так? Ты не виноват, и ты знаешь это, — шепчет он с трогательной нежностью, делая Чона совсем уж мягким и слабым. Тот рассеянно кивает, позволяя обмякнуть в чужих руках и вспомнить все те вечера, где Юнги так же осторожно гладил его по волосам и доносил до Хосока нехитрую правду: он действительно не виноват. — Позови Намджуна, — хрипло просит Хосок через некоторое время, отрываясь от ставшего мокрым плеча и вытирая блестящие щеки. Юнги не задает лишних вопросов, позволяет своему омеге привести себя в порядок, а потом зовет альфу. — И так, вам есть что мне рассказать, так, ребятки? — Ким одаривает своих клиентов плюшевой улыбкой. — Есть одно… доказательство против Джихуна, — начинает Юнги, бросая на своего парня осторожный взгляд. Тот слабо кивает. — Доказательство? Какого рода доказательство? — оживляется Намджун, а потом тут же слегка нервно качает головой: — Нет, нет, нет, ребятки, если вы решили рассказать мне какую-то древнюю историю, как, например, Джихун не дал Хосоку списать на экзамене или, не знаю, накричал на него, то это никоим боком не может считаться доказательством против него, окей? Это вам не монополия, чтобы встать и заявить «Хей, ребята, а у меня есть карточка против Джихуна». Нельзя просто разбрасываться рандомной информацией… — Намджун, господи, остановись, — умоляюще стонет омега, пряча лицо в трясущихся ладонях и не видя округлившихся от удивления глаз Намджуна. Говорит тихо, трескающимся от стыда шепотом: — Он хотел меня изнасиловать. И даже на видео снимал. Тишина сгущается за доли секунды. Ким молчит какое-то время, выпячивая челюсть и о чем-то усиленно думая, а потом вновь смотрит на Хосока. — Мне очень жаль это слышать. Я и понятия не имел, что с тобой случилось, Джин-и не рассказывал, — в его голосе не остается и следа от былого веселья. — Пожалуйста, расскажи все с самого начала, как и что было. И ты, Юнги, — Ким переводит серьезный взгляд на альфу, — ты тоже расскажи все, что знаешь. Хосок говорит долго, временами прерываясь, чтобы выпить воды, ибо Намджун просит деталей, а у омеги в горле тут же начинают трескаться спазмы, стоит ему углубиться в воспоминания. Он почти не смотрит на Кима, пытаясь сконцентрировать все свое внимание на теплых руках своего парня. Когда омега, завершив свой рассказ, безвольно утыкается в плечо Мина, то тихое «все хорошо, Сок-а, ты большой молодец», прошептанное куда-то в макушку, кажется ему самой большой наградой в своей жизни. Он жмурится, позволяя пару блестящим слезинкам скатиться к уголкам губ, пока Намджун молча смотрит видео. — Мне правда жаль, — только и говорит Ким, откладывая телефон в сторону и кидая озабоченный взгляд на дрожащего Хосока. Пару минут он просматривает сделанную запись и добавляет какие-то заметки для себя, а потом негромко цокает языком: — Окей, окей, это, на самом деле, очень странно… — Что странно? Что ты имеешь ввиду? — напряженно спрашивает Юнги, чей голос сел от нервов. Хосок рядом судорожно переводит дыхание, чувствуя, как паника накрывает новой волной. — Давайте я вам обрисую всю ситуацию, и вы поймете, что тут странного, — выровняв бумаги, Ким поднимает голову. — Вы приняли запрещенные вещества, а потом Джихун, угрожая Хосоку фотографиями, принудил его к половому акту, так? — и дождавшись злого кивка со стороны альфа, продолжает: — Он снял видео и запечатлел весь процесс, где видно, как Хосок, который, на минуточку, находится под сильным воздействием алкогольных веществ, показывает явное нежелание заниматься сексом. И я теперь понять не могу: как Джихун, зная, что у вас в руке такой обличающий материал на него, мог придти в полицию с доносом на вас? Неужели он не понимал, что всплывет это видео? — Намджун вскидывает бровями и, дождавшись ожидаемого молчания, коротко кивает собственным мыслям: — Вот и мне это кажется странным. Потому что информация такого содержания, считай, прямой билет в тюрьму, тут дело даже до прокураторы не дойдет — суд мигом повесит на Джихуна пару лет. Так почему он пошел на такой рискованный шаг? Думал, что Хосок до последнего не захочет обнародовать это видео? Или, не знаю, думал, что сможет достаточно сильно испугать вас своим доносом, дабы и вы удалили то видео? Видите, тут все мутно, я даже не знаю, что этот Джихун задумал… — Нам, — из горла Юнги вырывается хриплый, лающий звук — смешок, раздробленный от титанического заеба и злости на сложившуюся ситуацию, — ты слишком высокого мнения о Джихуне. — Прошу прощения? — осекается альфа. — Нет у него никакого хитроумного плана, он просто такой тупой, что даже не верится, — и, встретившись со скептическим взглядом Кима, Мин коротко поясняет: — Он даже не в курсе, что у нас есть это видео. Когда мы обнаружили, что он снимал Хосока, я тогда… — Хосок, что он сделал? Скажи мне, что он сделал, и, клянусь тебе, я его убью прямо здесь. — Я избил его. А Тэхен с Чонгуком за это время переправили это видео на их телефон. Джихун думает, что мы просто удалили его. На лице Намджуна застывает выражение чистейшего удивления. — Ребятки, тогда… Дело в шляпе. Хосок поднимает красные глаза, и те вмиг становятся круглыми, совсем уж мультяшными от неверия в услышанное. — Прям так сразу и в шляпе? — хрипло уточняет омега, и Нам кивает. — В хранении наркотиков вас не уличали, а это, поверьте, обвинение намного серьезнее, — загибает он первый палец, — скоро у вас возьмут анализы крови и, конечно же, ничего не обнаружат: любые вещества уже выветрились за почти две недели. Свидетелей у Джихуна нет, потому что, подумайте сами, в ту ночь на вечеринке многие принимали запрещенные вещества; никто сейчас не захочет свидельствовать против вас, зная, что могут прогореть и сами. Доказательств, кроме размытой фотографии, никаких. Потерю ваших запахов можно легко объяснить наличием связи истинных, справку чего, кстати, мы скоро достанем. Теперь достаточно обнародовать данное видео, — тыкает он пальцем в экран телефона, — и суд сразу поймет, что обвинение было выдвинуто на почве ревности и, возможно, какой-то там мести. То есть, другими словами, на ложных показаниях. Намджун торжественно завершает свою речь, светя улыбкой с ямочками, и растерянно замирает, столкнувшись со все еще испуганным взглядом омеги. — Это обязательно? — глухим шепотом спрашивает тот, от напряжения неосознанно царапая запястье своего парня. — Что именно? — хмурится адвокат. — Обнародовать видео. Намджун сокрушенно вздыхает, Юнги матерится под нос, Хосок всхлипывает почти беззвучно. — Это видео… Послушай, Хосок, у вас есть два варианта: вы можете просто использовать данное видео, дабы показать истинный мотив действий Джихуна и тем самым доказать вашу невиновность. В том случае ваше дело с обвинением в употреблении наркотиков будет закрыто, а Джихуна, естественно, без твоей встречной апелляции никто не станет судить. И второй вариант: мы закроем это дело, а потом ты выдвинешь иск против Джихуна с обвинением в попытке изнасилования. Да, возможно, это будет муторно, возможно, тебе не хочется сейчас взаимодействовать с Джихуном и выставлять всю эту ситуацию на всеобщее обозрение… Я все это понимаю, Хосок, у нас был отдельный курс, посвященный теме насилия, и я знаю, что меньшее, что тебе сейчас хочется, это разбираться с фактом того, что с тобой произошло или могло произойти что-то страшное. Но, поверь, Хосок, я говорю это не просто как друг, а как человек, глубоко изучивший психологию жертв — чем дольше ты будешь молчать об этом, тем паршивее будешь чувствовать себя потом. Намджун звучит совсем не настойчиво, а мягкие касания миновых пальцев на запястьях отдают маленькой, расслабляющей щекоткой. — Это твой выбор, Сок-а, в каком бы направлении ты дальше не захотел двигаться, я в любом случае буду рядом, окей? — звучит тихий, уверенный голос Юнги у виска, и Хосок смущенно прикрывает глаза, когда чувствует, как по макушке мажут осторожным поцелуем. Они больше не поднимают эту тему, обсуждая план их дальнейших действий, и Чон притихает, маленькой кошкой льнет к своему парню, чувствуя в груди уничтожающий пожар от скребущего чувства тревоги, так гадко перекрывающего все дыхательные пути и делающего нервы омеги ужасно ломкими: ему кажется, словно он попал в тошнотворно-длинную цепочку кошмаров, где один изощреннее другого. А потом… Юнги целует его в веки, прямо у самого выхода из полицейского участка, параллельно переговариваясь с Намджуном о следующей встрече. Он делает это незатейливо, самыми губами касаясь горячих от слёз век, и ласково следит за тем, как трепещут мокрые ресницы его парня. Долго гладит по щеке, внимательно слушая Намджуна, и не говорит ничего такого сверхъестественного, что втрескалось бы в сознание омеги и перевернуло бы его внутренний мир с ног до головы. …и поэтому Хосока трогает по-детскому чистое изумление, когда он делает пробный вдох и ощущает, как легкие не скручивает в тугую спиральку: паника отступила. Не полностью, но точно морской прибой, который буйствовал и гневался, а потом растерял свой раж, зачахнув до простых соленых волн, временами накатывающих и обжигающих своими ледяными водами, но неизменно отступающих. И, наверное, тогда Хосок впервые ощущает это — спокойствие, что виноградными лозами окаймляет их связь, что держится не на их запахах, а на простом контакте, на незатейливом, искреннем «буду рядом». Что покоится в самом основании, под волнами бурлящих эмоций, там, где Хосок совсем не боится утонуть: теперь они с Юнги будут плавать вместе.