видеть цветные сны

Дазай просыпался в разное время, в зависимости от того насколько допоздна он мог засидеться с кем-то прошлой ночью, и этим утром он первым делом видит рядом с собой маленькое тельце, явно нехрупкого телосложения, но крайне утончённой душевной организации, и ластился он под бок действительно, как брошенный котёнок с холодной улицы. Дазай смотрел на его лицо несколько минут. Думал о чём-то своём, но обязательно грустном, в основном, о том в насколько разных мирах они живут, ведь Дазая давно несёт волна моря в неизвестном направлении к солнцу, природе и свободе, о которой он всю жизнь мечтал, в то время, как для Накахары этот мир был странным, ещё более опасным из-за своей неизвестности. Он явно не был готов к тому, что с ним произойдёт в этой жизни, но точно сможет выстоять всё, придя к гармонии и счастью самостоятельно. Возможно, также лишится чувств и интереса ко всему, возможно, ему удастся найти в жизни что-то более стоящее, чем другие люди. И всё же, Дазай много размышлял над тем, что случилось недавно — он ведь нарушил свой обет, данный Богу, тем самым совершив ещё один грех по последней собственный воле. Видать, у него действительно не осталось никаких принципов, хотя сейчас он и испытывал сильные угрызения из-за такой жертвы во имя перевоспитания чужой души. Думать о плохом Дазай не привык, зная, что беда всегда крадётся за ближайшим углом, сейчас его больше волновало спокойное лицо возле его груди, когда щекой он упирался в плечо Дазая, крепко обвивая его руку во сне, и как он мог считать себя взрослым со столь милыми детскими повадками? Кажется, в обычной жизни мирного человека без всякого дерьма в голове, Накахара был бы самым добрым и милым существом на планете. С типичной ему вспыльчивостью, огнём в глазах и искренним заливистым смехом, он бы любил копаться в клумбах и садить цветы, а может, заниматься музыкой — ведь у него такие красивые изящные пальцы, созданные явно для того, чтобы люди смотрели, как они профессионально порождают прекрасные звуки. И гадать было интересно, кем бы они были, если бы были нормальными людьми. Вряд ли бы Осаму смог найти себе место в этом мире — он был куда менее приспособлен к нему, нежели Накахара, пускай Чуе так и не кажется совершенно. Они ведь оба знают к чему всё идёт, но стараются сохранить это в тайне, чтобы не разбить этот хрупкий мирок, который их столь сильно увлёк перед неизбежным. Хотя Дазай не думал, что всё станет настолько плохо — он не думал, что до этого дойдёт, ибо вчерашнее признание его шокировало. Осаму знал, что Чуя достаточно свободен сердцем, чтобы позволить себе полюбить, но он был уверен, что он не достаточно спокоен и уверен, чтобы признаться открыто в столь «подходящий» момент. Нет, конечно, Чуя бы никогда не лёг под человека, которому бы не доверял на все сто процентов, хотя Дазай скорее оправдывал это тем, что он появился в его жизни в самый хуёвый отрезок времени, и Накахара скорее упивался отчаянием, нежели счастьем — хотя, этого не мог сказать никто кроме самого Чуи, а Дазай пока телепатией не обладает. Рыжий мелко потягивается на месте, перетаскивая одну ладонь на чужую грудь, а затем невольно открывает глаза, пару секунд глядя перед собой, заставляя Дазая вновь умиляться и следить за ним. Кто бы мог подумать, что за самым опасным убийцей Йокогамы скрывается такое милое беспечное существо? И Осаму аккуратно гладит его по волосам, на что Чуя поднимает на него голову, замечая, что Дазай уже проснулся и тянется к нему за коротким поцелуем. Честно говоря, под своей объемной одеждой Дазай казался большим дрыщем, зато сейчас он достаточно хорошо увидел его крепкое тело — естественно, от своего оседлого образа жизни изобилием мускулатуры там и не пахло, но Осаму был достаточно широкоплечим. Это внезапно так привлекло и так понравилось, что Накахара впервые за долгое время ощутил такое физическое желание именно к чужому телу, внешности, характеру. — Доброе утро, — Осаму мелко улыбается, когда Накахара практически залезает на него, перекинув одну ногу меж ног Дазая, и уложив себя на чужой груди сверху. — Доброе, — видно, он сейчас был чересчур доволен, что знатно веселило. Чуя был по-настоящему счастлив, неужели ему так мало нужно для счастья? — Тебе не нужно на работу? — Я не хочу, — как-то буднично и обычно выдыхает рыжий, слегка потирая глаз, а затем и мелко зевая.

***

Как понял Дазай, Чуя действительно не хотел на работу, более того — он-то и домой не особо возвращался, оставаясь у него дома столько, сколько ему хочется по сценариям самых романтичных и банальных книжек. Ведь дома его никто не ждёт, да и работу он свою уже давно ненавидит, а рядом с Осаму было тепло и спокойно, он вообще хотел видеть его практически круглосуточно, мелко касаться пальцами чужого лица, кропотливо рассматривая его и убирая с глаз дурацкую чёлку, чтобы затем спрятать её за ухо. Чуя хотел сидеть на чужих коленях, впервые ощущать себя не тем, кем он являлся, а обычным человеком, который способен влюбиться, хотел снова рассматривать кучи чужих браслетов на его руках, слушая рассказ о каждом — ведь это всё память и значимые события в его жизни, хотелось целовать его внезапно, когда Дазай меньше всего ожидал этого от вечно сдержанного и напряжённого Чуи — он же может теперь иногда вести себя глупо, говорить открыто о том, что думает и быть уверенным — его не просто слушают, его слышат. Чуя, кажется, больше не ощущал себя, не отдавал отсчёт времени, думая, что этот спокойный рай не закончится никогда, он хотел всё больше не думать о том, что будет после, он хотел украдкой посматривать на чужие глаза, слушая очередные проповеди о красоте его собственных, мелко затягиваться косяком и слышать на фоне акустический концерт какого-то фанк-исполнителя. — Дыши глубже, — выдыхает Дазай, когда Чуя вновь громко кашляет — он, пускай, и курил давно, но к запаху и ощущению травы во рту никак не мог привыкнуть, хотя пробовал её от силы раз третий в жизни. Чуя хотел бы спросить «зачем?», ведь он с удовольствием наблюдал и за трезвым Дазаем, и за накуренным, но тот слишком часто выбирал второе состояние, словно у него какие-то проблемы со спокойным состоянием. Однако, он делает глубокий вдох и вновь поднимает голову вверх — видит всё те же звёзды, на которые до недавнего времени вовсе не обращал внимания, а когда его голова потяжелела, невольно на ум лезли воспоминания об их первой встрече. Тогда Чуя был словно волк, попавший в псарню — он чувствовал свою опасность, но она ни во что не шла по сравнению с тем, в каком положении он тогда оказался, сильно нервничал, кусался и кричал, потому что ничего не понимал и не знал, что он делает и ради чего. Сейчас же всё стало намного проще и легче. — Ты уже знаешь свою последнюю жертву? — внезапный вопрос возвращает его в это мир, в этот момент, когда Накахара сжимал сильнее пальцами края кресла и даже не смотрел в глаза Осаму. Молчание, повисшее между ними, говорило намного больше, нежели Накахара смог бы сказать словами. При всей своей уверенности и страсти к разговорам, Накахара не мог и не хотел произносить и слова, делая вид, что думает — думал-то он об этом уже сотни раз, сопоставляя два и два, хотя это предположение было слишком ненормальным, чтобы Чуя всерьёз раздумывал над ним, — хорошо. Я понял. — Нет, я не думал, — говорит Накахара, — но я сразу сообщу тебе об этом. — Буду ждать, — улыбается Дазай. — Я хотел спросить о твоей бывшей. — О, нет. — Хах, ничего особенного, — рыжий очень хотел сменить тему, — просто стало интересно. Как вы расстались? — Не думаю, что мы особо встречались, — Осаму тут же наклоняется к рыжему, забирая у него небольшую скрутку, — ей как-то было плевать на меня, да и мне тоже. — Почему ты назвал это любовью? — Потому что мы были способны любить. — Это как-то нелогично. — Да? — Дазай кладёт одну ладонь на чужое колено, а затем затягивается и выдыхает в сторону лица Накахары, — у неё были глаза, как море — глубокие, живые и холодные, а сердце горело огнём, как и волосы, — ладонь с ноги переместилась на чужие рыжие локоны, аккуратно поглаживая, — мне казалось, что её поцеловало Солнце, — мелким движением пальцев прикасается к чужим щекам, проводя по веснушкам рыжего — словно описывал именно его, — как в такую не влюбиться? Просто мы не собирались забирать друг друга, хорошо проводили время, пока она не утонула в рамках обычности, думая, что её просветлённое состояние — величайшее заблуждение. Сейчас Накахара ловил дежавю, когда ему казалось точно также. Ведь этот образ жизни хиппи такой беззаботный и бесперспективный, но при том — они все счастливы, и в этом контрасте Накахара потерял чувство объективной реальности. Может, он всю жизнь заблуждался, и Дазай действительно прав — ничего материальное не имеет ценности. — Я рад, что ты не прыгаешь в этот омут. Кажется, Чуя действительно потерял счёт времени, а Дазай и не спешил что-то менять. Ему наоборот крайне сильно нравилось каждый раз по-новому познавать характер и мысли Накахары, его душу и поведение, ведь на его долю выпала не самая простая задача, а значит, он заслужил вполне наконец получить успокоение и пролитый свет на тьму своей жизни. — Я всё равно не понимаю кто ты, — честно признаётся Накахара, в то время, как лицо Дазая ему внезапно показалось сказочным, как и он сам. — Я же уже говорил. — «Маг» — это не ответ. — Ответ, — тут же парирует Осаму, прежде Чуя начнёт возмущаться, — я могу снять с себя наручники без чужой помощи, могу скрыть не вскрываемое, могу испарить любую твою печаль, я могу сделать тебя счастливым или сделать так, чтобы ты исчез — так кто я? — Бывший член мафии? На секунду лицо Дазая выразило что-то вроде удивления, пускай и довольно слабого. Он сделал ещё одну маленькую затяжку, пока не отвечая. Честно, Чуя впервые видел его удивлённым — обычно Осаму выглядел так, словно знал абсолютно всё. — Как ты… как ты смог стать нормальным? — Я понял. Я знал это, но не понимал достаточно, но мафия — край вечных потерь и боли, какой бы она ни была, — затем его взгляд устремился в сторону рыжего столь серьёзно, что Накахара впервые его видел… раздраженным? — ни одни деньги не оправдывали тех ужасов, что происходили в головах людей, ведь они становились калеками — эмоциональными. И, полагаю, ты знаешь об этом. Накахара подтянул к себе ноги, понимая, что Дазай старается чаще пребывать в накуренном состоянии именно из-за своего ментального состояния. Вынести этот кошмар трезвым было бы невыносимо, зная, сколько твоих друзей уже погибло в этой войне, где нет ни выживших, ни проигравших — и сколько же их ещё погибнет?

***

Однако, как бы время ни шло, Дазай всё время помнил с кем находится — Чуя слишком сложная и многогранная личность, чтобы забывать, кто он на самом деле. И его внутренняя мягкость, которую он вечно скрывал и уничтожал отсутствием эмоций, во всю полилась, когда ему позволили освободить её, но это не значит, что он не может укусить и по-прежнему сорваться с цепи. Каждая собака когда-то была волком и помнит свои корни, и как бы Накахаре не хотелось не отождествлять себя с убийцей, стальной стержень и сильная воля по-прежнему находились в нём, что помогало ему быть практически непобедимым, ведь он, как самая дикая крыса, выберется из любой ситуации, прогрызёт себе путь из любого угла — Осаму вовсе не было страшно за него, хоть Накахара и считал себя слишком слабым. Он часто молча наблюдал за Дазаем, понимая, что тот не задаёт лишних вопросов, ибо всё понимает — в то время, как Накахара поступает так, как ему скажут, и это даже расслабляло. Почему-то с Дазаем он чувствовал какую-то безопасность, даже если не знал его полностью столь хорошо, как Осаму его. — Почему ты такой закрытый? — сперва долгое время казалось, будто ему просто на всё плевать, но Накахара понимает, что это не всегда так. Он ведь поливает каждый день свои цветы, не ленится вытирать с них пыль и ухаживать, у него дома всегда чисто, пускай и пахнет всё время по-разному, где-то могли лежать старые письма зазноб, а на нижнем ярусе стола лежал уже старый айпад, которым явно давно не пользовались — у Дазая всегда странные приоритеты. И всё же он так редко говорил сам о себе, словно его вообще ничего в себе не беспокоит. — Я не закрытый, — брюнет доливает в горшок кефир (что Чуя сперва считал крайне странным, не спеша назвать его хорошим хозяином для цветов, пока не узнал историю о том, что однажды он вылил в него скисшее молоко, и цветок заметно похорошел), а затем повернул к Накахаре голову, — просто я не нуждаюсь в том, в чём нуждаются большинство людей. — Например? — Накахара слегка перегнулся на красном мешке-подушке, лежа на нём практически боком. — Понимание. Оно мне не нужно, хотя вся планета придаёт огромное значение чужим мыслям и надеждам на любовь, которая сможет их спасти от одиночества собственной черепной коробки, — затем мелко усмехается и встаёт с места, подходя к соседнему мешку возле рыжего. — Это разве плохо? — Чуя, мы приходим в этот мир одни, и уходим одни, — затем брюнет падает на него, слегка закатывая рукава на своей толстовке, — никто никогда не сможет понять тебя и увидеть мир твоими глазами, осознание этой мысли и свободной любви, которую ты можешь дарить кому угодно освобождает тебя от страха, что однажды ты её лишишься после расставания. Чуе казалось, что вот эти проповеди Осаму с каждым разом становились всё сложнее и сложнее, однако, что-то в его речи вызвало в нём нотку недовольства. Из-за неё он приподнимается со своего места, чтобы потянуться в сторону Дазая и залезть на него — обычно Чуя не был никогда столь тактильным, но этого человека он почему-то совершенно не боялся во всех смыслах, потому часто позволял себе первому проявлять сентиментальные порывы. И вновь залезая к нему на колени, Накахара недовольно хмурится, держась руками за чужую шею. — Кстати о свободной любви, — Накахара тут же делает вид невозмутимо важный, проводя одним пальцем по чужой груди, а затем слегка цепляя им его подвеску со знаком мира и стянул в кулаке, слегка сжимая шею брюнета, — у нас с тобой тоже? — Что «тоже»? — Свободная любовь. — Ты хочешь привязаться ко мне? — Дазай слабо улыбался, ему было не сложно сказать то, что Чуя хочет услышать, но они ведь оба знают, что это будет неправда. — Я хочу знать наверняка, что ты не трахаешься со всеми подряд, пудря мне мозги, что это для тебя что-то особенное, — рыжий сказал это максимально топорно, буквально озвучив все свои мысли на этот счёт, из-за чего Осаму даже на секунду перестал улыбаться, понимая, что Чуя натура более ранимая. К тому же, он ещё не до конца осознал все её прелести, из-за чего ведёт себя импульсивно, — я хочу… просто хочу быть особенным. — Как ты думаешь, мой маленький убийца, насколько ты для меня особенный, если я ради тебя нарушил свой обет? Накахара молчит. А затем слегка улыбается и приближается к чужому плечу, обнимая Дазая и прижимаясь щекой к его щеке, сперва слегка чмокнув его. Обычно он привык быть такой ледышкой со всеми, хотя скорее рядом никогда не было подходящего человека, чтобы рядом с ним не бояться быть настоящим и открытым. Накахара сжимает шею брюнета несколько секунд, пока случайно не пробирается рукой к его тазу — Чуя страдал от переизбытка чувств, не зная, как их выразить более правильно, он хотел Дазая всего и полностью, внезапно и убедившись в том, что он здесь не просто так — не потому что у Осаму очередное увлечение. Внезапно он отпускает шею брюнета, а затем и плавно сползает с чужих колен, что Дазай и помог ему сделать, легко отпустив, не зная, что рыжий задумал. И вновь несколько удивился, когда увидел, как рыжий опустился меж его ног, став на колени, сразу же потянув ладони к краю его спортивных штанов. Скорее всего, на него так подействовала трава, ведь сегодня Накахара скурил чуть больше, нежели обычно, и это окончательно затуманило его мозг, если он стал довольно раскрепощённо вести себя — не как в прошлый раз, когда он боялся открыть лицо лишний раз, краснея из-за неожиданности и новизны всего процесса, даже стонать стеснялся, чувствуя себя непривычно странно. Сейчас такого не было — Чуя быстро приспускает край чёрных штанов Дазая, моментально прикасаясь к чужому члену сквозь ткань нижнего белья, двигая и сжимая его пальцами несколько раз, чтобы тот принял свой окончательный вид и размер, Накахара заранее скапливал слюну во рту, особо не отдавая себе отчёта в том, что он творит. Зато никто особо не возражал, потому останавливаться он не видел смысла, следом также опуская трусы и выпуская чужой член наружу. Накахара мнётся коленями на месте, пытаясь сесть на пятки удобнее, а затем прикасается к нему рукой, не особо медля — с первым движением руки, он тут же прикасается к чужой головке губами, слегка высунув язык, заставив Дазая прикрыть глаза на пару секунд и наблюдать не так пристально за движениями Накахары. С шумным дыханием Чуя аккуратно посасывает головку, проводя по ней языком довольно быстро и проворно, обводя по кругу несколько раз, также и лаская мельком уздечку, он чертовски сильно хотел сделать Дазаю приятно, сам даже не понимал откуда в нём такое внезапное желание угодить Осаму и удовлетворить его ещё больше. Словно отдать себя без остатка и отчёта своим действиям — любовь, и это всему объяснение. Поэтому он помогает себе рукой, пытаясь опуститься ниже и заглотить член больше, плотно сжимая губы в кольцо, обхватив ствол, также чувствуя языком каждую пульсирующую венку, издавая шумное мычание, и чувствуя, как собственное сердце вытворяет сумасшедшие движения из-за возбуждения. Дазай наблюдает сверху, мелко затягиваясь косяком, когда Чуя начинает ритмично двигать головой на его члене, ведь от ощущения его горячего мокрого рта, у парня самого сбивалось дыхание и затягиваться глубоко было сложно. Но рыжий чувствует вновь поддержку и ласку, когда чужие пальцы перебираются на его волосы, мелко поглаживая их, заправляя вновь за ухо, и придерживая челюсть. Почему-то это было так приятно, что рыжий старался усерднее, опускаясь головой ещё ниже, пока не ощущал свой предел, когда головка уже упиралась в горло. Только внезапно ощутил лёгкую нотку давления на затылке, хотя скорее Дазай пытался помогать ему, порой мелко вздыхая и слабо мыча от приятных ощущений чужого рта, у рыжего уже начинали мелко слезиться глаза от давления и некого прищура, который помогал ему сосредоточиться на движениях. Чуя также мычит, когда его слегка надавливают вперёд, и вызывает у Дазая даже тихий стон из-за вибрации в горле Накахары. Рыжий двигал головой быстро, сжимая пальцами чужой ствол у основания, иногда также проводя рукой по нему чуть выше, но всё также задерживаясь снизу. И Чуя не успевает сделать следующее движение, как его голову за подбородок аккуратно приподнимают выше, заставив оторваться от своего занятия и вновь подняться к Осаму на колени. Тот молчал пару секунд, следя за красным лицом рыжего, его мокрым от слюней подбородком, который он вытирал ладонь, как и глаза, которые наконец поймали стыд, полностью выдавая себя — ведь сосать кому-то ему ещё не приходилось. — Это было не обязательно, — кратко выдыхает Осаму, прежде чем пробраться ладонью к чужим джинсам сзади — обычно Дазай не выглядит, как человек, который пристаёт, словно ему вообще это не нравилось. — И это вместо спасибо? — слегка запыхавшись отвечает рыжий. — А ты рассчитывал на «спасибо»? Дазай слабо улыбнулся, давая Чуе понять, что по его правилам здесь вообще ничего не будет.

***

Ночью было спокойно. Удивительно, как Накахара так быстро привык к этому, ведь прежде он привык вечно находиться в холоде и крики мафии — она ему стала сниться своими холодными длинными коридорами, истошным криком мёртвых трупов и самыми червивыми взглядами умерших друзей и бывших коллег, Чуя знал, что этот ад не закончился. Те дни, когда он пропадал из жизни дома у Дазая будут навёрстаны вдвойне, когда он вернётся, и даже ощущение Дазая под боком не давало расслабиться — он же не будет рядом вечно, а это значит, что Накахара сам должен научиться самостоятельности и наконец разобраться со своей душой. Внезапно звонит телефон. И Чуя просыпается среди ночи, протягивая руку в сторону тумбы, но никак не может нащупать его — приходится подняться на месте с руки Осаму и открыть глаза в темноте, чтобы увидеть сверкающий фонарём звонящий телефон, и сразу взять его. — Да? — достаточно громко говорит рыжий охрипшим голосом. Почему ему решили позвонить среди ночи? — Извини, если разбудил, — знакомый голос босса, и зубы уже начинали скрипеть, когда рыжий громко вздыхает, продолжая слушать, — просто ты совсем пропал, на работе не появляешься, я не знал, когда звонить тебе. Ты что, решил нас бросить? — глупая шутка остаётся проигнорированной, из-за чего Мори решил перейти к сути, — можешь подъехать? — Прямо сейчас? — Дело серьёзное, не терпит отлагательств. — Найдите кого-нибудь другого, — внезапно рыжий захотел плюнуть ему в лицо, но удерживался всё того же вежливого тона. — Чуя, — голос мужчины внезапно зазвучал ласково, — с этим заданием не справится никто кроме тебя. — Я… — Чуя понимает, что хочет отказаться — но он так не хочет в будущем проблем со своим бывшим боссом, как Дазай сейчас, ведь за ним точно станут следить, а, возможно, и захотят убить, как предателя — может, Чуе удастся уйти безнаказанным, но он совершенно не знал, что будет делать. Приторговывать каннабисом, как Дазай? Висеть на шее у этого человека совершенно не хотелось, а ещё хотелось иметь хоть какие-то перспективы в будущем. Да, и в мафии их немало, но они слишком искалечили его душу, — ладно. Нам всё равно стоит поговорить. Пару секунд после конца разговора Чуя тупо пялился в сторону телефона, понимая, что его весёлый отпуск кончился, и всё счастье, радость и покой, что в нём находились пошли в далёкое пешее, ведь ему нужно вернуться на работу. Вернуться, чтобы покончить с ней — убить, как злейшего врага и освободиться от рабства мафии, но он до последнего боялся этого сражения, надеясь, что всё образуется как-то само собой. Но дорога возникает лишь под ногами идущего, и само собой ничего никогда не происходит, потому Накахара встал с места, думая, что должен начинать прямо сейчас. — Ты куда? — чужой голос за спиной заставляет рыжего отвлечься и сразу же развернуть голову к брюнету, что всё-таки проснулся. — Мне позвонили… — тихо выдыхает, а затем отводит взгляд в сторону, думая, что не вынесет этого взгляда прямо сейчас. И Дазай это чувствовал, он понимал, что Чуя испытывает — хотел помочь ему нести это бремя и не нагружать ещё больше, тихо глядя ему в спину, пока медленно не тянется к рыжему, аккуратно убирая в сторону часть его рыжих волос, чтобы мелко поцеловать в шею и тихо прошептать: — Будь осторожен. Он не хотел долгих проводов, долгих рассуждений и наставлений, что заставило бы Чую чувствовать, словно он уходит на всегда, а не на один день, так ещё и может не вернуться живым — без лишних слов и сожалений Дазай старался не переживать излишне, не передавая своего волнения Чуе также, давая ему понять — если Осаму спокоен, значит всё в порядке. Значит, ему тоже не стоит волноваться из-за этого.

***

Чуя не знал, что его ждёт сегодня вечером. Он испытывал на себе жесткий груз печальных ощущений и желания скрыться от всего мира — он нигде не может быть настоящим, а это так давило. Ведь покажись он на работе с хорошим настроением и огнями в глазах, его бы затоптали, глядели косо, желали уничтожить все его мелочи, что приносили счастье. И Накахара стал понимать, почему Дазай так любит природу: часто говорит о звёздах, рассматривая их на заднем дворе своего домика, выращивает много видов, любит, когда по утрам перед Чуей его целует солнце, тучи дарят им прохладу и дождь — они все были вечны и не поддавались уничтожению, что делало Осаму по-настоящему бессильным и свободным, ведь, как понял Чуя — истинная сила кроется именно в любви. Когда ты любишь — ты непобедим. И Чуя собирался выиграть этот последний бой с судьбой, когда он быстро шлёпал по городу — за горизонтом уже светало, и впервые за столь долгое время было всего лишь прохладно, но не шумно, ведь все люди ещё спали, и редкие машины проезжали мимо мафии. Зато молчание было звонким — не означало тишину и спокойствие, скорее стояло гробовым столбом похоронного настроения. Не к добру точно — и сердце у Чуи всё сильнее билось от переживаний и тяжести его доли. Почему-то именно сейчас он ожидал худшего, ещё и вспоминая недавний расклад Дазая — пускай Чуя и не верил в эзотерику, он верил Дазаю, а значит тот во всём прав. Открывая дверь в кабинет босса, Чуя выдыхает, решительно желая наконец стать на этот вечер вновь каменным и исполнительным, чтобы не усложнять себе жизнь ещё сильнее лишними переживаниями. — Доброе… утро? — Чуя не был уверен который сейчас конкретно час, но был уверен, что уже светает, а значит, сейчас определённо утро — и какого-то чёрта его решили позвать именно сейчас. Однако, заметно, что Мори самому такой ранний подъем не нравился, ведь вид у него крайне не собранный, волосы растрёпаны, да и одеться он не до конца успел. Молча шарил среди каких-то бумаг, выглядя слишком напряжённым, пока не зашёл Накахара. Мори — самый спокойный и добрый босс, кого знал Чуя, ведь тот никогда не отчитывал подчинённых, ни разу не орал ни на кого, сухо отдавая приказы, и даже когда злился выглядел не хладнокровно и убийственно — скорее с добрым выражением лица выказывал огромное сожаление, предполагая затем мирные санкции. Однако, в этот момент самому Накахаре показалось, что на него наорут, если он прямо сейчас объявит о прекращении своей деятельности. Но больше молчать он не мог, потому также решительно сжал кулаки, проходя в кабинет ближе к его столу. — Доброе, — наконец отзывается босс, а затем принимает более мирное выражение лица, примерно представляя предмет обсуждения, отчего напрягало молчание. Они оба и так всё понимали, — что это на тебе? — взгляд Мори устремился на маленькую заколку на волосах Чуи, из-за чего тот недовольно фыркает, моментально снимая её и кладя в карман на плаще. — Я убью любого, кого ты мне скажешь — но это последний раз, — тут же прямо и топорно отрезает рыжий, звуча бескомпромиссно и твёрдо — хотя Огай и так понимал, что Чуя делает ему одолжение по доброте душевной. — Что ж, это было ожидаемо. Он тихо перебирает очередные бумаги, и находит там досье убитого. — Я, честно говоря, не думал, что до такого дойдёт, — несколько секунд он вновь молчит, перебирая чужие фотографии, пока не остановился на одной из них, несколько секунд о чём-то размышляя, — это задание, я могу доверить лишь тебе. Я знаю, что никто кроме тебя с ним не справится. — Что нужно сделать? — нетерпеливо спрашивает рыжий и замечает, как медленно поднимается серьёзный и холодный взгляд босса, произнося: — Тебе придётся убить Дазая Осаму.