видеть цветные сны

Чуя был полным наивным идиотом, если думал, что с наступлением внезапно озарившей его влюблённости куда-то пропадут все его проблемы и загоны — по-прежнему ему пришлось идти на заказ, понимая, что нарушает не только свои свежие принципы, но и проявляет слабость, не в состоянии прервать этот порочный круг и чётко сказать, что он больше не будет умываться кровью и носить в себе чудовище. Всегда было какое-то «но», и это бесило сильнее всего. Он совсем не знал, что происходит — Дазай никогда не говорил, что любит его или относится как-то по-особому, он говорил, что любит всех: в его сердце достаточно места для каждого, а сквозь любовь достигается свобода, но Чуя не мог понять насколько эти чувства в них схожи и взаимны. Не мог угадать и почувствовать, скорее раздумывал, что ощущал сам, понимая, что в жизни, возможно, никогда никого и не любил, тем более, чтобы так сильно, размышляя о том, как жить с тем, кому никто и ничего не нужно — Осаму никогда не привяжется к нему и не будет никому принадлежать. Не факт, что он и к нормальному образу жизни вернётся ради него, ведь его буквально несёт волна — и плевать на всё, что происходит вокруг. Его чувства были либо исключительно альтруистичными, чтобы помочь Чуе, либо искренними, которые он проявлял редко к кому, но надеяться на это было бы совсем глупо. Либо он совершенный эгоист, который по большей части им забавляется и использует ради времяпровождения. Да и спросить никак не удастся. Накахара молча шагает по тёмному коридору в сторону кабинета Мори, уже зная, что тот ему скажет, а может, с коротким открытым намёком просто сообщит время и место — на что Чуя лишь хмыкнет и пойдёт выполнять. Он по-прежнему не знает, что будет делать, как покончит с этим — к сожалению, в этой жизни он ничего не умел, кроме драк, стрельбы и бесшумного убийства, или есть идея закончить, как Дазай: сидя в своей коморке, выращивая растения, чтобы приторговывать и тем самым проживая на оставшиеся накопленные деньги? Но это же прямой путь в колодец, у которого нет выхода, что-то подсказывало Чуе, что Осаму знает точно, что делает, словно у него есть какой-то план или конкретная цель, к которой он идёт. Да, Накахара никогда особо аналитическим умом не отличался, опираясь не на логику, а на свои чувства, способности и умения, поэтому сейчас проводить сложные параллели было не так легко. Наконец, открыв дверь в кабинет босса, Накахара поправляет шляпу на голове, внезапно ощутив себя предателем — так странно, но при посторонних он обычная машина для убийств, которая в тайне носит дурацкий браслет с цветами, вспоминает, как школьник недавний поцелуй и постоянно считает секунды до новой встречи. Это так контрастировало с его образом жестокого профессионального мафиози, который вообще редко, когда позволял себе проявление эмоций, которые привык считать лишними. — Почему он так важен? — вновь спрашивает Накахара, всё же желая получить ответ, не понимая, почему так важно было убить парня, столь приближённого к Дазаю — Дазай же не обычный человек, а в прошлом достаточно важный и ценный преступник, и всё происходящее в который раз не нравилось Чуе. Мори привычно потирает замёрзшие костяшки, держа на коленях Элис, затем наклоняя голову в бок. Ему всё же придётся быть достаточно откровенным со своим подчинённым, если не хочет его срывов и проблем в последствии. — Не хочу допускать возможности того, что они вернутся. — А есть такая вероятность? — Не бывает бывших преступников, Чуя, — с мелкой ухмылкой, он всё же надеялся, что Чуя перестанет интересоваться лишними делами — у Накахары это вызвало лишь приступ раздражения, ведь он ни черта не понимал, а ему никто ничего не собирался рассказывать. Кажется, опасался он именно Дазая, а не кого-либо из его знакомых, как бы не пытался в этом убедить Чую — он всё же видел, как неприкрыто врали ему, и искренне надеялся, что полностью ошибается, иначе придётся столкнуться с самым ужасным исходом событий — думать о нём вовсе не хотелось. Молча собираясь в магазин патроны, Накахара медленно шастает в сторону лестницы, чтобы спуститься на парковку, где оставил байк, в голове вновь прогоняя сегодняшний план — легче всего было убивать алкашей и холостяков, ведь те проводят время в одиночестве, а оно чертовски опасно. И, пускай, Накахара испытывает угрызения совести ещё острее, нежели прежде, из-за данного им обещания самому себе, что бросит, сейчас он постарался об этом не думать, отбросив подальше мысли вновь. Чуя молча проходит по подземной парковке, пытаясь спрятать лицо, словно он жулик и вор — хотя здесь уже давно все его знают, а охранник даже не думал посмотреть в его сторону, предпочитая работе просмотр футбола. Наконец, сев за собственный мотоцикл, рыжему приходится снять шляпу, чтобы отложить её в сторону и надеть шлем — часто он ездил без него, но сейчас почему-то ощутил, что внезапно ценит жизнь. Громкие звуки мотора, холодный воздух и ночная гладь давно стали неотъемлемой частью его жизни, что было ни капли не романтично, как могли бы писать в книгах — это скорее было невыносимо тоскливо и вовсе не похоже на спокойную счастливую жизнь. А мечтал ли о ней Чуя? Кажется, в последние годы он вообще ни о чём не мечтал. Даже мысли не допускал о том, что ему чего-то хочется или может начать хотеться, по сути будни его стали такими однотонными и нудными, что он вовсе позабыл, что жизнь может стать беспечной и беззаботной. Дазай полная его противоположность — он умеет жить так, как хочется ему. Не подстраивается под людей, обстоятельства — скорее подстраивает их под себя неизвестным образом, получая всё, что ему нужно любым образом. Такое ощущение, словно он действительно знает всё и всё может — кажется, Накахара со временем начинает верить в его неземную суть, как он порой сам о себе выражался. Маг — так он отшучивался, когда Чуя пытался хоть что-то узнать о нём, и сперва это действительно казалось шуткой. А сейчас Накахара был готов поверить даже в эту чушь, ведь Осаму всё давалось так легко, стоит ему лишь захотеть — он будто колдует необходимое, даже все печали и сомнения Чуи развеивая одним словом, хитрой улыбкой или движением. Да, он не мог решить проблем Накахары, но он, кажется, всё уже знал наперёд, зная, как будет лучше — поэтому Чуя слушался. У Дазая не было телефона. Он стал совершенно свободен от привязанностей, зная, что, если его захотят найти — всегда найдут те, кому действительно необходимо. И, если сперва это вызывало неудобства, то сейчас Накахара понимал, что Дазай ценит живое общение, не заменяя его телефонными разговорами. Видится с друзьями, когда нужно — иногда он всё же выбирался из своего фиолетового рая, чтобы повидаться с ними. Так странно, что каждый раз, как они видятся, они говорят обо всём на свете — и одновременно ни о чём, ведь каждый раз оказываясь дома, Накахара вспоминает, что забыл спросить его об этом или том, думая, что в следующий раз обязательно вернётся к этому. И вечно забывал. Чуя действовал привычно быстро. В этот раз он даже не думал, что управится так быстро, хотя ездить орошаемый дождём по ночному Йокогаме в поисках нужного клуба было очень холодной и мерзкой работой. Стоило лишь найти удачное место, как у дверей дешёвого яркого клуба он увидел какого-то блюющего пьяницу, опирающегося о стенку — и непонятно какая сила помогла ему сквозь шлем развидеть в нём того, кто ему нужен, хотя, возможно, помог тот факт, что прежде в жизни он уже его видел. И выходило до больного смешно, когда Накахара видел его второй раз в жизни, зная практически всё о его жизни, в то время, как этот неудачник даже ни разу не видел его в лицо — умер, не зная от чьей руки погиб. Накахара выстрелил, даже не снимая с головы шлем, тут же спрятав его и исчезнув. Преступление вышло идеальным — ведь никто не видел ни его лица, ни номера, ни мотоцикла в такой темноте и поздней ночи, когда почти все спят. Но отчего-то казалось, что это было самое ужасное и сложное его задание, будто он убил не человека, а собственные принципы — и мысль, что ему жаль даже не за убитую душу, а за свою собственную, что будет страдать в муках до конца жизни за все содеянные грехи. Сейчас стало настолько невыносимо тошно от самого себя, что Накахара мог разбиться от застеливших глаз слёз, потому он резко останавливается посреди соседнего района прямо на дороге возле одинокого светофора, скинув с себя шлем и сразу же встав с мотоцикла — шлем швыряет с дури куда-то в сторону, сразу же цепляясь пальцами за волосы, чуть ли не воя вслух. Кажется, он стал успешнее сходить с ума, и непонятно, кто больше приложил к этому руку — Дазай со своими проповедями, Мори с вечным напоминанием, что он создан для убийств, как настоящее чудовище — или же он сам себя сделал таким, вогнав в яму и даже не пытаясь из неё вылезти. Чуе хотелось застрелиться, выть и кричать, понимая, что жизнь его превратилась в полный кошмар, от которого он никогда не избавится. И ничто уже не удерживало его от идиотских поступков, пока он не достал из кобуры тот же глок слишком агрессивно, чуть не оторвав её от кармана — поднимая голову к дождливому туману над головой, Накахара вполне уверенно приставляет пистолет к голове, желая покончить с этим прямо сейчас, чтобы больше никогда никого не убивать и не страдать каждый раз от собственной чудовищности. Секунда, две, Чуя не жмёт на курок, зажмуривая глаза, мельком вспоминает вчерашний поцелуй и слабеет мигом. Такие идиотские вещи берут над ним власть, когда не должны — но внезапно он ощутил себя слабым беззащитным ребёнком, которому хотелось расплакаться на коленях у Дазая, того Дазая, которого он собирался убить неделю назад и навсегда забыть о нём. У того Дазая, которого он ненавидел весь вечер после первой встречи, который несёт бред, полную чушь, мешает ему работать и жить — но спасает. Спасает от самого себя, от смерти даже тогда, когда его нет рядом. И Накахара молча стоит пару секунд в одиночестве мокрой улицы, пока в голове проносятся все эти воспоминания с теплом в его доме, с тёплым чаем и запахом ромашки, который он внезапно ощутил прямо сейчас на сырой улице под мелким дождём. Резко отпускает пистолет, позволяя ему свалиться на землю, а сам хватается ладонями за лицо. Всё стало ещё сложнее. Он одновременно чувствует себя слабым, если не может решиться на элементарное действие, но также ощущает себя более спокойным, когда думает про Дазая и то, что ещё не всё потеряно — ведь он так сказал. Сказал, что его судьба может быть спасена, может, и Чуя найдёт в этом спасение. В любом случае, он точно знает, где всегда искать его. И снова жаловаться? Но Чуя знал, что даже если Дазай не воспринимает его, как человека, с которым он может прожить всю жизнь, он здраво оценивает его. Здраво понимает его состояние и желания, кажется, Осаму их и разделяет полностью, поэтому у Чуи не возникало сомнений в том, куда именно он поедет прямо сейчас. Даже не поднимая с тротуара глок, Накахара наклонился к шлему, на котором осталась небольшая царапина от его гнева, тут же напялив его обратно на мокрые волосы. Такая истерика явно убила последние нервные клетки в его голове. Прежде Чуя был хоть и агрессивен, но спокоен. Не рыдал, как ребёнок, упиваясь жалостью к себе, а сейчас внезапно ощутил минутную слабость для проявления эмоций — хотя о них и забыл, кажется, крайне редко улыбаясь возле Дазая, иногда не боясь выглядеть любопытным или не знающим чего-то, превращаясь обратно в человека. Накахара садится на свой мотоцикл, стараясь быстрее завести его, пока не словил свидетелей убийства и выброшенного пистолета. Стискивая зубы, он наконец заводится и направляется к пригороду.

***

Он не знал, что сказать — кажется, это так глупо бежать к другому человеку за утешением, ведь Чуя привык никому не доверять, никого не любить и не понимать. А сейчас внезапно расцвёл всеми этими красками, ведь его тянуло каждый раз, и Чуя не мог унять это желание. Топорно также шагал вдоль знакомой улицы, сдерживая шляпу на голове, что могла улететь от ливня и сильного ветра — на улице прямо ужасно разбушевалась погода, из-за чего Чуя промок окончательно, ощущая себя мерзко теперь не только в душе, но и физически. Накахара смотрит на него, стараясь унять прежнюю дрожь в голосе и руках и не выглядеть слишком жалко — как всё сказать и объяснить вслух? Хотя, кажется, Дазай и так всё понимает без слов — молча улыбается самыми уголками губ, глядя на промокшего котёнка, пришедшего вновь на порог его дома в поисках тепла и хоть какого-нибудь уюта. С немой скорбью Чуя вновь протягивает к нему руки, в ответ получая крепкое объятие, что моментально укрывает его — ведь тело Дазая тёплое и более широкое, нежели его собственное, и Чуя молча вжимается в него с головой. Моментально стало легче и спокойнее, хотя дождь всё также продолжал барабанить по крыше, не прерывая их мирного дыхания. Дазай молча затягивает рыжего на себя, попутно заведя в дом и закрыв дверь. Однако, когда он поднял на себя голову Накахары, улыбка исчезла с его лица, и Чуя, кажется, так редко видел его полностью серьёзное лицо без тона насмешки или расслабленности. — Что случилось? — вовсе не учтиво Дазай режет по живому такими вопросами, не отпуская руки с чужой щеки. Однако, сейчас он полностью трезв — в такое позднее время, как всегда не спит, но даже не курит. — Я снова оступился. Осаму не нужно было лишних слов. Он аккуратно стягивает плащ с чужих плеч, затем и шляпу, оставляя их в своей руке. Аккуратно тянется к чужой ладони, крепко сжимая её и заходя вновь в гостиную с цветами, где как всегда было тепло, светло и пахло теперь ванилью — Чуя сильно вздохнул, вновь падая на привычное уже ему кресло-подушку, моментально прикрывая глаза. Дазай бросил его верхнюю одежду рядом на стол, а затем ушёл на кухню. Чуя не слышал и не видел его пару минут, думая, что сейчас стало значительно лучше, нежели минутами ранее на улице, хотя они даже не начали говорить, а Накахара уже испытывал облегчение. Пока рядом не зашевелился Осаму, принеся ему кружку чая — так по-детски, словно Накахара сейчас должен спросить «не было ничего покрепче?», но понимает, что вовсе не хочет говорить этого. Вместо этого молча смотрит на брюнета, что держит в руках какие-то карты, а затем садится на пол. Чуе почему-то так сильно хотелось вновь взять его за руку, ведь это оказалось так приятно. Как они вообще смогли найти общий язык? Дазай, что охранял вокруг себя любовь, свободу и мир, и Чуя, что этот мир разрушал, не находя гармонии ни в окружении, ни внутри себя — как Осаму не испытывал к нему столько отвращения, сколько Накахара сам к себе испытывал? По-прежнему оказывалось загадкой. — Выходит, в моём саду стало меньше цветов. Ты ведь убил его? — не поднимая головы, Дазай стал перемешивать карты перед собой, глядя только на них, пока Чуя пристально наблюдал за ним, боясь осуждения. Чуя ведь убил его друга, Осаму точно должен быть недоволен или хотя бы зол на него. По крайней мере, тон его было достаточно твёрдым, по которому вообще было сложно сказать в каком он настроении. — Да. Я не хотел… — глупое оправдание, ведь если бы он не хотел, он бы не убил. Однако, выразить словами эти ощущения было просто нереально, — я не могу справиться с этим, я совершенно не знаю, что буду делать, если брошу эту работу, я ничего больше не умею. И мне кажется, что я никогда не смогу отмыться от всей этой крови, даже знакомясь с людьми, — на секунду делает паузу, вновь поднимая голову к потолку, словно желая увидеть бога на небе, — я всё время думаю о том, что они возненавидят меня, когда узнают, кто я. Словно они прямо сейчас общаются с серийным убийцей и даже не подозревают, что находятся в огромной опасности. Я никогда не смогу любить кого-то… — Знаешь, — внезапно начинает брюнет, и Накахара уже был готов к любым его словам, — мы все оступаемся, даже когда делаем это во имя добра. Добро и зло — на самом деле две стороны одной монеты, — слегка усмехается, — ведь каждая жертва внутри палач, так и наоборот — каждый палач знает, чья он жертва. Это я к чему, — брюнет наконец поворачивается к рыжему, а затем делает короткий жест, намекая тому опуститься на пол и сесть напротив, — в тебе, как в грешнике больше святого, чем во многих священниках. Как минимум. — Это не так… — Несколько лет назад, — всё же Дазай его перебивает, когда рыжий уже сидел на против, следя за тем, как парень раскладывает карты, — я дал обет перед богом. Я обещал ему, что никогда не притронусь к оружию, — он даже не поднимает голову на рыжего, глядя лишь на карты, — но я нарушил его, когда ты пришёл ко мне в гости. Испытал я сильную вину? Скорее гордость, что я решился на это во имя спасения, — наконец эта улыбка, и Осаму поднимает на него взгляд с видом какого-нибудь священника, словно тот говорит ему «я отпускаю все твои грехи». Чуя молчал. Он уже и думать забыл о том, что его так сильно тревожило — Дазай действительно смог уничтожить его обсессивные мысли. — Почему ты… почему ты дал этот обет? На полу красовались три последние карты, которые оставил Дазай, и Чуя до сих пор не понимал, что он делает — ведёт себя абсолютно не логично. Хотя к этой манере он тоже привык, ведь при всей нелогичности Осаму, он всегда оказывался чертовски прав. — Я убил своего лучшего друга, — отрезает брюнет, а затем поднимает первую карту, — «Повешенный» — тебе необходимо отпустить отношения, либо измениться, — затем поднимает вторую, и только тогда Чуя окончательно понимает, что, либо они оба свихнулись, если верят в магию — либо Дазай действительно обладает такими сверхъестественными способностями, — «Смерть» в перевёрнутом виде — крушение надежд. «Звезда», — и последняя, — бессилие. Самое сложное твоё испытание тебя ждёт впереди, Чуя. Затем Дазай подпирает ладонью голову, замечая тяжёлый вздох Накахары. Он явно хотел облегчения, а не размышлений о его сложном будущем — Чуя хотел наконец всё наладить, а не удостовериться, что всё плохо — а будет ещё хуже. И Осаму всегда был рад облегчить чужое состояние, особенно зная, что сердце Накахары вновь полно любви и жизни, ему это не составило особого труда. Пока Чуя держал в руках чашку уже не такого горячего чая, Дазай молча собрал карты, а затем встал с места, чтобы вновь включить музыку. В этот раз танцевать Чуя явно не будет, зато его явно порадует композиция Элтона Джона — «Can you feel the love tonight». — Дазай. — Да, котёнок? — он тут же улыбается и поворачивает голову к рыжему. — Я всё хотел спросить, — затем он отставляет в сторону чашку, пока Осаму не подходит ближе, опускаясь рядом с ним вновь на ковёр, — что ты чувствуешь? — Я чувствую всё, — вновь мелко усмехается, ведь это правда — эмоциональный спектр у него расширен. — Я не об этом. Я хочу знать, что ты испытываешь ко мне. — Непреодолимое притяжение. Накахара отставляет чашку в сторону ближе к столу, позволяя Осаму трогать своё лицо: заправлять волосы за ухо, гладить по щеке и держать за подбородок — и сейчас это было достаточно искренне, ведь Чуя знал, что Дазай не делает ничего, чего бы он не хотел лично. — Ты говорил, что я могу быть тебе полезен. — Это звучало подозрительно? — Ещё как. — Тогда прости, — на секунду он вновь улыбается, — но ты не представляешь сейчас насколько ты мне важен. Возможно, ты главная душа, которую я должен спасти. — Так вот чем ты занимаешься, души спасаешь? — рыжий слегка улыбается и внезапно отстраняется от брюнета, когда тот пытается приблизиться к его лицу. — И дарю людям любовь. — И многим ты её даришь? — А ты решил ревновать меня? — Я бы очень хотел этого, — пока Чуя не оказался практически на лопатках, он держался на локтях, когда Дазай уже нависал сверху, и это было так забавно — кажется, Накахара очень давно не испытывал такого азарта по отношению к другому человеку, даже вспомнив как флиртовать. — Не унижай себя ревностью, — всё же он наклоняется к чужому лицу настолько, что говорит практически в губы, пока Чуя теряется в ощущениях. Ему одновременно было страшно и чертовски хотелось, потому что он до сих пор не знает — кто он, хотя Дазай от и до знал, кто такой Чуя и чего от него ждать. Но не сдерживается первый, нагло притягивая к себе чужую голову за волосы, целуя Дазая повторно — он так долго думал об этом все эти минуты, как они расстались, в первый раз ему совершенно не хватило, было слишком мало, пускай и Осаму вёл себя столь страстно и жадно, когда поцеловал его первый. Сжимал руками его талию и затылок, не желая отпускать, не позволяя и Чуе сделать этого первым, хотя Накахара и не пытался. Сейчас же он был более спокоен, хотя его настроение явно перешло за рамки серьёзного общения, когда чужие холодные пальцы коснулись его торса, а затем быстро перемещаются к шее рыжего, оттягивая край рубашки — Дазай улыбался в поцелуй, когда отстранялся на пару секунд, ловя неуверенный взгляд Накахары, но что-то волшебное было в них обоих сейчас. Чуя чувствовал себя на правильном месте, а ещё чувствовал, как бьётся его сердце и хочется забрать себе этого человека целиком, ещё больше хочется его почувствовать полностью, и когда его пальцы мелко пробегают по рубашке рыжего, раздевая его, Накахара старается не смотреть на него — в потолок или в сторону. Он так давно не испытывал ничего подобного, не подпускал к себе никого — а сейчас внезапно испытал приступ стеснения от чужого взгляда на своё тело, ведь Дазай нависал сверху и хорошо видел и его мученическое выражение лица, и открытую грудь, и ладони, которые он не знал куда деть, постоянно протягивая их к чужим плечам. Под звуки медленной песни Элтона Джона, Дазай медленно опускается рядом поцелуев с чужой шеи к соскам, дав понять Чуе, что прежде он не испытывал в другими людьми ничего похожего. Едва слышно выдыхая, Чуе даже стыдно стонать — он чувствовал себя так глупо, будучи одним из самых опасных людей Йокогамы, и так легко плавился под руками бывшего мафиози, чувствуя себя чертовым школьником. Но стоит только его ладони оказаться на бедре Чуи, крепко сжать его пальцами, Осаму находит чувствительное место на теле рыжего, проводя по внутренней стороне его бедра. — Мх-х, — Чуя кусает губу и старается не стонать сквозь зубы, хотя его активно доводят до этого своими руками, поцелуями, и этот едва звучный стон с краской на лице заставляют Осаму на секунду остановиться, ощутив, как покраснели собственные уши, услышавшие это — ему хотелось помочь Чуе познать по истине настоящую силу любви, которой ему не хватало, возможно, всю жизнь. Чтобы заполнить его одиночество, вытеснить из головы все мысли о печали, заполнить всю боль, что вырыла в нём огромную дыру. — Дазай, — Накахара вновь тянется к его лицу, чтобы поцеловать, потому что ему казалось, что сейчас он умрёт от стыда, если Дазая начнёт раздевать его. Чуя, оказывается, так давно этим не занимался, что вовсе отвык от того, чтобы кто-то видел его без одежды, ещё и учитывая то, что сам Дазай оголяться не спешил — как и в жизни. Накахара был полностью открыт ему, показывая практически всего себя. И руки его пробираются между чужих коленей, заставив того вновь вздрогнуть и прижать тыльную сторону ладони к губам, пытаясь вновь свести их вместе, когда Дазай приподнимается с хитрой наглой ухмылкой, заставляя краснеть его ещё больше своими действиями — Осаму вновь разводит чужие колени. Открывался крайне интересный вид на плоский живот Чуи, его красные щёки, прикрытые глаза и яркое смущение — откуда в нём его столько? Осаму медлил, оставаясь сидеть по-хозяйски между его ног — ощущение невероятно странное и смущающее, но поведение брюнета оставалось, как всегда хладнокровно спокойным без тона смущения или неловкости. Возможно, его мир в целом отличался от мира рыжего, где такие вещи происходят намного чаще, но Чуя не хотел быть всего лишь очередным парнем в море остальных, и это заставляло его в очередной раз нервничать, хоть Дазай и пытался заставлять его не думать. Он лишь пошло облизывал собственные пальцы под трепетным взглядом Накахары. Затем аккуратно приподнимает чужую ногу под коленом, вновь приближаясь к телу Чуи — Дазай, как цунами надвигался на него всегда очень быстро без возможности избежать его, прижимая влажный палец к чужому входу, ловя каждое изменение на чужом лице: как Накахара сдерживается, издавая слабое мычание, кусает губу и пытается как-то избежать наблюдения, зная, что все тщетно. — А-ха, Дазай, — когда к первому пальцу добавляется второй, Чуя приподнимается одной рукой на локте, когда парень тут же наклоняется к нему в новом поцелуе, ощущая, как сильно нагрелся его рыжий убийца — у него горели ладони, губы, нос и щёки, из-за чего приходилось сильнее дышать и шумно разрывать поцелуй, вновь замечая перед собой ехидную улыбку брюнета. — Что такое? — издевательски спрашивает, вновь двигая пальцами в парне, пока тот отводит взгляд, незаметно поскуливая, по-прежнему держась за чужую шею. — Я люблю тебя, — внезапно выдыхает слишком на автомате, даже не задумываясь и не придавая значения тому, что после станет слишком стыдно или страшно — это то, что он чувствовал и то, о чём он думал. — Я тебя тоже, — выдыхает как-то благосклонно насмешливо, и Чуя вновь ощущал себя его собственностью, ведь Дазай ведёт себя так непосредственно, словно привык к Накахаре полностью за эти короткие недели, что они общаются. Когда Дазай отстраняется от него на пару секунд, и Чуя уже не следит за его действиями, молча глядя куда-то в потолок — внезапно замечает то, что никогда не замечал на нём фосфорные звёзды, что сейчас так ярко светили. Но любоваться ими долго не приходится, когда парень ощущает в себе нечто больше, нежели обычные пальцы, и это чувство заставляет его вновь стиснуть зубы, громко выдохнув, а затем вновь повернуть голову к Дазаю, пока тот аккуратно держит его таз обеими руками, и это была чертовски горячая картина: как он был сосредоточен в этот момент, как его ладони аккуратно придерживали таз рыжего, как усмешка превратилась в не скрытую похоть, и это вновь смущает — Чуя хотел быть ближе и касаться его каждым сантиметром своего тела. Но это чувство, что в него входят, лишь сильнее заставляет не сдерживать стоны, что было самым страшным — он не хотел быть слишком громким, но когда чувствует чужой член уже наполовину, рыжий жмурится, ощущая приятное давление на простату внутри себя. — Х-ха, амх, Д-дазай, — громко выдыхает, вновь пытаясь закрыть себе рот, но брюнет вовремя наклоняется к нему, внезапно пригвоздив обе руки к полу возле головы Чуи, наклоняясь к нему с тем же выражением лица. — Тебе больно? — Н-нет, я… — он снова не договаривает, даже не в силах смотреть ему в лицо, глаза заслезились, и Чуя снова скулит, чтобы не стонать, пока Дазай медленно входит до конца, отпустив лишь одну его руку. Всё проходило так медленно и странно, что Накахара хотел вновь одеться, но пока он лишь лежал под брюнетом, тяжело дыша и поджимая колени, особенно когда он ощущает первый толчок в своём теле — слабый и медленный, но приносящий ещё большие сильные ощущения. — Я хочу слышать все твои стоны, — внезапно выдыхает Дазай прямо в щеку рыжему, — всё, что ты хочешь сказать мне, я хочу слышать тебя, — он так тихо и томно выделяет последнее слово, словно до этого слышал не Чую, а кого-то другого, и резкое движение заставляет его в этом убедиться — ведь теперь Накахара громко стонет от сильного давления чужого члена на простату в нём, из-за чего он сильнее хватается одной рукой за чужую рубашку на плече, сильно стягивая её. Он даже не думал, что можно получить такие ощущения при сексе, потому что прежде никогда не желал отдаться кому-то так сильно, без остатка, чтобы было стыдно потом смотреть в глаза и спокойно говорить после происходящего. Наверное, в этот момент он был слишком счастлив из-за происходившего.