видеть цветные сны

Эта ситуация никак не выходила из головы, Чуя не мог в полной мере осознать и понять, что случилось, потому что не сталкивался ни с чем подобным прежде — прежде его хотя бы боялись, если могли дать отпор. Но в прошлый раз над ним посмеялись, как над ребёнком, просто поиздевались, практически уничтожив внутри все его устои и представления из прошлого. Молча проходя по длинному коридору такой же топорной скорой походкой, Накахара от нервов хрустел пальцами, прогоняя взгляд по стенам, понимая, что в организации в последнее время отвратительно холодно, и Чуе придётся неудобно сильнее одеваться, чтобы не околеть от ужаса. Он достаточно нагло вторгается в кабинет босса, превентивно постучавшись исключительно из приличия, ведь Накахара в организации не последний человек, и ему за подобное нарушение субординации ничего не будет — Мори его и так держал из последних сил, замечая, что рыжего с каждым разом всё сильнее и сильнее отрывает от земли в каких-то своих тараканах. Да, возможно, Чуя болен, но как выразился недавний идиот — его судьбу ещё можно спасти. Хотя сам он в это практически не верил. — Вы наконец решились мне рассказать про этого Дазая? — сразу же с вопроса нагло начинает Накахара, складывая руки на груди перед столом босса с лицом максимально непосредственно уставшим. Он ведь сразу понял, что дело не простое, и послали его туда не просто так — кому нужно убивать какого-то обычного бомжару? Но если он уже становится приближённым к какому-то важному типу — всё приобретает смысл. И Мори смотрит с недоверием, таким незаметным и насмешливым, словно Накахара совсем тупой и не понимает, но что они знают оба — если Чую что-то не касается, он об этом точно не узнает. — Я ничего и не скрывал, — мужчина важно складывает пальцы замок, учтиво поднимая взгляд на собеседника, — говорят, он в прошлом был достаточно страшным человеком, при всём уважении к тебе, я не удивлён, что он создал тебе проблемы. Обозвав в голове Огая самым старым и мерзким петухом, Накахара скрипнул зубами, но быстро успокоился — в таком случае, его догадки были верны в большей части, и этот парень действительно не обычный сумасшедший. — Допустим, это было достаточно очевидно, — начинает Чуя, а затем поднимает одну руку вверх и также поглядывает на босса, — что сейчас? Огай явно не хотел отвечать, так как замолчал, подбирая более лаконичные слова. — Я достоверно не знаю почему он ушёл из криминальной жизни Йокогамы. Но сейчас он вполне безобиден — уходит тихо и счастливо, как и полагается легендам. Легендам — уж найти больше информации о человеке со столь громким званием было крайне нелегко, что удивительно. Видимо, он хорошо постарался, чтобы стереть следы собственной жизни в Йокогаме, ведь ничего кроме «один из самых умных и опасных людей Японии» про Дазая Осаму, двадцати двух летнего бывшего мафиози и самого жестокого человека организации, никто сказать не мог. В остальном — лишь полицейский архив с уголовными делами на его имя, от которых он каким-то образом смог отмазаться, а там и убийства, и вымогательства, и грабежи, и поджоги — кажется, этот парень прежде вообще ни о чём не думал, сметая за собой всё на своём пути. Но отчего такие метаморфозы? Почему всё закончилось именно так? Чуя задавался кучей вопросов, продолжая дрожать от холода и громких визгов с сигналами автомобилей на улице. Дазай был столь значимой фигурой — и ведь во многом они похожи, ведь Накахара не столько член мафии, как человек на которого её глава может с уверенностью положиться в любой ситуации, хотя Чуя порой и чувствовал себя рабом, когда ему приходилось работать бесплатно за помощь с полицией, Осаму также был ни от кого независим. Хотя Чуя зарабатывает на жизнь тем, что у него получается лучше всего — мог же и Дазай направить свои таланты в более мирное русло или его мотивацией служили деньги? Странно, что увидев этого человека всего один раз, Накахаре он не давал покоя уже несколько дней. В этот раз он решил рискнуть и играть по чужим правилам — если умрёт, даже не страшно, может его бренное существование и мерзкая суть принесёт пользу этому миру своим отсутствием. Хотя что-то подсказывало ему, что Дазай не станет убивать его, ведь не убил в прошлый раз — он, скорее, похож на сранного хиппи, и это даже забавляло. Хиппи? После всего его прошлого? Столь иронично и глупо, особенно если верить во весь этот бред, может, действительно свихнулся, не выдержав жестокости и давления этого мира? И Чуя не знал точно насколько сильно его ждут, может, этот идиот ему что-то сказал попьяне, а сейчас всё забыл, не желая вообще разговаривать с кем-либо и знакомиться с каким-то чудовищным наёмным убийцей. Но всё равно шёл, если не поговорить, так всё же закончить начатое — во всяком случае, он настолько его взбесил, что заслужил быть убитым. И всё же, в словах Мори о том, что Дазай теперь совершенно безобиден проскальзывала некая фальш — видно, он слегка нервничал, и хотел, чтобы Чуя этого не заметил. Не зря ведь он хочет под шумок их тихо всех скосить, чтобы у Осаму не осталось людей — что-то это да значило. Сегодня дождь был практически незаметен, так как его капли сносило потоком ветра, и каждый раз приходилось поглаживать ладони друг о друга, чтобы окончательно не околели, и как же сейчас бесило, что этот идиот живёт так далеко! Сюда добираться приходилось пешком несколько километров от города, и в следующий раз Накахара никогда не сунется сюда без своего мотоцикла, ибо его промокшие ноги и вновь грязный плащ, это просто кошмар — с другой стороны, понятно, почему этот идиот не хочет быть на виду, чтобы к нему было слишком легко добраться. Слишком опасный или загадочный, Накахара не знал, но собирался выяснить — во всяком случае, его придётся убить, как бы там ни было, ведь он всякий раз помешает его заданию, в этом Чуя не сомневался. Молча пробирается по мокрому тротуару к знакомому дому, заметив, что в этот раз калитка открыта, и не придётся вновь лезть через ограду, как вор — хоть на том спасибо, что облегчили его страдания. Вновь сжав кулаки, Накахара ощутил себя идиотом, стоя перед чужой дверью, но только он собирался постучать, как заметил, что и она слегка приоткрыта — слишком беспечно для столь невозмутимого бывшего криминального авторитета, или его обманули? Пока он был похож на какого-то наркомана с мерзкой ухмылочкой. Наконец, ступив на порог дома, Чуя приоткрывает двери, сразу же оказываясь внутри — пускай, и вечер, в коридоре свет не горел, лишь слабое фиолетовое свечение пробиралось сквозь дверной проём, и это заставило его напрячься. Он никогда не поступал также инфантильно, оставляя оружие дома — но всё же не стал с собой брать ничего кроме пистолета, пускай его и просили не нести его. Как он может так поступить, когда его чуть не убили? И даже формулировка идиотская — разве Чую может кто-то убить? — О, мой маленький убийца вернулся, — чужой голос вновь послышался за спиной, и Чуя дёрнулся в сторону, сразу же хватаясь за пистолет, но на месте его не оказалось, — я же просил приходить без оружия, — в его руках красовался личный глок Чуи, из-за чего он моментально замер — да кто он, блять, такой, что даже ворует бесшумно? — оно делает человека несвободным. — Чё? — тут же выдыхает рыжий, однако, брюнет направляется в его сторону, заставив Накахару попятиться и врезаться в стол за собой. Всё происходило как-то слишком быстро и странно, ведь Осаму был, как и в прошлый раз, расслаблен — молча прошёл мимо него, чтобы подойти к креслу, подняв с него маленький пульт от лампы, которая сменила фиолетовый свет на более синий с мелкими просветами зелёных лучей и розовых. Обстановка была не такой плохой, как Чуя ожидал: в его комнате было куча растений, и декоративных, и лечебных, стояли они и на подоконнике, и на полу возле стола, и по углам в особо больших гарабитах, говоря о явно сильной любви хозяина к растительности. И свет мягкий, и тихая музыка старой группы Beatles, где поётся что-то о любви, комната вся была затуманена дымом с поразительно не мерзким запахом травы — наоборот, пахло чем-то ванильным и даже ромашковым. Чуя осматривался молча, всё также стоя на месте, пока брюнет изучал его взглядом всё с той же улыбкой, наклонив голову в бок, пока он открывал его пистолет, чтобы вынуть магазин. — Я рад, что ты вернулся, — внезапно начинает Дазай, — не рад, что с оружием, но все мы совершаем ошибки — а прощение это первый залог искренней любви. — А, — Чуя сделал вид, что всё понял, — можно вопрос? — Что угодно, — тут же протягивает ему обратно разряженный глок, и Накахара цикает. — Ты ебнутый? — Называй, как хочешь, — слабо пожимая плечами, он вновь отходит к креслу, которое больше напоминало огромный мешок — на столе рядом лежала зажигалка, старая газета и белые листы. Накахаре не особо удавалось когда-то пробовать наркотики, потому что его жизнь была и без того сложной, чтобы портить её ещё и зависимостью, хотя сейчас он даже заинтересовался. Он ведь пришёл сюда, чтобы убить его? Почему медлит? — расслабься, парень, в этом месте никто ни на кого не нападает, чтобы бояться и сжимать кулаки. Присядь, не бойся. Как он заметил? — Ты, типа, всегда такой добренький или пытаешься мне зубы заговорить? — Присядь, — настойчиво повторяет брюнет. Внезапно за руку Накахару заставляют усесться на соседнее кресло, схватив за запястье, из-за чего он даже дернулся, ожидая нападения или типа того — после Чуя останавливается на секунду. В доме было тепло и светло, действительно спокойно, хотя для Накахары такое чувство было крайне новым и непознанным, как он может успокоиться рядом с этим человеком, если пару дней назад они чуть не убили друг друга? А сейчас он вовсе не знал, что говорить или спрашивать, внезапно все вопросы, что копились в голове все эти дни, испарились из неё моментально. Чуя аккуратно поправляет за ухо волос, что выпал прямо на глаза, пока тот надоедливо не вываливается вновь, делая его образ бесчувственного профессионального убийцы ещё более глупым и нелепым. Но эта нелепость никуда не шла по сравнению с тем, что Осаму протягивает ему заколку с божьей коровкой, думая, что Накахара радостно воспримет эту идею. — Я тебе что, клоун? — раздражённо отвечает рыжий, однако заколку забирает. Просто мнёт в руках, чтобы хоть чем-то занять их, — ты очень странный, — наконец добавляет рыжий, переставая сжимать пальцами края подушки, следя за ловкими движениями пальцев этого парня, что быстро скручивал и поджигал блант. — Это же очаровательно. — Скорее отвратительно. Зачем ты отпустил меня? — А что я должен был сделать? — придерживая голову одной рукой, Осаму внимательно глядел на лицо рыжего, пока тот пытался логически связать происходящее, чтобы увидеть подвох, никак не желая принимать того, что подвоха нет — просто мировоззрение Дазая сделало его по-настоящему свободным и сильным. — Убить? — Лучше заниматься любовью, а не войной. — Хуйню несёшь. — Допустим, — внезапно голос его поменялся, словно он решил говорить более серьёзные вещи, — ты убиваешь людей — делает это тебя счастливее или свободнее? Нет, ты ненавидишь себя, а думаешь, что остальных, потому что вина уже приросла к твоей подкорке, как паразит, — слабо усмехнувшись, — ты можешь быть полезен и приносить в мир что-то кроме боли и убийства, ведь ты этого хочешь — а я могу тебе это дать. — Ничего не бывает просто так, в чём подвох? На секунду Дазай замолчал. Он вздохнул, слегка затянувшись и отвернувшись в сторону — как с ним тяжело! И Накахара совершенно не собирался быть сложным, буквально говоря прямо, что думает и что его интересует, из-за чего брюнет поднял голову к потолку и выдохнул, тихо добавив: — Подвоха нет, только лишь мне понадобится твоё сердце. И снова всё стало непонятно, что заставило Чую молча кусать губу, думая, как трактовать это высказывание — что он имел ввиду, как всегда непонятно, но внезапно почему-то Накахара почувствовал успокоение, даже пропустив мимо ушей замечание о собственных ощущениях. Он же знает, что Чуя убийца, знает на что он способен и общается с ним, как с равным, если не ставит ниже себя — как он вообще узнал об этом? — Ты хочешь использовать меня? — внезапно и Накахара слегка улыбается, подпирая голову с шляпой кулаком, — мог бы не устраивать весь этот цирк, чтобы попросить об этом. — Используют вещи, а людей нужно любить. Если бы я хотел убить кого-то, я бы точно справился своими руками, к тому же, — он внезапно поднимает указательный палец вверх, — никто не может использовать тебя, кроме тебя самого, покуда Бог создал нас свободными. — Ты ещё и религиозный фанатик. — Нет, я просто подружился с природой. «Идиот» — почему-то теперь вслух говорить этого не хотелось, лишь молча закинуть ногу на ногу, а после покинуть это место поскорее.

***

Чуя не знал почему захотел вернуться вновь. Он был одинокой натурой по природе, боясь или не желая заводить знакомства и отношения с другими людьми, не причастными к цирку ужасов этого мира — они так искалечили душу Накахары, что сейчас без посторонней помощи он точно не мог вырваться из него. И новый странный знакомый был единственным, с кем Накахара мог пообщаться, пускай и не понимал его. Пускай и знал, что Мори будет против, в душе опасаясь этого союза — но Чуе было так похуй, что там скажет и подумает Мори, что он приходил к Осаму чаще по собственному желанию. Каждый раз слышал идиотские рассказы о природе, любви и Боге, и ничего не понимал, но так хотел понять кто этот человек такой. Кажется, со временем даже проникаясь и желая понять — что творится в голове этого человека, почему он так спокоен и так уверен? — Теперь эти слова ничего не значат для человека с искалеченной судьбой, — так говорил Дазай, и Накахара понимал, что он чертовски прав, однако своим эмоциям по-прежнему не давал свободы, считая, что в таком случае потеряется полностью. — А для тебя они что-то значат? — внезапно Накахара поднимает голову на собеседника, звуча всё также критично сомневающимся. — Со временем они утратили значение, ведь люди слишком часто говорят о них, а ещё чаще лгут, — Дазай сделал паузу, пока совершал затяжку, — но у всех есть свой Бог внутри. Своя любовь и свобода. Этого не отнять, это человеческая суть. Странно, Накахара совсем не чувствовал себя свободным, как бы часто ему не говорили об этом. И совсем не понимал Осаму, по-прежнему регулярно задумываясь о том, что он просто сошёл с ума и несёт бред под приходами — и каждый раз этот бред становился Чуе все ближе и ближе. — Не переживай, для любой боли в этом мире есть свой колодец. — Даже для самоубийц? — Представь себе, — ответ звучал слишком топорно, пока Осаму резко не развернулся к Накахаре, неестественно близко оказавшись рядом, — в мире существует что-то страшнее смерти, что заставляет их идти на этот шаг и топить не свою боль, а самих себя. Ты, как никто лучше, разбираешься в хрупкости человеческой души. — Как будто мне это делает легче. — Так перестань и всё. — Думаешь, всё так просто? — Думаю, да. Столь простой и честный ответ внезапно удивил — ведь действительно, всё было так легко всё это время? Но ведь это ни черта не просто, когда эмоционально Накахара начинает ставить себя на планку со многими убийцами, причисляя свою душу к отдельному котлу в аду. А в ад он верил, точно зная, что подружится там с Сатаной, только теперь Дазай внезапно спасает его от уныния. Даёт надежду там, где её нет. А, возможно, Дазай и сам Сатана, и Накахара уже давно умер, а сейчас находится на исповеди у какого-то страшного черта в руках, зная, что он в любой момент убьёт тебя. Почему-то рыжий ожидал этого из-за собственной трусости, в душе желая, но не осмеливаясь совершить самостоятельно.

***

Серые улицы давно разделили его жизнь на две половины — ведь снаружи всё было злым, холодным и враждебным, а Накахара, как голодная собака, привязался к одному месту, возвращаясь в него каждый раз без видимых причин, хотя каждый раз чувствовал себя странно — днём он обсуждает убийства, ненавидит себя за них и желает, чтобы поскорее наступила ночь, когда он сможет сесть на байк и поскорее вернуться к этому сумасшедшему хиппи. Пускай, половину слов Накахара не понимал, считая это всё глупостью и бредом, но факт — в гостях у Дазая было легко, тихо и спокойно, Чуе нравилось там находиться и говорить, ведь восприятие вещей у Осаму было совершенно иным, нежели у других людей — в ответ на любую мелочь и деталь, у него был свой ответ, не похожий ни на что другое, а главное — он полностью понимал Чую. Понимал, что он чувствует, что его мучает и почему он так давно ненавидит себя и свою суть убийцы, даже если эту тему они всегда ловко обходили. Чуя впервые мог не отождествлять себя с работой, будучи собой настоящим — что Дазай называл важным шагом к свободе, хотя Накахара и не до конца понимал, что это может значить и что вообще значит эта его свобода. И что-то подсказывало, что этот человек точно знает, что делать, точно знает, как жить — совершенно не похожий на всех остальных, даже с такой придурью в башке, Дазай был слишком добрым и чувственным, как человек, что позволяло ему, как губке, впитывать в себя чужое состояние и познавать его каждый раз по новой. Чуя приходил достаточно часто, хотя не мог сказать, что их общение перетекало в дружеское, он вообще мало, что понимал, ведь друзей у Дазая было слишком много, и виделись они достаточно часто. Но встречи с Накахарой, преимущественно вечером и ночью, проходили тет-а-тет и в более трезвом состоянии, из-за чего им удавалось узнавать друг друга более адекватно — Осаму всё же каждый раз говорил, что за Чуей стоит какая-то важная миссия, и он обязан её выполнить, чтобы достичь полной свободы, но конкретного ничего не говорил, и это заставляло рыжего задаваться вопросами и больше увлекаться этой темой, пытаться взаимно понять, что имеет ввиду Дазай. Как он думает? Как он чувствует? Почему так много знает? В первой половине дня Чуя собирал документы с досье на человека, которого до сих пор не убил, раздумывая над тем, что не сможет этого сделать, зная, что это знакомый Дазая, и что в прошлый раз ему запретили это делать. Как странно, с одной стороны стоял босс, который уже давно с ним работает, будучи уверенным в том, что Накахаре можно поручить любое задание, не переживая, и какой-то странный парень, с которым он не так давно познакомился, чувствуя уже его превосходство, не желая идти наперекор. Но третье звено в этой цепи был сам Чуя, который в последнее время задумывался о том, как всё тяготит его невероятно — надоело жить во тьме и холоде без чувств и радости, убивая людей и каждый вечер смывая несмываемую кровь с рук. Люди, знавшие его, обходили стороной и боялись, думая, что Чуя идиот или животное, которое не рассуждает, а лишь делает (отчасти, так и было, чтобы не травмироваться сильнее), однако, порой он и сам не мог заговорить с кем-то, чтобы сблизиться, наказывая себя за бывшие проступки — как глупо. Оберегать других от себя. — Чуя, — слышит милый голос Ане-сан, сразу же подняв голову от бумаг, — твой рабочий день уже закончился? — Да, — тут же слегка улыбается, а его хорошего настроения знакомые почти и не видели, — сегодня пораньше освободился. — Куда пойдёшь потом? Накахара на секунду останавливается, не зная, стоит ли говорить ей правду. Ему в целом было плевать, но, возможно, если Дазай действительно не просто хиппи из посёлка, то у него могут возникнуть проблемы. Чуя не хотел допускать даже риска того, что кто-то начнёт его подозревать в измене, либо заставит прекратить их общение, потому секреты личной жизни держал в тишине. — Домой, наверное. — Будь с этим осторожнее, — непонятно к чему бросает Коё, а затем отводя взгляд в сторону, добавляет, — Дазай очень опасный человек. — Ха, вы думаете, он может убить меня? — Нет. Он может сделать вещи намного страшнее. «Что может быть страшнее смерти?» — хотел бы спросить Накахара, но также промолчал, скорее не желая знать этого. Ему совершенно не хотелось разочаровываться раньше времени, хотя он и сам понимал, что зря теряет бдительность возле Дазая.

***

Наконец, достав свой мотоцикл из ремонта, Чуя мог не страдать из-за километров пешком, даже скучая по этому громкому рёву и ветру, который практически срывал с него шляпу. Он знал, что это опасно, но никогда не разбивался, будучи достаточно аккуратным водителем. Сегодня он действительно освободился пораньше, и Накахара решил приехать не вечером ближе к ночи, а прямо днём. Припарковав его неподалёку от какого-то магазина, Чуя быстрым шагом направился в сторону дома Дазая — почему-то с каждым разом он стал испытывать всё более сильное притяжение, не желая рефлексировать об этом. В его жизни впервые появилось что-то стоящее, даже если это сумасшедший хиппи, который перманентно несёт бред, заставляя его всё чаще сублимировать и не зацикливаться на собственной неполноценности. Накахара всё же пытался связать слова Коё с происходящим, не понимая, на что столь страшное способен Дазай, если не на убийство Накахары. Чуе тяжело было представить что-то ужаснее смерти, в силу отсутствия воображения. В этот день Чуя застал Дазая необычайно трезвым, ведь этот человек перманентно сидит на траве и, может, алкоголе — естественно, он делал перерывы, но большую часть времени, сколько они общались, Осаму предпочитал «расширять» границы своего сознания и лишь потом беседовать. Заходя в его дом, Накахара мелкими шагами проходит в сторону гостиной, где было поразительно светло. — Привет, — он здоровается первым, когда видит Дазая на корточках возле его любимого растения — он часто… разговаривал с ними. Да, это тоже та ещё странность, но это было не бессмысленно — научный факт, что растения воспринимают чужое отношение к себе и энергетику, а судя по состоянию цветов в его доме, она здесь была всегда положительна. И это помогало ему скрашивать одиночество, когда Осаму с ними говорил и обращался так, словно они разумные и все понимают. — Ты сегодня рано, — голос его звучал теперь намного чище и спокойнее. — Да, я сегодня закончил раньше, — теперь рыжий звучит уже более бодро и спокойно, нежели в прошлые разы, кажется, приняв то, что сумасшедший хиппи теперь его новый наставник или же напарник по жизни — он ещё до конца не определился, но со времени их первой встречи многое поменялось. — Надо же, и сразу же ко мне, — подобное замечание заставило слегка смутиться, но Накахара промолчал. У него по сути и не было больше друзей, не было человека, которому можно выговориться, потому с Осаму он проводил большую часть своего времени. И это давало свои плоды — Чуя испытывал невероятно сильные изменения и потрясения из-за него, порой даже намного чаще улыбаясь. Тот поднимается с места, медленно опускаясь рядом с Чуей, а затем закатывает правый рукав, проводя пальцем по своим разноцветным браслетам, остановившись на одном из них. — Где ты их берёшь? — Моя бывшая любовь делала их для меня, — внезапно с мелкой улыбкой, он развязывает тот, что был сплетен из светло зелёных нитей с узором ромашек, аккуратно складывая его в ладони, второй рукой он взял Чую за запястье, вложив браслет в его ладонь, — теперь немного цветов и радости всегда будет сопровождать тебя. — Боже, какой идиотизм, — но реагировал он всё также, по-старому, пускай и в душе умилялся. Давно он не испытывал такого чувства, возможно, где-то со школы, когда ему девочка призналась в любви, а рыжий не знал, что ответить. Дазай помог завязать его на запястье, при том делая это столь аккуратно и бережно, что у Чуи дыхание захватывало рядом с ним. Кто же он, чёрт возьми, такой? — Должен признаться, ты достаточно быстро избавил свою душу от гнёта системы, — замечает брюнет, вновь наклоняясь к столу за зажигалкой, — устройство твоей души было практически разрушено, а потому столь охотно меняется. Чуя молчал. Снимая шляпу, он старался не смотреть на Дазая, потому что его откровения, как всегда пугали, а Накахара не мог окончательно смириться с тем, что его видят насквозь. — Я давно хочу бросить всё. Иначе я просто не выживу, — делая ещё одну паузу, Накахара наклоняется вперед, запуская пятерню в волосы. Несколько секунд молчит, думая, что сейчас он пришёл к самому сложному выбору в своей жизни, — я не чувствую себя человеком, который может сделать что-то хорошее и привнести в этот мир хоть что-нибудь положительное. Следовательно, не вижу в ней смысла. — Что-то новое можно построить, лишь разрушив старое. Не бойся начинать заново, — Осаму улыбается — и мысленно он уже где-то давно не здесь, плывя средь облаков и улыбаясь солнцу, он давно понял всю эту мирскую суету, щелкая чужие переживания, как орешки, хоть и понимал — в иных обстоятельствах иные чувства, и он не может в полной мере понять их. Ведь в его жизни давно не было самых обыкновенных загонов о бренности и отношении с обществом, Осаму себя с ним уже давно не отождествлял, — ты выбрал свою последнюю жертву? — Последнюю? — Накахара поднимает голову на Дазая, понимая, что тот полностью серьёзен. Он собирается помочь ему бросить работу — ради чего? Чтобы что? Он ведь не подскажет ему, как жить дальше, — да. Наверное, да… Я не уверен, что смогу делать, когда покончу с этим. — Тебе и не нужно, Чуя. Выбор есть у всех: даже у обречённого на смерть, — внезапно он встаёт с места, чтобы подойти к музыкальному центру, который стоял у телевизора в противоположной стороне от стола и улыбнулся, — выбор — с каким настроением идти на казнь. Улыбаться так, чтоб рвался рот, даже когда ты обречён — такую глупость мог сказать лишь Осаму, но, к сожалению, сейчас он оказался чертовски прав. Накахара молча следил за тем, как Дазай пытается что-то сделать, пока тот не включил электронную ламбаду, что заставило рыжего напрячься. — А теперь расслабься, — Дазай вновь выдыхает дым, останавливаясь перед Чуей, которому эта затея не нравилась совершенно — ведь он не идиот, а его пытаются заставить танцевать. Да он ни разу в жизни не танцевал. — Я против. — Это не просто танец, освободись, Чуя. — брюнет вновь тянет его за руку медленно, заставляя встать с места, и не особо настаивая, он всё же подаёт пример — не сказать, что и Дазай двигается отлично, но совершенно не стесняясь, он плавно двигает бёдрами, по-прежнему глядя Накахаре в глаза, и тот вновь ловит в них ту же загадку, что и впервые. Осаму удивительный человек, которого невозможно понять, но он ловит в свои сети и заставляет играть по его правилам, после чего Чуя всё равно не двигается, даже когда стоит, ведь он действительно не умел танцевать. Его притягивают к себе за руку, пытаясь передать косяк — удивительно, но до сих пор Чуя ни разу не согласился покурить с ним. И Дазай редко настаивал, хотя сейчас был куда более настойчив, зная, что Накахара лучше согласится затянуться, чем танцевать перед ним. И пока звуки электронного танца расходился по комнате, Накахара кашляет от неожиданности, чувствуя, как кружится голова от того, как внезапно он затянулся. Чувствует, как едет крыша, немеют конечности и ноги становятся ватными, но его легко подхватывают на месте за талию, прижав к себе практически вплотную, пока Чуя попытался удержаться на месте, схватившись руками за чужие плечи — что это значит? Чуя не понимал в какой момент Осаму захотел начать распускать руки, и это ощущение было чертовски странным, когда он чувствует его крупную ладонь на своей талии, понимая, что это действие точно не было двусмысленным. Он шумно дышит, когда видит это нахальное, хитрое лицо перед собой, делающее последнюю тягу. Дазай шутник, маг или охотник — он, кажется, одновременно всё на свете и никто разом, потому что с ним не страшно было даже пропасть, и Накахара ощущал такое спокойствие и доверие в его теплоте рук, что даже не уклоняется, когда он выдыхает дым между ними и смахивает с чужих губ локоны длинной чёлки. В тело, кажется, вернулись силы хотя бы стоять, останавливаясь мелко покачиваться в дурацком танце, когда Дазай приподнимает чужой подбородок пальцами, чтобы наклониться и прикоснуться к мягким губам рыжего своими. Чуя замер, он не помнит даже когда в последний раз целовался, не помнит ничего, кроме того, чтобы сильнее сжимать пальцами рубашку на груди парня, от слабости даже за шею его держать было тяжело. Он лишь чувствовал чужие горячие губы на своих, что не спешили делать поцелуй более откровенным, пока эти крепкие руки прижимали его за талию к себе и держали за голову, наконец включая ту людскую страсть, которой Дазай внезапно стал обладать, углубив поцелуй и моментально заставив рыжего вновь покраснеть. Он так пьяно и резво целовал его, моментально запуская язык в чужой рот, перебираясь пальцами в рыжие волосы, и Чуя совершенно не понимал, что сейчас испытывает Дазай, да и он сам — почему он не ударит его и не отпихнёт от себя? Но это было невозможно, пока его голова мелко кружилась, а руки вновь чувствовали слабость. Всё было так странно, ведь с каждой секундой спокойствие и нарастало всё больше, когда они стояли посреди комнаты и просто целовались пару минут, когда уже и косяк истлел в чужой руке, что слегка придерживала его за талию. Оказывается, даже жестокие убийцы могут любить и чувствовать, ведь Чуя ещё молчит пару секунд, когда Дазай отстраняется от его губ, глядя так хитро и довольно, словно прочувствовал и понял абсолютно всё, проводя ладонью по милому лицу рыжего, что сегодня выражало страдание. Он всё равно молчал, ни говоря ничего лишнего, когда в голове Чуи проносились его слова «лучше заниматься любовью, а не войной».