Чистота-порядок и прочие каверзы

      — Да ладно?! — Лена, козырьком приставив ладонь ко лбу, рассматривала каланчу.       — А я говорил, — довольно лыбился Олег.       — Говорил, — признала Лена. — Возьми с полки пирожок.       — С полки я книгу возьму. Вы ж обещали.       — За такое и трех книг не жалко…       Вместо черных провалов под крышей каланчи бликовало на весеннем солнце стекло. Целехонькое и даже чистое.       — А еще вон, — Олег повел подбородком в сторону входной двери, и Лена только сейчас заметила, что краска на ней больше не облуплена и не топорщится острыми чешуйками. Да и сам дом вслед за каланчой приобрел былой мятный цвет. — Морок спадает.       — Морок?       — Ну, я так думаю. Я ж говорил уже, не мог дом сам так обветшать. Небось, нечисть здешняя иллюзию навела или типа того.       — Может, ты и прав…       Мимо них прошел Петрович. Он был немного поддат и равнодушен ко всему происходящему, шел, как всегда, твердо и уверенно, периодически пиная кирзачом ржавую бочку, от которой Лена решила избавиться. Олег поведал ей, что Петрович давно намеревался сделать коптильню и наверняка обрадуется бесхозной таре. Так и вышло: бывший десантник явился по первому зову и теперь укатывал бочку за ворота, чтобы позже забрать с собой.       — Когда можно будет книги посмотреть? — поинтересовался Олег.       «Потом», хотела ответить Лена, но заметила, как парень переминается с ноги на ногу от нетерпения и с надеждой заглядывает ей в глаза. Улыбнулась:       — Пошли.       За прошедшие выходные девушке удалось неплохо обустроить гостиную. Теперь комната выглядела куда уютнее: небольшой диванчик в центре, пушистый ковер на полу и пара книжных шкафов у стены, которые собрал рукастый Петрович, предварительно отведав Лениных котлет. К шкафам Олег и двинулся, потирая в предвкушении ладони.       Мама и папа Лены очень любили читать. Когда Лена была маленькой, в их квартире по вечерам вместо экрана телевизора светился большой торшер, по обе стороны от которого стояли два вольтеровских кресла. В одном сидел папа, а в другом — мама. А маленькая Лена обычно сидела прямо на ковре, напротив, и смотрела в стереоскоп, привезенный из Ялты. На диапозитивах были виды набережной и гор, были морские пейзажи, была зелень Никитского ботанического сада и, разумеется, было Ласточкино гнездо. Этот замок Лена рассматривала особенно долго, он казался ей волшебным, и она страстно желала узнать, что там, внутри. Но иногда она все же отвлекалась от рассматривания, немного опускала стереоскоп и поверх него наблюдала за родителями.       Мама даже во время вечернего отдыха блюла осанку — сидела прямо, уложив книгу на колени. Глаза ее быстро бегали из стороны в сторону, поглощая строчку за строчкой, а лицо оставалось бесстрастным, лишь иногда губы трогала легкая улыбка.       Папа же, напротив, сидел скрючившись, то поднося книгу к самым глазам, то наоборот, отдаляя ее на вытянутых руках. Лицо его при этом будто жило само по себе: брови удивленно взлетали вверх или хмуро сходились к переносице; нос насмешливо морщился, а ноздри возмущенно раздувались; губы шевелились, беззвучно проговаривая особо вопиющие моменты повествования, или растягивались в улыбке.       Лена наблюдала по очереди то за папой, то за мамой, а где-то в душе у нее занимался огонек интереса. Сперва вяло тлел, потом разгорался все сильнее, пока однажды не вспыхнул ярким пламенем.       — Хочу книгу! — заявила тогда Лена родителям, отложив в сторону любимый стереоскоп.       Родители синхронно оторвались от чтения и, как показалось Лене, заговорщицки переглянулись.       — Конечно, солнышко, — ответила мама. — Поди и возьми.       Она имела в виду Ленины книги, детские, с картинками и сказками, которые девочке читали на ночь. Но и картинки, и сказки Лена выучила наизусть. Да и сами родители брали совсем другие книги, из серванта в зале, который у всех был забит хрусталем, а у них — разноцветными томами. И теперь Лене страстно захотелось узнать, что в этих томах. Чему улыбается мама? Что за магические слова беззвучно проговаривает папа? Это стало занимать ее не меньше, чем внутреннее убранство Ласточкиного гнезда, а может, и больше.       — Я хочу вот эти, — детский пальчик ткнул в книжные полки.       — Понимаешь, малышка, это взрослые книги, — сказал папа. — Там нет картинок. Да и ты не умеешь читать.       — Но ты же умеешь, папа.       — Умею, — согласился он.       — Научи меня, а?       — Ну, не знаю, — картинно засомневался папа, а затем повернулся к маме. — Как думаешь, ей уже можно?       — Можно, можно! — закричала маленькая Лена. — Мамочка, разреши папе научить меня читать, ну пожалуйста!       — Чтение — это серьезное, взрослое занятие, солнышко, — тоже «засомневалась» мама. — Придется приложить немало усилий. Ты уверена, что готова?       Ну какая маленькая девочка откажется заниматься чем-то серьезным и взрослым?       — Уверена. Я готова, честно-честно, — Лена умоляюще сложила ладошки.       — Хорошо, — важно кивнул папа. — Я возьмусь тебя учить. Но если уж ты начнешь, то пообещай, что не отступишься, пока не научишься.       Лена, конечно, пообещала. И не отступилась. Так началось ее восхождение по книжным полкам, с самых нижних, где стояли «Волшебник Изумрудного города», «Незнайка на луне» и «Денискины рассказы», к средним с «Путешествием Алисы», «Приключениями Электроника» и «Маугли», а затем и к верхним, где царствовали Стругацкие, Лем, Замятин и Оруэлл.       Кстати, когда Лене было двенадцать, родители свозили ее в Ялту. Ласточкино гнездо оказалось крохотным, почти игрушечным. Да и внутри не было ничего примечательного. Зато каждая прочитанная книга действительно содержала в себе целый мир с тайнами и волшебством, с интригами и загадками. И ни в одной из них Лена не разочаровалась.       — Вау! — восхитился Олег, и Лена, успевшая погрузиться в воспоминания, даже вздрогнула. — Ну и библиотека.       — Ага, — кивнула девушка. — Это только половина. Кстати, смотри сразу верхние полки. У нас тут, понимаешь ли, возрастная система.       И Олег стал смотреть, стал водить пальцем по корешкам. Корешки были выцветшие и потертые, потому что буквально каждую книгу в этих шкафах читали и перечитывали, а потом давали почитать родным, друзьям и коллегам.       — Пойду чайник поставлю, — сказала Лена, но Олег ее, кажется, уже не слышал.       На кухонном подоконнике сидел Васька, весь в отливах от вечернего солнца на черной шкуре.       — Бдишь? — с улыбкой спросила Лена.       — Мяу, — подтвердил кот.       — А что насчет ужина?       Васька поднялся на лапы, сладко потянулся, а затем спрыгнул на пол и с достоинством прошествовал к миске.       Вскоре на кухню подтянулся и Петрович, отчитался о проделанной работе и в дополнение к оплате получил чашку чая с куском "Ленинградского" торта. Следом явился Олег, трепетно прижимавший к груди три книги.       — Я вот эти выбрал. Можно?       — Можно, — не глядя кивнула Лена. Да, книги по факту принадлежали родителям, а не ей. Но никогда бы в жизни ни мама, ни папа не пожалели бы книг для ребенка, который любит читать. — Я тебе сейчас пакет дам…       От чая Олег отказываться не стал, от торта пришел в полный восторг, а вот от вопроса про уроки тут же поскучнел обратно. Лена не стала напирать, отрезала парню еще кусочек "Ленинградского".       — Спасибо, хозяйка, — Петрович тем временем с хлюпаньем допил чай. — Откланиваюсь. Еще чего нужно будет, зови.       — Вам спасибо, Сергей Павлович. Я вас провожу.       Вскоре бывший десантник ушел домой, унося с собой бочку, Васька отбыл за ним следом на вечернюю прогулку, и Лена с Олегом остались в кухне вдвоем.       — Я сегодня в магазин заходила, — завела Лена, ополаскивая в раковине посуду. — Хотела вашу тетю Нину про дом расспросить, а она даже разговаривать со мной не стала.       — Не удивительно, — пожал плечами Олег. — Вы уже вторую неделю здесь живете, а до сих пор не сбежали. Слухи разные идут…       — Какие еще слухи? — насторожилась Лена.       — Да так, — засмущался подросток.       — Нет уж, давай, выкладывай.       — Ну… Вас это… Немного ведьмой считают.       — Чего? — Лена чуть не выронила из рук намыленную чашку. — Кем-кем считают?!       — Ведьмой. Никто ж тут жить не захотел. А вы живете.       — Чушь какая! — Лена даже не знала, рассмеяться ей над этим или задуматься. — И кто же слухи такие распускает?       — Да поди разберись, — вздохнул Олег. — Не знаю уж, кто начал, но пересуды идут.       — Подожди, но ведь твои родители ничего такого не думают, правда? Иначе тебя ко мне не отпускали бы.       — Родители нет, не думают. Батя далеко работает, там с мужиками общается, ему до местных бабок дела нет. А мама моя считает, что все суеверия от лукавого.       — И Петрович ко мне ходит, — продолжала рассуждать Лена. — Не жалуется.       — Петрович в десантуре служил, в горячих точках был. Что ему какая-то ведьма, — хохотнул Олег. — Да вы близко к сердцу не принимайте. Посудачат, посудачат и перестанут.       — Искренне на это надеюсь, — кивнула Лена. — Только статуса ведьмы мне не хватало…       Они поболтали еще немного, на этот раз о книгах, снова выпили чаю. В приоткрытую форточку с улицы протиснулся Васька, сверкнул очами, и Лена заметила, что уже давно стемнело, стала Олега выпроваживать.       — Засиделись мы, — сказала она уже в прихожей, пока мальчик обувался. — Может, я тебя все-таки подвезу?       — Сам дойду, — отмахнулся Олег, застегивая куртку. — Вы только до ворот проводите, мало ли…       Они вышли на крыльцо, и Лена тут же чуть не споткнулась о какую-то палку.       — Опаньки, — удивился Олег, по-джентльменски придерживая девушку за локоть. — А это еще что за засада?       Лена сунулась обратно в прихожую и зажгла на крыльце свет, жалея, что сразу этого не сделала.       — Метла! — радостно изрек Олег. — Серьезно же, метла! Эх, правы были местные старушки. Быстро летает? А меня как-нибудь покатаете?       — Тьфу на тебя, — рассердилась Лена. — Я эту метлу первый раз вижу. Видимо, Петрович нашел, когда сарай разбирал. Зачем только он ее сюда приволок?       — Известно, зачем, — продолжал веселиться подросток. — Изящный подгон прекрасной даме. Эх, Петрович… А говорил, что жену любит. Или вы его приворожили?       — Так, шутник, — прищурилась Лена. — Давай, до ворот сам шуруй. А если на тебя нечисть накинется, я, так и быть, отсюда ее заколдую.       — Ладно, ладно, — тут же стушевался Олег. — Все, закрыли тему.       — То-то же, — назидательно кивнула Лена, а затем спохватилась. — Чуть не забыла. Я сейчас! — и унеслась обратно в дом.       Через пару минут Олег принимал из ее рук пластиковый контейнер.       — Это торт, — пояснила Лена. — Для Петьки. Вряд ли он ко мне в гости соберется. Передашь?       — Передам, — пообещал Олег.       — Как он там, ничего?       — Вы про утро, что ли? Да нормально, не переживайте. Петька отходчивый. Тем более его на алгебре к доске вызывали и трояк поставили. Он на радостях про вашу каланчу и думать забыл.       — Это хорошо, — улыбнулась Лена. — Ну, все, беги, тебе еще уроки делать. Утром увидимся.       Она проводила Олега за ворота, махнула ему на прощание рукой и вернулась на крыльцо. К вечеру на улице стало зябко, но воздух с разлива так приятно пах влагой, что девушка постояла немного, вдыхая полной грудью и любуясь на звезды, такие яркие, каких она в городе отродясь не видела.       Метла больше не валялась на ходу, а стояла у двери, белея черенком. Лена покосилась на нее и решила убрать пока в прихожую: идти до сарая в темноте ей совсем не хотелось.       — Пожалуй, вполне сгодится для подметания дорожек, — решила девушка, взвешивая метлу в руке.       Черенок, кривоватый и сучковатый, неожиданно удобно лег в ладонь, и Лена на секунду испытала детское желание взмахнуть им, как волшебным посохом. Налетевший с реки ветерок тихонько пропел что-то в ивовых прутьях, взметнул Ленины волосы и коротко свистнул в щелях забора, уносясь прочь. А в остальном на дворе было тихо и спокойно.

***

      Ух бродяжничал по волостям Трехсосен много дней и никого из своих так и не встретил. Даже Твоюжмать ему больше не попадался, о чем Ух ни капельки не сожалел. Видать, этот крыс летучий хорошенько сныкался в ветвях.       В отсутствие какого бы то ни было общения Ух то злился и ворчал, то жалобился и стенал. Как тот джинн, который, сидя в бутылке первую тысячу лет, желал наградить своего освободителя, а сидя уже вторую тысячу лет — убить. Потом снова наградить, потом снова убить. И так по кругу.       Терзаемый обидой и беспокойством за судьбу своего двора, Ух почти не спал, а если и спал, то коротко и беспокойно. Вот и в этот раз он зарылся в листву, смежил трухлявые веки и долго ворочался, прежде чем забыться тревожным сном.       А снились ему опять кошмары. Снилось, как подлая захватчица гуляет по его землям в обнимку с котом, а за ней шлейфом тянется омерзительный запах. Снилось, как его, Уха, изгоняют жить на болото, как он линяет там от сырости, а лысина его зарастает зеленой тиной. Снилось, как проклятые люди застраивают все вокруг него домами, а дома напирают и напирают на бедного, маленького Уха, съежившегося на последнем пятачке пустой земли.       Последний кошмар был особенно ужасен, и Ух резко вскочил, запутался в листьях, завыл белугой…       — Ах, тише, тише. Зачем же так орать?       — Трисосны? — робко осведомился Ух, смахивая с себя остатки листвы и беспокойного сна.       — Разумеется, — ответила Трисосны.       — Миленькая моя, — проблеял Ух. — Хорошая моя. Отпусти меня наружу, а? Мне надо, очень надо.       — Отпущу с радостью. Надоел ты мне до смерти, голова от тебя болит. А вот на счет «надо» у меня для тебя есть напутствие.       — Какое? — покорно спросил Ух, решивший, что стерпит сейчас от мерзкой бабы что угодно, лишь бы выбраться отсюда.       — Я тебя отпущу, а ты ступай с миром, да подальше отсюда. Поищи себе жилище в другом месте.       Вот как. Сперва Твоюжмать взбунтовался, теперь и Трисосны перешла на сторону подлой захватчицы. Это все кот, видать. Чтобы ему ни дна, ни покрышки.       — Трисосны, миленькая. Я-то уйду, уйду, да только и вас эта барышня выживет. Нам сплотиться надобно, а поодиночке она нас всех… того. Все по миру пойдем.       — Ах, что ты такое несешь? — хихикнула Трисосны. — Я лично никуда идти не собираюсь. Я тебя, дурачок, спроваживаю. А как спроважу, весь двор мой будет. Никакой больше мрачности, никакого запустения, представляешь? А впрочем, не буду тебе портить сюрприз. Ступай, сам все увидишь.       — Но как же…       — Пшел вон, — процедила Трисосны, а ветки вокруг Уха угрожающе закачались.       И Ух пошел, куда деваться. Стволы послушно расступились, пропуская его, и вскоре он покинул проклятый круг, вышел к колодцу… И обомлел.       Минуту назад минула полночь, и окна дома не светились, но какая ж приличная нечисть не видит в темноте? Хотя, лучше бы Ух не видел. Лучше бы он собственноручно выцарапал свои маленькие, вечно слезящиеся глазки и сожрал их с солью.       Двор был чист. Двор был причесан! Ни палой полуистлевшей листвы, ни густых зарослей, только молодая, зеленая травка да аккуратно подстриженные кустики.       Мерзко воняло краской. Беседка была выкрашена! Колодезный сруб был выкрашен! А на месте давно заросших тропинок лежала свеженькая плитка! И тоже мерзко воняла чем-то человечьим.       Ух взвыл. Ух пал на колени, затыкая когтистыми лапками свой чувствительный нос. Ух зарыдал, видя, что оправдались самые худшие его опасения.       — У-у-у-х, — тоненько тянул он в ночную прохладу. — У-у-у-х, все пропало!       — Все, не все, — раздалось сзади. — А бочка моя точно тю-тю.       Это следом за Ухом из сада выкатился нетипично серьезный Ой. На месте его жилища теперь была разбита небольшая клумба, засыпанная черноземом. На клумбе в скором времени должны были взойти тюльпаны.       — Как же это? Как же это так?! — не унимался Ух. — Сволочи! У-у-у-х, загрызу! Изничтожу!       К его стенаниям добавилось хлопанье крыльев: это Твоюжмать вылетел из сада на свободу, покружил немного и приземлился на конек колодезного домика.       — Нет, ну ты видел?! Видел?! — воззвал к нему Ух. — Все! Все, что создано непосильным трудом! Все коту под хвост! Говорил я тебе! Говорил?!       — Говорил, говорил, — зевнул Твоюжмать. — Да только толку-то? Ты только и делаешь, что говоришь. Сам эту барышню не пугал и другим не давал. Кушай теперь, плешивый ты мой, не обляпайся.       — Что за шум, а драки нет? — к нечисти присоединился Ого-го.       — Щас будет драка! — Ух начал угрожающе раздуваться. — Щас будет! А ну, поди сюда, нетопырь недоделанный!       — Ага, спешу и падаю, — хохотнул Твоюжмать.       — Спускайся, тебе говорят! — Ух погрозил ему кулаком. — А не то…       — А не то что?       — Сам тебя спущу!       — П-ф-ф! Достань сперва, картофелина лысая! — Твоюжмать показал Уху язык, а затем хлопнул крыльями и в мгновение ока перепорхнул с колодца на свою сливу.       — Трус! — в бессильной ярости закричал ему вслед Ух. — Дезертир!       Кажется, он собирался добавить еще пару оскорблений, но тут вода в колодце забулькала, забурлила, взмыла столбом в воздух и обрушилась обратно, окатив Уха с головы до ног. Следом за водой на его макушку приземлилось оцинкованное ведро, которое в день приезда упустила в колодец Лена. Это Плескун, который по весне, как всегда, пришел в состояние активности, выразил свой протест против воплей и вообще всяческого ненужного шума.       — У-у-у-х! — простонал Ух, хватаясь за ушибленное место и ощущая, как прямо под пальцами вырастает большущий шишак.       Протест Плескуна оказался действенным: спесь с Уха сошла. Ледяная колодезная вода остудила его пыл, а тяжелое ведро выбило из башки жгучее желание всыпать Твоюжматю по первое число. Теперь Ух сидел на причесанной траве, одной лапкой тер пострадавшую макушку, а другой пытался пригладить мокрую шерсть. И выглядел при этом донельзя жалко. Поверженно выглядел и угнетенно.       Ой хохотнул было над этой сценой, но как-то неуверенно, без огонька. А Ого-го и вовсе проникся к сородичу жалостью. Прицокал на своих копытцах поближе. Сказал:       — Пошел бы ты к себе, Ух. Отлежаться тебе надо. Успокоиться. А потом вместе подумаем, как дальше быть.       — Да, — слабо кивнул Ух, поднимаясь с земли на тонкие, дрожащие ножки. — Как, дальше быть, да…       И поковылял к банному крыльцу, по пути пытаясь отряхнуть от влаги повисшую бурыми сосульками шерсть. Ого-го с Ойем двинулись следом, оказывая своему предводителю молчаливую поддержку.       У крыльца Ух остановился и уже без всякого возмущения посмотрел на кошачьи подарочки.       — Как дальше быть… — пробормотал он. — Как быть дальше…       — Ты не расстраивайся, Ух, — осторожно подступил к нему Ого-го. — Пойдем ко мне? А с этим… Потом решим, что делать, — и покосился неодобрительно в щель между ступенями.       — Как дальше быть… — словно заведенный бормотал Ух. — Как быть, как быть, как быть…       — Эк его заклинило, — шепнул Ой. — Впору Гадостькакую звать. Авось, она его в чувства приведет. Интересно, ее уже выпустили из заколдованного круга?       — Не знаю, не видал, — шепнул в ответ Ого-го. — Придется самим как-то справляться…       — Как дальше быть? — твердо и громко спросил Ух, заставив двух своих сородичей подпрыгнуть от неожиданности. — Я вам скажу, как быть дальше!       Ой и Ого-го переглянулись в замешательстве.       — Хорошо, — осторожно протянул Ого-го. — Скажи.       — Надо было сразу. Еще тогда. А я поддался на уговоры. Подумал, авось, обойдемся малой кровью. А зря, зря пожалел проклятую захватчицу…       Продолжая злобно бормотать себе под нос, Ух решительно двинулся прочь, по пути не оставляя попыток стряхнуть воду со своей шерсти. Ой и Ого-го снова переглянулись. Но Ух этого не видел. Он направлялся в самый дальний и самый темный угол двора. Там, между сараем и забором, из земли выглядывал старый, поросший мхом камень.       — Ух, не надо! — завопил за его спиной Ой.       — Ты что ж это удумал, окаянный?! — вторил Ого-го.       Ух даже головы не повернул. Не притормозил даже, пер вперед, работая острыми локтями. И бормотал непрерывно. Из уст его лились проклятья и зловещие обещания скорой расправы.       — Постой! Постой же ты! — Ого-го, самый прыткий из всех, и то еле нагнал распалившегося сородича. — Не надо! Захватчицу не жалко, так хоть нас пожалей! Забыл, что в прошлый раз было?       Ух не забыл, ничего не забыл. Помнил, как лютовал Главный. Помнил, как они всем скопом пугали трех глупых мальчишек, гнали прочь со двора, чтобы их не сожрали со всеми потрохами.       Ух и тогда был исполнен решимости отвадить от своей земли любую человеческую особь, но при этом считал, что жрать их — уже чересчур. Одно дело, когда люди загадочное место стороной обходят. И совсем другое дело, если они там пропадать начинают.       Но «тогда» прошло. Закончилось сегодня в полночь после того, как Ух увидел, во что превратили его обитель. Он вдруг со всей ясностью осознал, что устал жалеть людей. Не заслуживают они жалости.       Нет паразита страшнее человека. Уж если где поселится — не выведешь. И житья никому не даст, окромя всяких лизоблюдов типа Вольки. Пусть, пусть сожрут и проклятую захватчицу, и драного кошака. Туда им и дорога.       — Ух, постой! — не отвязывался Ого-го. — Нельзя его будить, нельзя! Он же потом за нас примется. Ему же все равно, кого…       — Прочь поди! — огрызнулся Ух. — Ежели вы не со мной, значит, против меня. Я все решил. Надумаете препоны ставить — мало не покажется! — и так зашипел, что Ого-го шарахнулся от него прочь, врезаясь в подоспевшего Ойя.       После такого сородичи к Уху приставать дальше не посмели. Он не обратил на них больше ни капли внимания, оставил позади, вновь устремляясь к цели.       И вот он — темный и холодный закуток между сараем и забором. Еще на подходе Ух ощутил смутные отголоски нечистой силы, такой темной, что сам поежился, но решимости не утратил. Пал на колени, простер лапки и пополз к камню. Распластался на мягком мху и воззвал:       — Тьмой призываю тебя, хозяин! Пробудись!       Еще долго отголосок этой мольбы эхом звучал в ночной тишине.