Чистота-порядок и прочие каверзы

      Стемнело рано, оно и немудрено — на дворе еще только середина весны. И, пожалуй, только за это весну и можно терпеть.       Ух выбрался из-под банного крыльца, придирчиво втянул воздух длинным носом и пару раз смачно чихнул. Помимо обычных запахов навроде сырой земли да прелой листвы в его широкие ноздри прокралось ненавистное им зловоние, еще витавшее по двору, хотя уж несколько часов минуло с тех пор, как та подлая захватчица последний раз выходила из дому.       — У-х-х, зараза, — гневно прошипел Ух, потирая чувствительный нос тощими лапками.       Кое-как смирившись с витавшим вокруг человечьим духом, он бодро поковылял к старой беседке, под основанием которой обитала Гадостькакая. Неприязненно косясь на дом и огибая квадраты оконного света, золотившие пожухлую траву, Ух размышлял.       Перво-наперво ему, Уху, совершенно не понравилась дневная вылазка Твоюжматя. И недовольство его, надо сказать, было вполне справедливым. Мало крылатому тогдашнего, первого раза, когда захватчица его чуть под яблоней не сцапала, так опять на рожон! Хотя с тех пор неоднократно было говорено, что днем — ни-ни!       — Своеволие, — ворчал Ух. — Ишь, распоясался!       Ко всему прочему, нападению Твоюжматя подверглась вовсе не захватчица, а какой-то неизвестный мужик, явно бывший здесь в первый и последний раз. Выходит, зря старался…       — Бестолочь кожистая, — сокрушался Ух. — Выкидыш нетопыря!       Ну, и в заключение можно было добавить, что Твоюжмать начисто проигнорировал золотое правило: чем темнее, тем страшнее. Уж сколько на веку Уха было пугано-перепугано… Еще в первую сотню лет своего существования он твердо усвоил: то, на что при свете солнца человек и головы не повернет, ночью запросто на него жути нагонит. Люди, они ведь в темноте не видят. А когда они чего-то не видят, сразу начинают додумывать. И вот тут-то их всего лишь подстегнуть надо в нужную сторону. Завыть надрывно, или зашипеть, или когтями поскрести.       — Молодо-зелено, — морщился Ух. — Ума не нажил, а все туда же…       За такими размышлениями и прошел его путь. Вскоре выяснилось, что вся честная компания не сговариваясь тоже прикатилась, прискакала и прилетела к беседке. Только его, Уха, отчего-то не позвали. Даже сейчас заметить его приближение не удосужились. Вместо этого все таращились на Твоюжматя, который не иначе, как на бис, повествовал о своем дневном подвиге. Ух замер у ступенек, скрестил лапки на волосатом пузе и принялся с недовольством наблюдать за собратьями.       Твоюжмать заливался соловьем, в ответ Ого-го радостно пристукивал копытцами, Гадостькакая одобрительно шуршала сколопендрами, а Ой периодически выдавал радостное «ха» то одним, то другим ртом.       — Кхе-кхе, — сухо выдал Ух, а затем поднялся в беседку и стал с важным, как он сам считал, видом подпирать один из ее резных столбиков. — Веселимся?       — Ой, — слегка стушевался Ой. — Ух, а мы думали, ты дрыхнешь.       — Днем выдрыхся, как всякая приличная нечисть, — ответил Ух. — А сейчас ночь на дворе. Сейчас и пора делом заняться.       — Захватчица-то наша в доме, — выразил несогласие Ого-го. — Во двор ночью не сунется. Что, опять по крыше греметь да в стены скрестись прикажешь? Так не действует это на нее. В прошлую ноченьку спала она, не шелохнулась даже.       Гадостькакая, которая как раз и наблюдала за захватчицей через кухонное окно, зашуршала сколопендрами, выражая солидарность с Ого-го.       — А днем у вас шибко лучше вышло, — сварливо прошипел Ух.       — Да, лучше! — Твоюжмать был явно раздосадован тем, что его выходка не произвела на Уха должного эффекта. — Вон как этот мужик орал! Небось, полдеревни слышало!       — Толку-то, — презрительно фыркнул Ух.       — Как это? — пуще прежнего раздосадовался Твоюжмать. — Барышня-то наша почитай до вечера носа на двор не казала!       — Нет твоей в том заслуги, — как негласный лидер Ух обязал себя быть жестким. — Она дом вычищает, не ясно разве? А как закончит в доме, так и до двора доберется, помяните мое слово. А ты, — он обвинительно ткнул шишковатым пальцем в Твоюжматя. — Чуть не нарвался, дурень. Если бы не Гадость наша, мог бы несдобровать!       Услышав такое, Твоюжмать злобно сверкнул очами и воинственно расправил крылья, стремясь запугать Уха габаритами. Но не тут-то было. Ух, и сам будучи знатным мастером визуальных методов давления, раздулся в ответ до размеров молодого арбуза.       Ого-го опасливо попятился от этой парочки. Ой, напротив, выдал очередной, исполненный предвкушения, набор звуков. А Гадостькакая вполне предсказуемо втекла в пространство меж двух огней, стремясь предотвратить назревающую драку.       — Да я хоть что-то сделал! — хлопал крыльями Твоюжмать.       — Дурь ты сделал! — презрительно кривился Ух. — Сколько раз говорено было, что днем поодиночке не высовываемся!       — Да как же мне было не высунуться?! — недоумевал Твоюжмать. — Он же, гад такой, на мою сливу!.. Не постеснялся даже!       — Эка важность, — фыркал Ух. — Ты на верхушке сидел, чай, не утоп бы!       — Тьфу на тебя! — Твоюжмать сложил крылья и стремительно метнулся к резному столбику, чтобы потом тенью взобраться по нему вверх и исчезнуть где-то под крышей беседки.       — Ш-ш-ш-ш, — печально выдала Гадостькакая.       — Ничего. Одумается и вернется, — отмахнулся Ух. — Есть еще недовольные или делом займемся? — мрачно осведомился он у оставшейся нечисти.       Если кто и был недоволен — сказать об этом не решился.       — Вот и ладно, — уже спокойнее продолжил Ух. — Выслушайте теперь меня внимательно. Как я уже говорил, барышня нам непростая в этот раз досталась. Непугливая. Днем к ней опасно соваться, мы в этом давеча убедились. Ночью же она спит больно крепко и нас не слышит. Да еще и кошак этот подзаборный… В общем, надо переходить к решительным действиям.       — Это к каким таким — решительным? — с опаской уточнил Ого-го.       — Я думаю... — Ух замялся, принялся двигать челюстью, будто пережевывая следующую фразу перед тем, как вслух ее сказать.       — Ну-ну, — на два голоса подбодрил его Ой.       — Я думаю, пора Главного будить, — решился, наконец, Ух и тут же зажмурился опасливо, словно этот Главный уже не спал и его, Уха, слышал.       — Ой, — сказал Ой, откатываясь в угол беседки и чуть не сшибая с ног Ого-го, который тоже резво пустился наутек.       Секунда, другая, и вот в беседке остались только Ух и Гадостькакая.       — Ш-ш-ш, — с укоризной прошуршали сколопендры, облепляя резной столбик.       — Да, — Ух понуро склонил голову. — Погорячился я. Но ведь времена-то какие?       — Ш-ш-ш?       — Самые что ни на есть отчаянные, — Ух покачал в воздухе шишковатым пальцем. — Какая-то барышня непросвещенная нам попалась. Небось ни про чертей, ни про домовых ни сном ни духом. Как такую кошмарить?       — Ш-ш-ш.       — Трисосны, говоришь? — недовольно скривился Ух. — Забот от нее больше, чем проку. Как говорится, не тронь ее, она и не…       — Ш-ш-ш!       — Ладно-ладно, не хамлю, — Ух поднял перед собой тощие лапки в примиряющем жесте. — Может, ты и права. Всяко с Тремясоснами проще будет, нежели с Главным…       Трисосны, пожалуй, являлась самым неординарным представителем дворовой нечисти. Будучи плодом незаконной любви домовихи и лешего, она позднее всех прибилась к честной компании. Поскольку от матушки ей досталась тяга к человеческому жилью, а от батюшки — нелюбовь к человеческому роду, дом с каланчой был для Трехсосен идеальным, казалось бы, вариантом.       Но все вышло не так гладко, как могло бы быть. Новые сожители Тремсоснам решительно не понравились. Конечно, размеры здешнего двора вполне позволяли этой злюке просто держаться подальше от остальных, но не тут-то было. Она шаталась из угла в угол, выла и стенала, иной раз не давая собратьям никакой возможности отоспаться.       А временами ее начинало терзать острое чувство недопонятости. Считая себя гордым представителем двух видов, Трисосны тем не менее никак не могла самоопределиться в этом мире и страдала. И окружающие тоже страдали, особенно Ух, Ой, Ого-го и Твоюжмать, как представители мужского пола. По неким туманным представлениям Трехсосен они одновременно и «должны были», и «не смели». Что именно — не уточнялось.       В конце концов Ух, до крайности утомленный сложившейся ситуацией, решил, что он не должен это больше терпеть и посмел изгнать Трисосны в дальнюю часть сада.       — Как-никак, некое подобие леса, — сочился он сарказмом в адрес капризной барышни. — Авось батюшкины корни в тебе довольны будут!       С тех пор Ух стал для Трехсосен недругом номер раз, но ничуть в том не раскаивался, радуясь наступлению покоя. На общую территорию злюка больше не являлась, но свой сад ревностно оберегала ото всех посягательств. От батюшки помимо скверного характера ей досталась способность водить и путать, и сам Ух, по неосторожности как-то сунувшийся в чужие владения, проблуждал между яблонями да грушами трое суток.       С дурной бабой сладить могли лишь двое: Гадостькакая и, как ни странно, Волька. Если первая, заползая на запретную территорию, просто помечала свой путь жучками да муравьишками, то кошак в общем-то плевать хотел на все попытки себя запутать. Как он это делал, Ух хоть убей не понимал, но знал, что по саду Волька шляется без проблем в любое время.       И теперь Гадостькакая предлагала новую хозяйку в этот самый дальний сад заманить. Желательно ближе к ночи, чтоб уж наверняка.       — Так ее же Волька выведет легко, — засомневался Ух.       — Ш-ш-ш.       — И как же мы его отвлекать будем?       — Ш-ш-ш…       Гадостькакая предложила неплохой с точки зрения Уха план, о чем он тут же не преминул ей сообщить. Сколопендры в ответ смущенно закопошились, поблескивая хитиновыми спинками в лунном свете. Ух почувствовал небывалое воодушевление и решился на еще один комплимент.       — Красивые такие, — робко пробормотал он, протягивая ладошку к насекомым. — Лапок много. Не видал у нас таких.       Одна из сколопендр, отделившись от общей массы, резво заползла на ладонь Уха, позволяя поближе себя рассмотреть, а Гадостькакая поведала занятную историю про забытый некогда в беседке журнал «Наука и жизнь». Она как раз тогда перекинулась в рой чешуйниц, а потому печатное издание пришлось ей по вкусу. Доедая очередной разворот, Гадостькакая наткнулась на любопытнейшую статью про австралийских насекомых и весьма этой статьей вдохновилась.       Они еще долго сидели вот так, вдвоем, и болтали. От журнала перешли к воспоминаниям о былых днях, когда все весело и дружно пугали потенциальных жильцов. Ух хохотал, хватался за клочкастые бока и иногда невольно хрюкал, а Гадостькакая сползла, наконец, с резного столбика и подобралась поближе. Сколопендры ее весело сновали по дощатому полу и своим скопищем могли наверняка вызвать инфаркт у неподготовленного зрителя.       Наверное, если бы не данное обстоятельство, то эту картину можно было бы счесть весьма милой. А может, даже и романтичной.

***

      Первый раз Вольдемар проснулся рано утром. Солнце едва-едва разбавляло мрак, а в нос лезла явно чужая шерсть. Фыркнув, кот приоткрыл один глаз и обнаружил себя лежащим на голове у Лены, аки шапка Мономаха. А морду ему щекотало не что иное, как хозяйкины волосы.       Вспомнив, что его накануне взяли в постель, Вольдемар довольно замурчал, закрыл глаз обратно, спрятал нос в лапах и собрался вздремнуть еще чуток. Но не тут-то было. Чуткий кошачий слух уловил подозрительные шорохи, раздающиеся со двора.       Тяжко вздохнув, кот открыл оба глаза и взглянул на мир уже бифокально. Мир был ограничен кухней, где они с Леной ночевали, и уж больно в этой кухне нынче было хорошо. Особенно Вольдемара радовало блюдце в углу за холодильником, где теперь гарантированно появлялась вкусная еда…       Подозрительные шорохи со двора повторились, гнусно прерывая поток приятных мыслей. Пришлось покидать уютную Ленину голову и лезть на подоконник в целях разведки. Оконное стекло заиндевело до середины, и Вольдемар привстал на задние лапы, вглядываясь сквозь него в утренние сумерки.       Над дощатым забором легонько алела рассветная полоса, подмерзшую траву залило туманом, где-то уже успела расчирикаться первая птица, а натопленный домашний воздух вдруг стал ощущаться ласковой теплой ладонью промеж лопаток. И все бы хорошо, если бы прямо на оконном откосе не копошился рой клопов-солдатиков.       Вольдемар подозрительно прищурился, задумчиво пошевелил усами, но затем все же потянулся выше и ловко подцепил когтем шпингалет. Проворно скользнув в форточку, он пристроился на том же откосе и недовольно поинтересовался:       — Ну? Чего надо?       — Ш-ш-ш, — ответила Гадостькакая, заискивающе обтекая кошачьи лапы.       — Переговоры? Переговоры с нормальными ведут, — фыркнул кот. — А Ух твой — бесноватый. Так ему и передай, — и морду отвернул, стал на колодец смотреть.       — Ш-ш-ш, — не бросала попыток Гадостькакая. — Ш-ш-ш.       — Чего ж он со мной не договаривался, когда я сам пришел? Нахамил, в морду мне плюнул, а потом еще и драться! — не поддавался Вольдемар. — Нет уж, с меня хватит. Больше я с картофелинами ерепенистыми бесед не веду!       Гадостькакая зашуршала еще усерднее и даже позволила себе облепить клопами когтистую кошачью лапу в поисках сочувствия, на что кот только брезгливо этой самой лапой потряс и всем своим видом продемонстрировал, что вот-вот сиганет обратно в форточку. Это в планы нечисти явно не входило, а потому клопы мигом обернулись лимонными капустницами, одна из которых приземлилась на кошачий нос.       — Ш-ш-ш…       Вольдемар чихнул и задумался. Гадостькакая одна из всей нечисти смогла завоевать симпатии кота. В основном тем, что приманивала для него птиц, кротов и прочую мелкую живность в самые голодные времена, о чем и не преминула сейчас напомнить. Долг, как говорится, платежом красен.       О долге Вольдемар бы поспорил, ведь и он не раз выручал Гадостькакую, спасая ее от тех же прожорливых птиц. Но очередная попытка мирных переговоров в итоге показалась ему привлекательнее затяжной войны. Да и поспать на голове у Лены еще хотелось. Так что он не стал больше спорить и согласился на встречу в полдень у старой бочки, под которой проживал Ой.

***

      Второй раз Вольдемар проснулся тоже утром, но позже. По кухне туда-сюда сновала бодрая и веселая Лена. Она напевала себе под нос, звенела ключами и благоухала парфюмом. Кот чихнул, сполз с дивана на кафель и принялся потягиваться, при этом с понятными намеками поглядывая в сторону миски.       — Сейчас, мой хороший, — пропела Лена, вскрывая банку кошачьих консервов.       Вскоре Вольдемар уже уплетал еду, утробно мурча, а хозяйка старательно наглаживала еще тощие бока и приговаривала:       — Ничего, Васенька, мы тебя откормим. А то что это такое? Кожа да кости. Куда это годится? Видел бы ты, какой кот у моей соседки по квартире. Не кот, а шар меховой. Ходит и по ковру пузом чертит, как дорогая иномарка…       Вольдемар не испытывал радости ни от «Васеньки», ни от перспективы стать меховым шаром, но еду поглощал исправно. А когда еда закончилась, уже по традиции благодарно ткнулся мокрым носом в Ленину ладонь. Лена погладила его еще и по голове, а затем деловым тоном заявила:       — Теперь слушай, Васька. Я сейчас поеду в город, купить кое-что надо. Так, по мелочи. Инструмент всякий, мешки для мусора. Да и ветеринарной аптеки в деревне нет. А как вернусь, мы с тобой делами займемся. Такой фронт работ еще предстоит, ух! Ну, ничего, мы со всем сладим. Нас же двое…       Договаривала Лена, уже завязывая шнурки на кроссовках и зажимая в зубах кошелек.       «Фантастическая женщина», — думал Вольдемар. — «Какая дикция!»       — Ну, все, бывай, — заявила на прощание хозяйка, вынимая изо рта кошелек и уже закрывая за собой дверь.       — Бываю, — мяукнул ей в ответ Вольдемар.       Вскоре со двора послышался скрип открываемых ворот, затем заурчал автомобильный двигатель, а после стало тихо. Только воробьи в малиннике разорались, радуясь теплой весне. Вольдемар подумал было пойти и шугануть их как следует, а может, и словить одного хозяйке в подарок, но заленился. Домашняя жизнь — она такая. Расхолаживает, спасу нет. Так что вместо двора он отправился в гостиную.       Вы задумывались когда-нибудь, умеют ли коты определять время? Вольдемар умел немного. В прошлую его жизнь в этом доме в гостиной стояли часы. Большие, напольные, с тяжелыми гирьками в виде сосновых шишек. Раз в несколько дней хозяин извлекал из серванта латунный ключ, а затем торжественно подъезжал на своем кресле к часам, бережно открывал застекленную дверцу и вставлял ключ в небольшое отверстие на циферблате. Часовой механизм затейливо стрекотал при каждом повороте ключика и продолжал свой размеренный ход.       Вольдемар по первости справедливо опасался часов. Уж больно много страшных с его точки зрения звуков они издавали: тикали узорчатые стрелки, шелестели невидимые глазу шестеренки и, конечно же, каждый час раздавался громогласный бой, от которого шли по полу неприятные вибрации и разве что оконные стекла не дрожали. Но со временем кот привык и даже стал охотиться за тяжелым маятником, который степенно раскачивался в недрах деревянного корпуса. Сначала он затаивался за ближайшим креслом, а затем выскакивал и совершал молниеносную атаку на часы, елозя лапками по стеклу дверцы, чем изрядно забавлял хозяина. Хозяин сипло смеялся, отчего усы-щетка раздувались в разные стороны.       Теперь все эти воспоминания проносились в голове Вольдемара, пока он сидел на полу гостиной и смотрел на пустое ныне место у стены. Той весной, когда умер хозяин, было далеко не так тепло, как теперь. Вольдемар оказался на улице. Позже, летом, он наблюдал, как часы вместе с другими вещами увозят. Наблюдал из кустов, ранее наученный горьким опытом не подходить к чужим людям близко и уж точно не тереться об их лодыжки, выпрашивая еду.       И вот, за неимением часов, которые били в точное время точное количество раз, Вольдемар вынужден был пользоваться старым добрым чутьем, каким пользовались все кошки. Он прошествовал в кухню, запрыгнул на подоконник и прищурился на солнце. Солнце сообщало коту, что еще довольно рано, до полудня глаза вылупишь, так что он тщательно вылизался и снова завалился спать, свив себе уютное гнездо в Ленином пледе.

***

      К дому Олега Лена подъехала в самом радужном настроении. Багажник машины был полон покупок, а в душе царило умиротворение, вызванное атмосферой небольшого уездного городка со старой архитектурой и красивой набережной. Решив непременно выкроить время и съездить в районный центр еще раз с культурными целями, девушка достала смартфон и принялась вызванивать своего нового знакомого.       Олег ответил далеко не сразу, а когда ответил, Лена по голосу догадалась, что парень спал. Тем не менее, он милостиво согласился выйти к ней на «поболтать».       — Привет, — бодро поздоровалась она, когда Олег, позевывая и зябко кутаясь в застиранную олимпийку, сел в ее машину.       — Агась…       — Опять не в школе, я смотрю?       — Автобус еще не починили.       — Беда-беда, — поцокала языком Лена. — А родители не могут тебя подвозить? У вас нет машины?       — Есть, да только батя мой на ней на работу катается, а ехать далеко, его ПХГ на границе области.       — ПХГ? — удивилась девушка.       — Подземное хранилище газа, — терпеливо пояснил Олег. — В общем, батя в такую рань уматывает, что мне пришлось бы часа два на пороге школы сидеть, вздумай он меня подвезти. Да и чего там делать-то особо? Каникулы все равно скоро.       — А как же всякие итоговые контрольные?       — Вот вы и сами назвали еще один повод подольше там не появляться, — хихикнул парень.       — Ладно, — коварно прищурилась Лена. — Сейчас речь не об этом. Ты подумал насчет моего предложения?       — Какого предложения? — не понял все еще сонный Олег.       — Поможешь мне дом в порядок приводить, а заодно расскажешь, что же в нем такого страшного творится…       — В доме ничего не творится, — перебил он Лену. — Страшное во дворе. По ночам. Хотя водилу того вон средь бела дня покусали.       — Глупости, — отмахнулась девушка. — Мужик просто обладает буйной фантазией. Ишь, сколопендры у него… И раз двора боишься, будешь в доме помогать. С оплатой я тебя не обижу. Неужели к летним каникулам поднакопить не хочешь?       Олег теребил молнию на своей олимпийке, а на лице его отражались явные муки выбора. С одной стороны, какой парень в его возрасте откажется от независимого от родителей источника дохода? А с другой… Лена не знала, что ему там примерещилось, но очень хотела выяснить, так что в ход был пущен еще один тяжеловесный аргумент:       — Я умею готовить совершенно бесподобный Ленинградский торт. И если ты мне поможешь, у меня как раз появится на него свободное время.       Олег дрогнул, пуще прежнего затеребил молнию и, наконец, сдался окончательно и бесповоротно.       — Когда приходить? — спросил он.       — А когда ты можешь?       — Да хоть сейчас. Все равно особо делать нечего.       — Отлично, — обрадовалась девушка. — Отпрашивайся у родителей, и едем.       — Да чего у них отпрашиваться, — легкомысленно отмахнулся парень. — Я ж сказал, отец на работе. Мама тоже. Она нянечкой в детсаду пашет, на обед домой не ходит. Я только сбегаю, переоденусь, и в путь.       На последних словах он уже выбрался из машины и тут же помчался к дому. Лена только осуждающе поцокала языком ему вслед и решила, что непременно потом заскочит сюда еще раз, чтобы поговорить с родителями мальчика и оставить им свои контакты. Да и то, что ребенок не имеет возможности посещать школу, совсем никуда не годится.       Олег снова вышел из дома спустя несколько минут, на ходу натягивая спецовку, которая явно была ему великовата, и сжимая в зубах бутерброд.       — Я готов к труду и обороне, — немного невнятно пробубнил он, садясь в машину.       — Сперва завтраком тебя накормлю, — вздохнула Лена, разворачивая свое авто и выезжая на дорогу. — Сухомяткой сыт не будешь.       — Может, и будешь, но мне вера не позволяет отказываться от еды, если предлагают.       — Какая вера? — удивилась Лена.       — Вера Максимовна, — хихикнул Олег. — Бабушка моя.       Лена явно была не первой, кто купился на это, но шутку она оценила и с удовольствием посмеялась. А затем с самым невинным видом поинтересовалась:       — Так что там за темная история с двором?       — Да так, — Олег загадочно возвел очи горе. — Вы же мне все равно не верите.       — Да как поверить, если ты толком не говоришь ничего? — возмутилась Лена, сворачивая на Центральную. — Ты поведай по порядку, что да как. Тогда я, может, и поверю.       — А зачем оно вам? Сами утверждаете, что тихо у вас. Чего зря в сознании химер плодить?       «Эк завернул!» — подумала Лена — «Хороший парень. Начитанный, воспитанный, рукастый. Хотя, с руками — это еще убедиться надо.»       — Да, я скептик до глубины души, — заверила она Олега. — Но это совсем не мешает мне быть любопытной.       — Мы вот тоже тогда полюбопытствовали, — Олег продолжал излучать загадочность. — Жалеем теперь. Особенно Петька.       — Что за Петька? — впереди показался конец улицы, и девушка сбавила скорость, сворачивая на песчаную дорогу.       — Мой одноклассник и друг.       — Тоже школу прогуливает?       — Да какое же это прогуливание? — не согласился Олег. — У нас обстоятельства непреодолимой силы. Уважительная причина, так сказать.       — Ну, про непреодолимую силу мы еще посмотрим, — пробормотала Лена, тормозя у ворот дома.       — Чего-чего? — не расслышал ее парень.       — Выходи, говорю. Приехали.       — Агась, — Олег бодро выбрался из салона и окинул внимательным взглядом дом, щурясь от весеннего солнышка. — Позеленела, кажись, — выдал он после непродолжительного осмотра.       — Кто позеленел?       — Не кто, а что. Каланча позеленела.       Лена захлопнула дверцу машины и тоже задрала голову, окидывая взглядом главный архитектурный изыск. Проморгалась хорошенько, а затем для верности потерла глаза кулаком.       Олег был прав. Если в день приезда каланча предстала пред очи Елены выцветшей и облезлой, с неаккуратными стружками облупившейся краски, то теперь она выглядела куда опрятнее и цвет имела почти такой же, как на фотографиях с риэлтерского сайта.       — Вау, — только и смогла сказать девушка. — Это как так?       — Самому интересно, — хихикнул Олег. — Но есть у меня одно подозрение…       — Какое?       — Видите ли, дому этому лет всего ничего. Можно сказать, новый. Бесхозным несколько годов простоял, это да. Но все равно так обветшать… Если б краска дешевая была, но тут недешевая, я знаю, у Левашева деньги водились. А теперь дом, значит, обратно начал.       — Ничего не поняла, — помотала головой Лена. — Как это — обратно начал?       — А вот так, — Олег поскреб переносицу указательным пальцем. — Я ж говорю, нечисто здесь. Окна у каланчи видите?       — Вижу.       — Как думаете, куда стекло делось?       — Так побили, видимо. Камнями или еще чем, — Лена упорно не понимала, к чему ведет Олег.       — Может, и камнями, — хмыкнул парень. — Да вот только кидать далеко. Я бы не докинул. Да и не лезут местные сюда.       — И что же ты этим хочешь сказать?       — Сказать ничего не хочу, — помотал он головой. — Хочу спор предложить.       — Какой еще спор? — окончательно запуталась девушка.       — Спорю, что через пару дней стекло в каланче появится.       — Появится, конечно, — кивнула Лена. — Я уже и Петровича твоего звать хотела. Он же стеклить умеет?       — Да подождите вы с Петровичем. Стекло само по себе появится. Как по волшебству.       — Сильно в этом сомневаюсь, — начала раздражаться Лена. — Но ладно. Хочешь спорить, так поспорим. А на что?       — Ну, бить вам щелбаны я бы не хотел, — продолжал веселиться Олег. — А денег у меня немного. Книги ваши дадите посмотреть? Я бы на книгу поспорил.       — Идет, — кивнула девушка. — Если ты выиграешь, заберешь любую книгу, какую захочешь. А если я… Беседку мне покрасишь. И чтоб без отговорок про нечисть. Договорились? — и она протянула Олегу руку.       Тот сморщился сперва, но потом послушно сжал Ленину ладонь, закрепляя спор.       — Договорились. И это… Вы про завтрак там что-то упоминали.       — Упоминала, упоминала. Идем.       Машину Лена загонять не стала, ведь ей еще предстояло вечером отвезти Олега домой и заодно с его родителями пообщаться. Так что они достали пакеты с покупками из багажника и сразу же двинулись по заросшей дорожке к крыльцу. Пацан снова опасливо косился на заросли малины, и девушка определила для себя фронт работ на ближайшие часы.       В прихожей их встретил Васька, приветливо мяукнул Лене и стал тереться у ног, пытаясь заодно обнюхать все пакеты сразу. На Олега он лишь скосил зеленый глаз и на дружелюбное «кис-кис» никак не отреагировал.       — Руки мой, — велела Лена, проходя в кухню и бухая пакеты на пол. — Сейчас чайник поставлю, — и принялась искать спички.       Олег стащил свою спецовку, послушно сполоснул руки и уселся за стол-уголок. Стал оглядываться. За это время Лена успела и чайник поставить, и продукты разложить в холодильнике, а теперь вскрывала небольшую баночку с паштетом. Кот терся рядом, мурлыкал и вообще всячески намекал, что он на это лакомство главный претендент.       — Хороший котик, хороший, — приговаривала Лена, подмешивая в паштет суспензию от паразитов. — На, скушай лакомку.       Под самым носом у кота оказалась чайная ложка с заветным угощением. Васька замурчал еще громче, потянулся радостно, но тут же отпрянул с недовольным видом. Принюхался уже издалека, а затем выключил свою мурчалку и осуждающе посмотрел на хозяйку. Дескать, ты чего это, отравить меня удумала?       — Скушай, Васенька, — пела Лена, не переставая тыкать ложкой в кошачью морду, но Васенька ловко уворачивался и активно пятился в сторону окна.       — Этого кота так просто не проведешь, — развеселился Олег. — Он бы сдох давно, если бы лопал что попало. У нас на ферме крыс часто травят, уж сколько домашней живности на этом полегло. А этот не дурак.       — Да никто его не травит, — рассердилась Лена. — Это лекарство от глистов. И от прочих паразитов. Пять в одном.       — Оно понятно, только как вы это коту объясните? Давайте лучше я. У меня опыт.       — Только без насилия, — строго предупредила Лена, передавая Олегу ложку.       — Да какое там насилие? Так, небольшое физическое воздействие, — заверил ее парень и бесцеремонно ухватил Ваську поперек туловища.       Васька возмущенно мяукнул, а когда Олег одной рукой ловко разжал ему челюсти, и вовсе утробно завыл и замотал хвостом.       — Вот так, — довольно произнес Олег, сгрузив паштет в кошачью пасть. — Теперь слопает, никуда не денется. Кошки плеваться не умеют, — и легкомысленно отпустил кота.       Вопреки Лениным ожиданиям кот убегать не стал. Он прожег своего «отравителя» взглядом, исполненным злобы, а затем, развеивая очередной миф о кошачьих, натурально плюнул ему в лицо.       — Ах ты ж, морда хвостатая! — возмутился Олег, пока Лена покатывалась со смеху, наблюдая за паштетом, плавно стекающим по щеке и подбородку мальчика. — Ух, я тебе!       Васька плюнул снова. Попал Олегу точно в глаз, и только после этого задал стрекача в направлении окна.       — Лови его! — крикнул Олег Лене, но было поздно. Кот взлетел на подоконник, играючи подцепил форточный шпингалет когтем и был таков.       — Вот зараза, — констатировал Олег, а затем обратился к Лене. — Можно салфетку?       — Чего еще коты не умеют? — веселилась она, пока несостоявшийся «отравитель» умывал лицо.       — Я за вашего кота ручаться не буду, — проворчал он, утираясь выданным бумажным полотенцем. — Кто его знает. Он тут с нечистью под боком уже лет шесть живет, а его до сих пор не сожрали. Так что уметь он может что угодно.       — Кстати, про нечисть, — Лена сняла с огня закипевший чайник, водрузила на его место сковородку и нырнула в холодильник за яйцами. — Когда я ем, я глух и нем, но после завтрака, может, расскажешь, наконец, что тут происходит?       — Так и быть, расскажу, — смилостивился Олег. — Только вы потом никому ни слова, ладно? А то попадет мне. Хоть и было это давно, а батя вломит и на срок давности не посмотрит.       — Что же ты натворил? — удивилась Лена.       — Вестимо, что. Влез я во двор этот. Я и два моих друга. Точнее, Дрюпин вроде как больше не… А, ладно. Я поем и по порядку рассказывать буду.